Проклятые - Cursed. Ночь I

Проклятые / Cursed. Ночь I. http://proza.ru/2026/03/08/1737

Рейтинг: 18+/NC-17. Не забудьте прочитать аннотацию, если вы еще этого не сделали! http://proza.ru/2025/12/20/36

Кошмар I
Мemеnto Vivere

Вы когда-нибудь совершали ошибки, пускающие корни настолько глубоко, что каждый день становится невыносим? Мысли дробятся осколками, тело никак не унимается, сновидения мучают ровно до тех пор, пока не выныриваешь из них в мрачную реальность. И все ради того, чтобы бы бесцельно смотреть в одну точку. Именно это однажды и случилось со мной …

***
Выжженным на сетчатке клеймом, в памяти вспыхивает воспоминание о самом злополучном моменте моей жизни, роковом дне, возведшим непреодолимую стену между прошлым и будущим.
Духота… Сентябрь дышит в затылок провожая приятеля Августа. Воздух сделался влажным и тяжелым. Небесный свинец не пытался рассеиваться, а солнце бессильно билось о густую пелену туч, лишь затем, чтобы снова затеряться в сером одеяле. Отчаянно цепляюсь за ускользающее воспоминание, впитывая каждую деталь: запах прибитой травы, холодеющее дыхание ветра, еле заметные капли дождя на коже и разумеется – силуэт родного дома, оплота безопасности в неприветливом мире. Моё хрупкое камерное счастье, кое может запросто просочиться сквозь пальцы, если не знать, как его удержать.
Двадцать три цикла я топтал землю, возводя фундамент для будущего, но впереди маячил последний год учебы, который я смогу провести вместе с Хелен.
Лени, так я нежно звал её…
В кармане хранилось кольцо – символ разделенных с нею чувств, подарить которое намеревался по возвращению. Визит к родным казался короткой остановкой перед началом взрослой жизни. Да и не заехать я попросту не смог бы.
Разум туманен, но не все следы стёрты…
Ловко перескакиваю ступени крыльца, направляя руку к звонку, но дверь отворяется раньше – оттуда выпрыгивает мать, в чьих глазах вспыхивает немалое удивление.
— Сынок? Это ты? Это правда ты? Почему не предупредил о приезде?
— Хотел сделать сюрприз и не стал звонить заранее. Я… мне нужно о многом тебе рассказать.
Надо было…
— Боже, что-то случилось? Неужели в беду попал? — осекаясь, она переводит взор ниже. — И, откуда здесь эти ребятишки?
— О чем ты? Какие...
Точно… тогда…
По обе стороны от меня возникли близнецы – мальчик с девочкой, лет двенадцати, словно фокусники, выбравшиеся из тени. Они обхватили мои ладони мертвенно-прохладными руками, отдаленно напоминающими лапки енотов, жадно стиснувших добычу. Воздух сотрясала едва уловимая тревога, а их неподвижный, стеклянный взгляд таил нечто нечестивое, спрятанное в самой глубине зрачков. Невинные, несколько неестественные выражения лиц – надежные маски, вызывающие леденящий дискомфорт. Да – они не располагали к симпатии. Совершенно не располагали к симпатии. Но разве можно ожидать неприятностей от детей? Тем более, мать смотрела на них с бесконечной добротой, являющейся ее ахиллесовой пятой.
Еще как можно…
Они назвались новыми соседями – только въехали. Фургон на обочине, в чьем чреве до сих пор пылились привезенные вещи, был тому безмолвным свидетелем. Дети жаловались на отъезд родителей и скуку пустого дома, потому напрашивались к нам. Так, вкрадчивые голоса близнецов обрезали нить начавшегося разговора, заставив мир вращаться вокруг них.
— Бедные малютки, — вздохнула мать. — Оставили вас одних в первый день... Заходите скорее, а то к вечеру совсем похолодает.
— Не… вп… — слова застряли в горле, превратившись в обломки фраз.
— Входите, я сейчас приготовлю что-нибудь, да и Ноа, своего сынишку, предупрежу о гостях!
— Мы не голодны, — отозвалась девочка, Лили.
— И-именно так, — подхватил брат, Бельф. — А нам действительно можно войти?
— Ну разумеется!
Холод хлынул за порог вместе с ними. Я чувствовал, как судьба выносила приговор, пока каждый их шаг по половицам отзывался ударом судейского молотка. Матушка, добрая душа... никогда не умела отказывать в помощи.
Никогда…
