Туда и обратно. Глава VII

      
      Не откладывая на потом, Спицын сразу из переговорного пункта позвонил на дом старшему товароведу и изложил тому полученное распоряжение. Федор Терентьевич малость посетовал на превратности снабженческой участи, но в то же время заметил, что на сей раз судьба благосклонна к инженеру – возникший казус разрешился без запинок. Старичок, сославшись на неотложные дела, обещал подъехать на завод в пятнадцать тридцать, иначе никак не получится, тогда и вернет доверенность и накладные…
      Если признаться, то Валентин даже обрадовался шансу хоть на пару часов разредить чреду служебных обязанностей и опять стать частной фигурой. Да и отправиться сегодня восвояси, точнее в Ливны, выходило не с руки. День уже потерян, а ночевать неведомо где и неведомо как легкомысленно. Санька тоже согласился – выезжать следует завтра поутру, чтобы без спешки к вечеру доехать до орловской глубинки.
      К тому же представился благоприятный случай выполнить обещание Галингер – побывать на братской могиле и поклониться  жертвам нацистских палачей. Санька не возражал прокатиться до Вознесенского кладбища. Напарники развернули помятый туристический проспект, чуток поколдовали над картой города и выбрали короткий маршрут.
      Время к полудню, дала о себе знать утренняя сухомятка – в животах приятелей надсадно урчало. Заехали на Центральный рынок, машину оставили на вчерашнем месте возле пятьдесят третьего дома. Рыночная забегаловка встретила гулом нетрезвых голосов завсегдатаев, бочковое пиво из «крантиков» лилось рекой. Валентин не стал соблазнять водителя, хотя и хотелось сдуть ядреную пену над кружкой «Жигулевского. Суп харчо и жирные котлеты с гречневым гарниром запили двумя стаканами компота из сухофруктов. Одним словом, пообедали подходяще.
      На сытый желудок и ехать приятно. Да и «газик» не капризничал… Инженер попросил шофера тормознуть у стоящего в строительных лесах храма на Красноармейской. Случайный прохожий пояснил, что это памятник архитектуры – Казанско-Пятницкая церковь. Валентину приглянулся явный пример классицизма с полуколоннами по периметру. Дорога шла под уклон, двигались неторопливо, всматривались в перспективу проулков, опасаясь пропустить поворот к кладбищенским вратам.
      Но вот и выкрашенная известью арка ворот, сквозь раскидистые липовые кроны белесо проглядывает колоколенка с тонким шпилем – действующая Вознесенская церковь. Братская могила, согласно путеводителю, расположена на противоположной стороне погоста. Пришлось объезжать привольно раскинувшееся кладбище с западной стороны. За решетчатым цементным заборчиком – в ядовитой зелени утопают могильные кресты и неяркие надгробия советских времен. Пышные дореволюционные памятники, видимо, сгруппировались в центральной части у церкви.
      Кладбищенская ограда на очередном повороте внезапно прерывается, то ли фасонные секции закончились, то ли городской некрополь разросся и перешагнул прежнее цивильное ограждение. Впереди тупик, асфальтированная дорога замыкается невзрачной частной застройкой. Теперь стало понятно, вероятно, прессованный забор убрали с задачей архитектурно завершить территорию возле мемориального комплекса.
      Они покинули кабину автомобиля и подошли к распластанным бетонным ступеням, посредине которых на подиуме из полированного розоватого гранита лежит черная мраморная плита с четко-выгравированным построчным текстом:
      «Здесь захоронено
      130000
      советских граждан,
      зверски замученных
      немецко-фашистскими
      захватчиками,
      1941-1943»
      Вокруг обилие траурных венков из организаций города, лежат недавно принесенные розы и алые гвоздики.
      Валентин с Александром молча склонили головы над памятной плитой, погрузившись в сокровенные думы. Затем Валентин бегло изложил водителю предысторию мемориала, изложенной Фирой Марковной и дополненной прочитанной  статьей туристического  проспекта.
      До войны на территории нынешней городской больницы размещалась Школа младших командиров пограничных войск НКВД.  После оккупации Рославля в августе сорок первого года немцы организовали здесь транзитный лагерь военнопленных «ДУЛАГ-130». На протяжении двух лет в лагере содержалось не менее ста пятидесяти тысяч узников. Условия жизни пленных донельзя катастрофические. Люди умирали от голода, холода, болезней и расстрелов, смертность достигала  трех-четырех процентов в день. В зимние месяцы ежедневно умирало от четырехсот до шестисот человек. Трупы узников свозили в южную часть Вознесенского кладбища, где закапывали в специально прорытых рвах длиной до сорока метров, укладывая в ряды слоев. Чрезвычайной комиссией по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков было обнаружено на этой территории сорок семь массовых захоронений.  Сто  тридцать тысяч советских военнопленных навсегда остались лежать в рославльской земле.