Дети переглянулись и с ехидными ухмылками двинулись в зал, где по-хозяйски устроились на полу, втянув моего брата в бесконечные партии "Уно". Семья суетилась вокруг них, с фанатизмом заведенных кукол, лишенных воли, совершенно позабыв, что это наша первая встреча спустя годы. Хотелось выкрикнуть: "Я вернулся, я здесь… рядом…", но голос исчез, а тело совсем не поддавалось. Исключительно мне они оставили ясность сознания. Чтобы все видел. Чтобы осознавал.
И все ради одного…
Бельф подкрался бесшумно, с ловкостью подобной змее и приступил нашептывать коварный план:
— Краткий пересказ твоей семейной драмы, братец: либо вы с мамашей навсегда забудете о младшем, либо ты придешь к нам, на добровольных началах. Мы можем порешить дело и без тебя, но нам приятнее наблюдать за насекомым добровольно летящем к раскалённой лампочке. Помнишь, вы сами впустили нас и отныне мы можем проникнуть сюда в любо-ое время. А потому изволь решить сей вопрос до полуночи, часики быстро тикают.
Разве у меня был выбор…?
Полночь незаметно приближалась. Ступор, напоминающий сонный паралич, немного отпустил, позволив сдвинуться с места. Родные продолжали находиться в тягучем анабиозе и разбудить их никак не получалось. Тогда я обнял Ноа так крепко, как только смог.
— Расти большим, — прошептал я, целуя его в лоб. — Присмотри за мамой.
Отрадно знать, что он хотя бы останется не один…, надеюсь, эти твари сдержат слово.
Последний оплот безопасности...
Уже совсем скоро мне на собственной шкуре доведется узнать, каково это – оказаться в объятиях Дьявола. Пожалуй, если не хочешь услышать ужасающий ответ, не задавай подобный вопрос. Двое существ в обличье детей ждут в своей обители, смакуя каждую секунду моего промедления.
На улице почти ничего не видно. Свет из двери соседского дома манил, эской удильщика в темной бездне. Шаг за шагом, подавляя дрожь в конечностях, я приближался к своей голгофе. Вдох, выдох, вдох, выдох и еще раз. Дверь заботливо отперта. Мило. Пора заходить. Тишина внутри настолько плотная, что ее можно и коснуться. В центре коридора, чуть дальше от единственной горящей люстры, стояли они. Тут не было никого кроме нас и порхающих под лампой пылинок.
Близнецы выплыли из полумрака, и вновь схватили меня за руки. Хватка была такой сильной, будто сама смерть обрела пальцы. Теперь им не было нужды притворяться. Здесь, на своей территории, они – хищники, открывшие все карты. Впервые удалось разглядеть их глаза по-настоящему: вместо белков — мутные склеры цвета гнилой вишни, пронизанные темными пульсирующими капиллярами; зрачки — бесформенные кляксы чернил. У Лили слева не было роговицы, а у Бельфа же в правом теснилось сразу два зрачка, словно один он украл у сестры. Холод стекал по затылку, обрывками донося до меня ужасы происходящего.
А ведь я многого не успел…
Их шепот лип к коже невидимой паутиной:
— Хороший мальчик, сам пришёл. — вымолвила Лили.
— Мы уж думали идти за твоим братцем, но кролик на удивление оказался сообразительным.
— Я...
Тело окаменело и, по их немому приказу, я послушно опустился на колени.
— Надеюсь, ты станешь ценным приобретением для нашей ба-альшой семьи, — съязвил Бельф.
Его холодные губы коснулись моей шеи, а затем с наслаждением начали вытягивать жизнь. Смертельное онемение поползло от кончиков пальцев прямо к моему сердцу. Каждый вздох превращался в сдавленный крик, намереваясь стать последним. Тени сгущались, обволакивая мою обмякшую оболочку, а голоса детей доносились весьма расплывчато.
Они не дали толком попрощаться…
— Ооо, посмотри-ка на него, Бельф, кроличек почти обескролен. Стоит разбудить водилу, пусть пакует "груз".
— Быстро мы справились. Не зря сами пошли, вместо дилетантов.
— Точно, точно... Чую скоро будет весело…
Рано или поздно, любой допускает ошибку: большую ли маленькую. Иногда каждый день или единожды. Даже один необдуманный поступок может перевернуть всё. Было ли правильным приезжать сегодня к семье? А принимать предложение странных детей? Или же, приняв его – я проиграл вдвойне? Боюсь, узнать об этом никогда не получится. Медленно пролистываю воспоминания об прошедшем дне и с болью принимаю тот факт, что вот он – мой финальный аккорд. Свет почти угас… Пора засыпать…