      Суровым памятником безвременно погибшим советским солдатам, по воле судьбы оказавшимся в фашистском плену, предстает этот удивительный мемориал, размещенный на просторной кладбищенской аллее. Валентин в полной мере оценил неповторимость сооружения. На протяжении полутора сотни метров на зеленом газоне промеж мощеных плиткой дорожек длинной ломаной полосой тянутся  выбеленные бетонные блоки. На изломах линии массивная стена словно переворачивается, образуя перевитый серпантин. В нескольких местах тот обрывается – аллегория прерванной жизни. В начале конструкции, за подиумом с мраморной плитой две стелы. На ближней в форме менгира выбиты цифры «1941–1943». На следующей плоской наклонной плите строки Михаила Исаковского:
       
      «Куда б ни шел, ни ехал ты,
      Но здесь остановись,
      Могиле этой дорогой
      Всем сердцем поклонись…»
       
      Валентин с Санькой медленно бредут по гладкой тротуарной плитке, останавливаются в местах разрыва серпантина, оглядываются назад, восхищенные масштабами конструкции. У последнего разлома высится тесанный мегалит, на шершавой боковой поверхности ступенчатой лесенкой выбиты стихи:
       
      Я знаю, никакой моей вины           
      В том, что другие не пришли с войны,
      В том, что они – кто старше, кто моложе –
      Остались там, и не о том же речь,
      Что я их мог, но не сумел сберечь –
      Речь не о том, но все же, все же, все же...
       
      Под горестными словами рельефная имитация подписи Александра Трифоновича Твардовского.
      Вот так… И напарникам нечего сказать, нечего добавить к увиденному. Дойдя до окончания траурной аллеи, парни, испытывая неловкость, вызванную собственной житейской суетой и душевной праздностью, застыли в раздумьях. На них спустилось неуловимое  просветление, что требуется сделаться лучше, соответствовать памяти погибших сограждан.  Как живут теперь, так прозябать больше нельзя… Здорово бы измениться, только как?.. Постояв с минуту, не сговариваясь, приятели двинулись в обратную сторону. Уже не было желания разглядывать окружавшие мемориал надгробия, не хотелось подойти к затерявшейся среди густой зелени белесой церквушке.
      До половины четвертого оставалась еще уйма времени. Валентин считал расточительным провести эти полтора-два часа в тупом ожидании встречи со старшим товароведом. Желательно бы прокатиться до парка на кольце, пройтись по аллеям сквера, увидеть Памятник воинам Западного фронта – на пьедестале высится танк  Т-34. Туристический проспект информировал, что тридцать четверка установлена девятого мая шестьдесят восьмого года на том месте, где 25 сентября 1943 года состоялся первый митинг в честь освобождения Рославля от немецких оккупантов. Потом следовало бы  зайти в краеведческий музей, что рядом, через дорогу близ парка. Ну а затем… пройтись метров двести и полюбоваться панорамой бывшего Преображенского монастыря, основанного еще при Иване Грозном. А если повезет, то проникнуть на территорию обители и уж там детально рассмотреть старинные постройки.
      Но апатичный Санька заявил, что никуда больше не поедет, хватит, намотался. Но что поделать с нелюбознательным водителем.
      – Довези хотя бы обратно до центрально рынка. А рядом в парке культурно отдохнем на скамеечке. А хочешь, сходим в универмаг, может чего и прикупим, если понравится, – попросил Валентин в надежде, что самостоятельно, без водителя, дойдет до намеченных целей.
      – Так и быть, – согласился шофер и язвительно добавил. – Только сам ступай в парк сидеть на лавочке, – и завершил устало, – а как по мне, лучше полежать в кабинке на мягком сиденье, не выспался ни хрена, усну за рулем…
      Инженер согласился с водителем – пусть малый с часок продрыхнет, не беда, и подумал: «А Санька, видимо, надеется вечером уехать из города?.. Да, губа не дура… Только ни куда сегодня не двинемся, будем ночевать в Рославле».
      
      Оставив водителя сторожить «газик», Валентин за пять минут, в два броска, добрался до парка культуры и отдыха. Парень чуточку утомился и решил, как обещался Саньке, побездельничать на садовой скамейке, намереваясь только перевести дух и тронуться дальше. Но едва присел, в глазах возник мемориальный комплекс на Воскресенском кладбище, а вокруг него по бокам – ржавые кресты и серые под мрамор надгробья.
      На душе вдруг заскребли кошки, и сделалось тоскливо и одиноко. Пронесся рой смутных мыслей, пытавшихся зацепиться за нечто нужное, необходимое только тут.
      И Валентин вспомнил себя семнадцатилетним юнцом, оказавшимся на похоронах родного отца. Да-да, отца – не жившего с ними, ушедшего к другой, когда сыну исполнился годик. Валька, как ни странно, не знал этого человека, видел один раз, да и то не в полном обличье, а только брюки кофейного цвета с манжетами.
      Мальчик с бабушкой Ларой направились в клуб, по дороге с ними поравнялся  мужчина, говорил непонятные вещи, а затем быстро ушел вперед. Валька тогда еще карапуз, и, естественно, взор ребенка выхватил только бежевые штанины незнакомца и больше ничего. Бабушка потом рассказывала о той нечаянной встрече с отцом, который якобы обещал купить мальчишке гостинец, «но обманул подлец, трусливо скрылся».
      Траурная процессия завершалась. Близкие по одному подходили к гробу, прикасаясь губами к испещренному знаками венчику» на лбу усопшего, к иконке на погребальных пеленах. Иные же торопливо склоняли головы в скорбном почтении и неуклюже освобождали место другим. Валентина подтолкнули в спину и велели выполнить положенный ритуал. Парень согнулся над ликом покойного  и сделал вид,  что поцеловал бумажную полоску с письменами. Лик же мертвого не запечатлелся в памяти, осталась только одна таинственная бумажная лента.
      Затем чужие женщины в черном говорили участливые слова, обещая то ли поддержку, то ли иные блага, но Валька не слышал утешительниц, возобладало одно желание – скорей покинуть кладбище.
      На поминки они не пошли по понятной причине со стороны матери, а Валентину завтра предстоял выпускной экзамен по литературе. Спасительная отговорка – нельзя расслабляться в столь серьезный момент.
      Кстати, билет попался легкий, знакомые темы изо Льва Толстого и Маяковского. Только вот старый учитель со странным в родных краях именем Март стал придираться к выпускнику. Задавал каверзные вопросы, видимо, надеясь подловить бойкого ответчика. Этот Март Иванович в войну оказался в немецком плену и до майской Победы мучился в концентрационном лагере, чудом выжил. Говорят, что «органы» и по сей день не дают покоя бывшему узнику, периодически вызывают на собеседования, должно нет тому там полной веры. Валентин  на экзамене, разумеется, выкрутился, грамотно преодолел расставленные учителем рогатки, но затаил обиду на старика. Мол, чего тот взъелся?.. И вот теперь, по прошествии лет, на фоне содеянного нацистами ужаса, Валентин ровно задышал на Марта Ивановича, будто и не обижался на того вовсе.
      И еще запомнился шепот учительниц: «Вчера парень схоронил отца…» Но пятерку поставили не из жалости, никто из класса не читал больше Валентина.
      
      Валентин  оборвал не весть откуда накатившие воспоминания, усилием воле преодолел сковавшую тело ленивую усталость. Пора идти, но в душе пропал туристический зуд, однако не хотелось менять собственные планы. Через декоративные ворота с разлапистой вывеской «Парк» парень вышел на перекресток Советской и Пролетарской. Мигом сориентировался и подался в сторону открывшейся площади. Соблазнял вывесками местный ЦУМ, но глупо тратится на пустоту, да и продавать глаза, разглядывая убогий ассортимент товаров, лишняя трата времени. Окрашенный в цвет зари Ленин также не заслужил внимания инженера, да и стародавние застройки улицы уже не произвели первоначального впечатления. Город как город, таких на Руси не счесть.
      Шоссе прошло через заросшую кустарником пойму Становки, Валентин оказался у давно не беленных облупленных стен Спасо-Преображенского монастыря. Замшелые купола колокольни и храма оседлало серое воронье, истошным карканьем подменяя колокольный благовест. Запустелая обитель оставлена на потом. Парень поднялся на взгорок, повернув налево, увидел двухэтажное со стрельчатыми окнами здание городского музея. Но нет времени осматривать заветные фонды. Миновав кольцевую развязку, с противоположной стороны дороги парень увидал окрашенную ядовито-зеленой краской махину танка Т-34 на гранитном постаменте. Резво перейдя проезжую часть, Валентин обошел монумент кругом, внимание привлекли ярко красная звезда и цифры 321 на башне танка.  В описании туристического проспекта значилось, что боевая машина Т-34-85 установлена  честь освобождения города от фашистских захватчиков. Этот танк выпустили в 1944 году в Омске.
      Валентин посмотрел на часы, время двигалось неумолимо, вот что значит отмерять километры в чужом городе. Следовало поспешать. Чего доброго, Санька бросится на розыски инженера, и уж тогда, как пить дать, партнеры разомнутся и забестолковятся. Очертя голову Валентин заспешил к месту стоянки «газика». Проходя мимо врат заброшенной обители, парень дернул кованное старинное кольцо на входной калитке. Заперто намертво. Как жаль, что не удастся обозреть монастырское подворье, одно радует, что постройки не руинированы, вроде несчастной Успенской церкви. Бог даст, придет время, и монастырь и церковь возродятся, станут радовать людей неповторимой лепотой.
      
      Водитель поджидал попутчика, присев, покуривая, на подножку автомобиля. По недовольной Санькиной физиономии Спицын догадался, что мужик уже исчерпал терпение и намеривался выказать досаду. Валентин ткнул пальцем  в циферблат часов, добавив понятный каждому жест «о,кей» – время без пяти три, с запасом успевают скатать за документацией.
      Федор Терентьевич не заставил себя ждать, старший товаровед уже обретался в заводской проходной, подстерегая заполошных гостей, не давших покоя даже в выходной день.
      – Пошли, Валентин… – только и сказал, потянув парня за рукав в заводоуправление. Спицын нисколько не противился, а только радовался такой оперативности старика.
      Через полчаса счастливый инженер уже тормошил закемарившего водителя: 
      – Санек, свобода до завтрашнего утра! Бумаги в порядке, накладные и платежки чистые.  Теперь море по колено, уже ничего не держит в Рославле. Но поедем в Ливны, как и решено, завтра поутру, пораньше. Нужно основательно выспаться, неизвестно, как там еще сложится. Спешка, брат, знаешь, для чего нужна… Терентич с комендантшей гостиницы порешал, продлили еще ночку...
      Валентин неподдельно признателен старшему товароведу. Чудесный человек, Федор Терентьевич! Побольше бы таких отзывчивых производственников. Глядишь, и служебные обязанности  перейдут из разряда обязаловки в категорию приятных душе и сердцу дел. И выполнять порученною работу станешь с удовольствием, а не из-под палки. 
      Шофер собирался возроптать – не терпелось тому выехать исключительно сегодня, но Валентин непреклонно заявил:
      – Завтра тронемся с чистым сердцем, теперь спешить некуда. Ну а пока, дружище, отдыхаем, полный вечер впереди…
      
      Водитель скумекал, что в накладе не останется, да и намаявшаяся за день плоть требовала положенного отдыха. Мужик доволен и предлагает сгонять на давешний пруд, что в низине за первым поворотом, с устатку посидеть у водицы на вечерней зорьке. Шофер только  что разговаривал с заводчанами, загрузившими снасти в казенный «уазик», видно ребятки рыбачили «по-крупному». Братия хвалила давно зарыбленный заводом водоем, ставший весомым подспорьем заводской столовой.
      По уже проторенному маршруту, проехав плотину, не доезжая до жилого микрорайона, свернули на притоптанный пологий бережок. Огляделись… Взору открылась обширная панорама  усеянного рыболовами водоема. Нашлись и такие, предпочитавшие рыбачить с надувных лодок, определенно не бедный люди. Валентин с Санькой спустились к воде, в ноздри ударил прелый запах тины и освежеванной рыбы. Поодаль трое подростков орудуют закидушкой – толстая леска с цепочкой крючков сцеплена с длинным жгутом желтой резины. Снасть оборудована увесистым грузом – свинцовым голышом. Грузило ловко раскручивают и закидывают на середину пруда, следом пружиня растягивается эластичная резинка, а уж за той спешит леса, усеянная крючьями с насаженными червями. Когда снасть уйдет под воду, переметом проворно маневрируют, водя лесу взад-вперед. А можно для удобства принайтовить конец лески к короткому удилищу, снабдив специальной сигнализацией. У опытных рыбарей используется крохотный колокольчик или миниатюрная детская погремушка, у новичков  употребляется бельевая прищепка – и дешево, и сердито. Когда рыбка станет клевать или заглотит наживку, прищепка задергается, ну или раздастся звон колокольчика, или стрекот погремушки. Примитивные устройства, но рациональные…
      Инженер с шофером внимательно наблюдали за промыслом ребятишек. Но мальцам определенно не фартило, клев никудышный, рыба не шла. Недалеко по соседству такой же малолетний рыбачок шуровал самодельной из ветви орешника удочкой. Но пареньку также не везло, за прошедшее время пацан подсек только одного хилого пескарика – лакомство для котенка.
      Санька не стерпел, подошел к горемыке, взялся поучать. Мол, лучше закидывать снасть вдоль камышей, с протягом. Но и без поучений взрослого ясно как белый день – на этом месте ловцам сегодня однозначно не везет. 
      Ну, а как дела у остальных здешних рыболовов... Напарники прошлись вдоль берега и поравнялись с сидевшими на складных стульчиках мужиками пенсионного возраста. Уж те речные завсегдатаи прошли огни, воды и медные трубы. Дядек Бог не обидел мастерством по части рыбной ловли. Впрочем, и у ветеранов дела ни чем не лучше… Однако у хмурого седоусого дедка в брезентовой истертой сумке бил розовыми плавниками белый карась, грамм этак под триста. Да и еще рядышком проворно шевелясь, поблескивала чешуей, рыбешка помельче. И не мудрено, у «везунчика» помимо закидушки  наличествовал веер крутых наставных бамбуковых удилищ. Да и подкормкой дед не брезговал, судя по маслянистым кругам на воде… Видимо, дока, чего не скажешь о других рыбаках, иных даже с магазинными пластиковыми спиннингами. Хотя профану понятно – сегодня клева нет, хоть провались.
      Внезапно, усатый дед-мастак, у которого задержались наши попутчики, радостно воскликнул, указывая пальцем в небо. Четко по осевой линии пруда, рукой подать, пролетала здоровенная серо-белая птица, с длинным клювом и красным темечком. Журавль! Валентину раньше не доводилось видеть этих птиц, столь редкостных для родного края. А вот теперь воочию парень наблюдал горделивый полет этого мастодонта с двухметровым размахом крыльев, с длинно-предлинными шеей и ногами, вытянутыми в струнку. Что за красавец, что за прелесть – щедрый подарок природы путешественникам в этот субботний вечер!
      И тут до инженера дошло, что напарники заехали на западную оконечность России, час езды и начнется Белоруссия, а там недалеко и Литва, а значит и любимый Вильнюс. Эх, Вильнюс, благословенный город! Ворота Аушрос с темной ликом Остробрамской Божией Матерью в золоченом одеянии, почитаемой и католиками, и православными. Варварски лишенная навершия кряжистая башня Гедемина, с обзорной площадки открывается удивительная панорама старого города. Костел Петра и Павла с сонмом искусных скульптур и хрустальным «лебедем» – чудо ладьей под куполом. Хрупкая готическая Анна – каменное кружево, церковь, которую Наполеон хотел перенести в Париж. Не передать словами, как Валентин любил очутиться в ауре виленской старины, но и модерновые здания Оперы, Парламента, деловых кварталов не оставляли сердце равнодушным. Как упоительно наблюдать плавное течение Нериса, и даже маленькие юркие троллейбусы «Шкода» вызывали приступ ностальгии. В душе защемило, проснулось навязчивое желание окунуться в запах липового цвета на тенистых бульварах, пройтись по отполированной веками брусчатке средневековых улочек… Манило прикоснуться к холоду бронзовых поручней храмовых врат, вглядеться в потусторонние лики, представленные на картинах и изваяниях католических святых. Хотелось без остатка погрузиться в бурлящие звуки органа и охватывающий восторг невольно склоняет колена на генуфлекторий. А потом… покинуть собор с щемящей болью в груди, кротко понимая, что мир преходящ… И вспомнились прочитанная у Бунина фраза Бальмонта: «…ящерица ищет щемящих ощущений…» – тоска.
      Вот так величественный полет красавца журавля разбередил душу Валентина. Близятся дни, и клин печально курлыкающих журавлей потянется на юг, в теплые страны. И еще не наступила то пора, но больно сердцу представить прощальный полет этих гордых птиц. Вот так, «курлыкая», промелькнут и наши дни… И уже стоишь у кромки…
      Душный ком одиночества, даже скорбного гнета, обволакивал парня. Будь Валентин один, непременно бы пролил горькую слезу… и по собственной непутевой планиде, да и так... по общечеловеческой участи. И рефреном прозвучали в ушах Гамзатовские «Журавли» – «…Настанет день и с журавлиной стаей. Я поплыву…»
      
      Но хмарь скверного настроения внезапно развеяли веселые звуки детских голосов, шумливо гомонящих за пожелтевшими кустами рогоза. Ноги вынесли на пологий песчаный бережок, служивший пляжем для бойкой окрестной детворы. Ребятишки самозабвенно плескались в мелководном лягушатнике, взбитом до пены. Накупавшись до гусиной кожи, троица явных дошколят, сидя на корточках, кутались в накинутую на тельце одежонку. Согреются глупыши и опять полезут в уже стылую воду. На пригорке с проплешинами истоптанной травы-муравы парни постарше азартно гоняли футбольный мяч. Нашлась и парочка гавриков, уединяясь, цедили одной на двоих цигаркой. Легкий озерный бриз подхватил едкий запах дешевого курева. И тут раздался зычный женский окрик.
      – А вот поймаю, уши обоим надеру! Ишь, раскурились тут бесстыдники... Специально матери расскажу, пусть вздует как следует! 
      Мальцов сдуло как ветром.
      Хранительница подростковой непорочности, помимо трубного голоса, имела дразняще пышную фигуру и миловидное личико, не тронутое косметикой. Купальник в красный горошек нисколько не скрывал, а наоборот, подчеркивал аппетитное тело женщины. Груди, напоминавшие пятикилограммовые дыни «Колхозницы», готовы перелиться через вырез лифа, полные бедра и выступающий округлый живот вызывающе жаждали тактильного контакта. По виду лет сорока пяти, матрона располагала магнетической внешней харизмой, свойственной красоткам в гламурных журналах. Особ притягательных, но, увы, недоступных. Стало неловко пялить глаза на стати женщины, да и та уловила страждущий взор Валентина и улыбнулась парню чуть-чуть, словно невзначай. Товарки кокетки – троица дам бальзаковского возраста, уже нетерпеливо звали подругу. Устроившись на пляжных одеялах, приятельницы, принимая солнечные ванны, видимо, совмещали отдых с обсуждением насущных бабьих проблем.
      Медленно повернувшись, женщина, зазывно покачивая тяжелым задом, направилась к подругам. Утопающие в рыхлом песочке ноги, удерживало невидимое вервие, мешая отвергнуть неизвестного мужчину.
      Несмотря на бросающуюся в глаза разницу в летах, инженер явственно ощутил влечение к незнакомке. Парень не считал себя геронтофилом, но очарование зазывного тела «прелестной фемины», как выразился бы поэт серебряного века, даже бесчувственного истукана не оставит безучастным.
      – «Ах, какая женщина, ах, какая женщина – жаль, не моя...» – промелькнула огорченная мысль.
      И вдруг, словно почувствовав зазывные флюиды, излучаемые молодым человеком, дамочка оглянулась и выразительно покачала головой. Мол, извини – не судьба…
      И Валентин безотчетно кивнул в ответ, и даже рука дернулась в потуге на прощальный жест, но парень вовремя одумался и потупил потерянный взор.
      «Вот и разошлись, как в море корабли, два горьких одиночества», – с досадой подумал Спицын, по наитию сочтя женщину тоже несчастной. Но скорее обратное, у той семья, любящий муж, судя по ухоженности дамы, не чета Валентину – состоятельный человек.
      Парень развернулся и пошел прочь, подавляя в себе муторные позывы вожделения.
      
      И тут пришла на помощь ожидавшая в сторонке память, раскопав в глубине собственных недр пикантный случай, бывший у Валентина в далеком детстве.
      Однажды летом соседские ребята затеялись ловить рыбешку в окрестном пруду с помощью самодельных простеньких верш. Эти ловушки изготовлялись из тепловозных топливных фильтров, те, уже использованные, в избытке валялись на деповской свалке. Пронырливые пацаны наведывались туда и запасались пачками пластиковых сеточек размером в школьную тетрадку. Сетки сшивались медной проволокой в цилиндрическую вершу с горловиной в форме конуса с раструбом. Попав в недра верши, привлеченные хлебной приманкой, смоченной подсолнечным маслом, рыбки не умели выбраться наружу и становились добычей мальчишек. В этом деле Валька не отставал. Однако приходилось осторожничать, ставить вершу в одиночку, чтобы никто не подсмотрел и не украл улов. Встречались такие казусы... Потому ребята в течение дня проверяли потаенные места, благо пруд Янсон позволял разминуться и вершить задачу без свидетелей.  
      И вот Валентин, убедившись, что верша цела-целехонька, направился всхолмленным бережком  в сторону дома. И тут на другой стороне усынка раздался женский душераздирающий крик. Паренек испуганно застыл на месте. Открывшаяся невообразимая картина до глубины души потрясла мальчишку. Вдоль другого берега бежала, дико вереща, с ног до головы обнаженная женщина. Белое, как молоко, полное тело, словно магнит невообразимой силы, притягивало взоры мальца. Мотались, как кошелки, налитые груди тетки, колыхался мягкий живот, но непостижимо притягательный черный треугольник в паху затмевал остальное. Валька узнал голую тетеньку – то Зинаида, мать одноклассника Митьки, жившие в низах соседней улицы. Следом за голой фурией бежали незнакомые бабы, прося криком и жестами беглянку остановиться. Наконец, Зинаида выдохлась, дико огляделась округ, и горько зарыдав, подкошено упала на колени. Тетки обступили несчастную, пытались накинуть на плечи женщины то ли платок, то ли кофту, но та отталкивала протянутые руки, желая остаться нагой. Затем, встав в полный рост, вскинув голову, Зинаида громко закричала, но ветер уносил отрывистые, гневные слова. Хлопотуньи расступились, и Валька в неописуемой близи восхищенно почувствовал, осязал, обонял исходящую томительной негой женскую плоть. И тогда мальчик воспринял собственную мужскую сущность, и мир стал другим…
      Что до Зинаиды и окружавших баб – тем не до подростка, испытавшего инициацию. Да и не приметили того вовсе, так как собственные горести и заботы поглощали сполна. Общими усилиями тетки успокоили истеричную подругу, и та присела на услужливо подостланную тряпицу.  
      Потом объявился муж нагой беглянки, стал предлагать вошедшей в разум жене пакет с печеньем, и та угомонилась, склонив голову на подставленное плечо.
      Но Валька уже не наблюдал концовки дикого инцидента, парнишку больше страшил нагоняй матери за перепачканные штаны.
      Спицын усмехнулся казавшемуся сегодня забавному происшествию и уже с легким сердцем окликнул Саньку:
      – Поехали восвояси! – приблизясь пояснил. – Становится прохладно, еще не хватало летом простудиться…
      
      К заводской проходной добрались затемно, по пути заехав в универсам, затарились харчами на вечер и следующий день. Ясно как пень – чуть свет магазины не работают, пришлось бы друзьям на голодный желудок терпеть до восьми утра. Водитель пристроил «газик» в хвост пышущему жаром «МАЗу» с длинным кузовом, затянутым порыжелым брезентом.
      Само-собой разговорились с «хозяевами» длиномера – хохлами из Полтавы.
      Старший, плотно сбитый, заросший седой  трехдневной щетиной крепыш, этакий гриб-боровик, не хватало только для типажного обличья полотняной свитки и мерлушковой папахи – вылитый Тарас Бульба. Товарищ же тоже здоровяк, но малость уже в плечах, пострижен под чупчик, зато с вислыми усами под запорожца – сошел бы за Остапа, сына гоголевского героя. Звали бравых казаков Петро и Павло, верно в память первопрестольных апостолов.
      Валентин заметил одну забавную особенность в речи приезжих. Похожий на полковника Бульбу гуторил на трудно понятном наречии, перемежая густую украинскую мову с редкими русскими словами, суржик же усатого напарника в корне отличался, походил на говор знакомых инженера из Россоши. Да и между собой полтавчане общались на самобытной лингвистической смеси, правда, в лексиконе молодого превалировали уже украинский. Выходило, что пожилой в большей степени украинец, чем молодой земляк – или как это понимать... Странные эти хохлы, нет четких единых нормативов в вывороченном под польской властью общерусском языке. А вот мат, что у русских, что в той сторонке – одинаков, впрочем, логично – обсценная лексика возникла у единого прежде народа, еще в родоплеменном обществе. Инженер, разумеется, осознавал, что профан в языкознании – так… сиюминутные наблюдения. Да и преждевременно делать подобные обобщения.
      Скомканное по времени общение с тезками апостолов не выходило за рамки натянутой учтивости. Взаимно справились о расстоянии до родных палестин, о погодных условиях в каждом крае, о реке, протекающей в городе. Саньку беспокоили рыночные цены на мясную продукцию и разновидности сала, Валентина заинтересовала духовно-культурная жизнь Полтавы и чем дышит молодежь, казаки же любопытствовали об обилии яблочных садов (чай слышали о Мичурине) и выгодами жизни в Подмосковье, украинцы почему-то сочли, что наши «москали» обретаются возле первопрестольной.
      Кстати сказать, полтавчане, вопреки существующему предубеждению о хохлятском жлобстве, оказались ребятами открытыми и не прижимистыми. Для закрепления знакомства радушные водители предложили отведать запасенной перцовой горилки (с чубатым казаком на этикетке), уверяя, что такой в России нипочем не сыщешь – огонь водяра. И даже чуток закручинились, получив отказ. Валентин сказался желудочно-больным, Санька-умница мотивировал предстоящей завтра чуть свет дальней поездкой
      Инженер с водителем нарочно припозднились, поужинали на скорую руку, тем самым дав водителям «МАЗа» спокойно, без суеты обосноваться в гостиничном номере. Санька опять упорно отказался ночевать на мягкой койке в комфортных условиях с теплым сортиром. Мужик вновь предпочел прикорнуть калачиком на жесткой сидушке в холодной кабине Газика. Ну, как говорится, вольному воля. Минут с десяток погадали стоически – стоит ли ожидать передряг и каверз в дне завтрашнем и как избежать возможного в деле конфуза. Саньку того всерьез волновало – где лучше на трассе заправиться топливом и в какой забегаловке придется обедать. Валентин же тревожился – как там сложится в Ливнах, получится ли без проколов и ляпов выполнить задание руководства завода. Посетовав на судьбу-злодейку, напарники разошлись. Народная мудрость не зря утверждает, что утро вечера мудреней и что «толкач муку покажет».
      Спицын застал украинских хлопцев, допивавших хваленую огонь-горилку и, смакуя хмельное зелье, закусывающих вареной кукурузой. Масляно-желтые, истекающие соком ядреные початки, вне сомнения, сварганили жiнки шоферюг – хохлушки-хохотушки, снаряжая добытчиков в дорогу. Валентин даже представил тех домовитых хозяюшек – в колоритных национальных одеждах: сорочки-вышиванки с чрезмерно открытым лифом, голова обмотана ярким цветастым платком, на ногах остроносые черевички и непременно звонкое монисто на полной груди, переливающее цветами радуги. Одним словом – буйство красок на ядреных телах гарных «молодичек». Фантазии парня иссякли, едва полтавчанам стоило предложить тому отведать «качан кукурудзи». Валентин уступил, выбрал кургузый обломок, уведомив, якобы сыт по горло и уже ничего не влезет… Конечно, похвалил угощенье, а как иначе, люди к нему с открытым сердцем. По правде, Спицына удивляла искренняя любовь украинцев к этому непритязательному кушанью. Кукурузный початок, сваренный в соленой воде, да еще круто сдобренный крупчатой солью – что проще и архаичней... А вот упертые хохлы считают то блюдо не блюдо – разлюбезной едой. И верно, потом только пальчики облизывают… Видимо, каждому народу положены специфичные заморочки, русаки вот любят корку черного хлеба, натертую чесноком с солью – и ничего, едят и нахваливают…
      Спустя четверть часа хлопцы захрапели, да так громко, аж со свистом, словно истые запорожцы разлеглись в курене по лавкам.
      Инженер, как ни силился, не смог сразу заснуть. Забытью мешал то ли несусветный храп подвыпивших казаков, то ли круглая луна беззастенчиво глядела в широченные окна, то ли урчали проносившиеся рядом на торной дороге автомобили. Но, пожалуй, по обыкновению изнывала душа, мятущаяся из-за неопределенности и в дне предстоящем, да и по жизни. Спицын по мере оставшихся сил успокаивал собственную хандру: «Ведь, что ни говори, завтра возвращаемся домой, пик поездки пройден, вызывающий ужас непомерный груз бухты с кабелем не стал насущной проблемой.
      
      Раннее утро встретило туманом и колкой моросью. По-осеннему холодное, неприветливое... Даже розовое марево зари восходящего солнца не пробилось сквозь пелену скопившейся в атмосфере сырости. Разомлевшая от неги сна плоть жаждала опять нырнуть в тепло нагретой постели. И спать, спать, спать…
      Санька, удрученный ранней побудкой, нещадно чертыхался, клял себя и напарника за уступку, что не выехали вечером:
      – Торчим как дураки в долбаном Рославле. Уже к Орлу бы подъехали… Нет, видите ли, интеллигенция изволила заночевать в облупленном мотеле на драной перине. – Да, на поверку получалось, водила еще тот фантазер…
      Валентин, сделав вид, что не расслышал обличительные тирады шофера, принялся успокаивать мужика. Инженер приводил разумные доводы в пользу дневной поездки, а не блужданий в слепой ночной тьме, так и шею запросто свернешь. Главный же козырь в том, что удалось выспаться, не превратиться в чумных сомнамбул на потеху честному народу.
      Наконец, водитель утихомирился, разложил причиндалы по местам и уже беззлобно позвал инженера садиться в кабину: 
      – Поехали, что ли, Валентин Батькович. Время дорого, нечего тут цацкаться с херней... По дороге определимся, как дальше быть… – Санька суеверно перекрестился, заводя машину. – Ну с Богом, поехали!
      Валентин внутренне поддержал призыв водителя, подумав: «Вот и славно, вот и ладненько! Благо, что ничто уже не держит тут – руки развязаны».
      Плавно тронулись, оставляя позади двухэтажную проходную, а с той и Автоагрегатный завод,  по старому – Автозапчасть.
      Грузовик не капризничал. Без лихости выкатили на Мичуринскую, и уж затем шофер поддал газку. Набирая скорость, проплыли мимо краснокирпичного интерната для увечных деток, следом, убыстряясь, замелькали заспанные частные домовладения. Сбавив темп, повернули на Смоленскую, потом очутились под кронами разлапистых лип Советской – город и не думал просыпаться. В одиночестве проехали рынок, место облюбованной вчера стоянки, длинный дом с цветастым панно – виды старого Рославля. Обогнув дышащий сырость сквер, тормознули на светофоре главной площади. Нарядный архитектурный ансамбль которой не тронул сердце Валентина, – уже не до того… Выехали на финишную прямую – улицу Ленина. Справа спиной – памятник вождю, слева чертоги дворянского собрания, потом пошли обезличенные для постороннего старорежимные особняки, сошедшие на невзыскательный частный сектор. С ходу миновали городскую доминанту – выцветшую церковь Рождества Богородицы. За которой Санек позволил себе разогнать «газик» и с ходу проскочить городские предместья.
      Прощай, славный город Рославль, прощай, как видно – навсегда! Больше сюда инженера Спицына сдобным калачом не загнать, как начальство не злобствуй. Ибо, как гласит третий закон Ньютона: «Для каждого действия существует равное и противоположное противодействие».