***
Мысли дробятся осколками, тело никак не унимается, сновидения мучают ровно до тех пор, пока не выныриваю из них в мрак незнакомой комнаты, чтобы бесцельно смотреть в одну точку. Я до сих пор блуждаю в бесконечном наваждении, превратившемся в персональную вечность. И все же, сон мой никогда не был так крепок…

Ночь I
Посмертие

Сверлю глазами потолок, боюсь, если попытаюсь отвести взгляд, то сотру роговицу о шероховатую побелку. Нависающая пустота отвечать не собиралась, а сновидение постепенно устремлялось прочь, оставляя неприятное послевкусие. Где я? Сознание расплывалось масляным пятном на воде, пытаясь зацепиться за острые края действительности. Беспорядочно озираюсь по сторонам, но довольно скоро зрение возвращает четкие очертания.
Крохотное помещение старательно пыталось душить, сдавливая высокими стенами. Даже зажатая между ними кровать у окна, наглухо задернутого шторами, умудрялась вызывать легкую клаустрофобию. Массивный гардероб высился над душой точно надгробный камень, а поодаль сверкало винтажное ростовое зеркало, чей блеск здесь казался весьма неуместным. Справа от него виднелась неприметная тумбочка, еще правее – дверь. Стены из темного древесного массива, пропитанные чужими историями, были не настолько черны чтобы скрыть очертания углов, но и недостаточно ярки, чтобы здесь царил душевный покой. Меньше этого тесного ящика мог быть лишь чулан под лестницей.

***
Я продолжал плыть в вязком полусонном состоянии. Кончики пальцев с трудом шевелились, как и ноги, наполовину лишенные чувствительности. Вопреки этому, у меня получилось дотянуться до занавесок и сдвинуть их в сторону. Лунное сияние мгновенно проникло в комнату, вынуждая прикрыть глаза. В его свете кожа казалась восковой, с отчетливым желтовато-зеленым отливом. Ногти налились пронзительной синевой, и не от того, что находились в ледяной воде. Что со мной? Дрожь прошивает позвоночник. Начинаю ощупывать лицо, спускаюсь к шее. Пальцы задевают два аккуратных, крохотных шрама с левой стороны, именно там, куда укусил Бельф – подарок, сохранившийся на память. Двигаюсь ниже. В груди тихо. Не чувствую ни пульса, ни биения сердца – одна глубочайшая тишина расползалась по внутренностям ледяной плесенью. Дразнящий отблеск зеркала вдалеке снова вынуждал обратить на себя внимание, зазывая в глубины запыленного отражения. Пожалуй, кроме него тут больше некому рассказать о случившемся… или точнее показать.
Опускаю ступни на пол, где их тотчас обволакивает мертвенный холод досок. Цепляясь за стену, тащу едва отзывчивое тело к напольному винтажу, но на полпути ноги предательски подкашиваются. Падаю, тотчас превращаясь в марионетку с оборванными нитями. Сейчас оно оказалось прямо передо мной, пускай и не самым удачным способом. В изображении – незнакомец: синеватые круги у глаз, фиолетовые контуры губ, очи… они мутные, подернутые дымкой и с вертикальными кошачьими зрачками. Взор мертвеца. Приподнял губу: зубы прежние, человеческие – небольшая деталь, оставшаяся от прошлого, как и вьющиеся русые волосы, роднившие меня с близнецами. На мгновение я даже поверил в нашу кровную связь. Вот и все изменения, что я смог заметить.
Таков он – новый образ, натянутый поверх старого. Мертвая плоть, заключившая внутри себя прежнюю личность, чей голос невозможно было уловить сквозь надежную оболочку извращенной личины. Никто не услышит оттуда отчаянный крик – даже я… А кто теперь этот "Я"? Разве этот вопрос хотел задать? И без прелюдий понято кто. Машинально вытер накатившиеся слезы – сухо. Эти уставшие глаза более не способны плакать... Прости Ноа, прости мама, надеюсь, в вашей памяти сохранятся воспоминания о самой лучшей части меня, медленно увядающей в безвестности…

***
Снаружи зашелестели чьи-то шаги и резко замерли у самого порога. Со скрежетом, похожим на стон, деревянная дверь ожила, но тот, кто стоял за ней – медлил, нагнетая саспенс, а затем, в комнату влетел вихрь неестественной живости, облеченный в форму маленькой девочки. Волосы цвета спелого ячменя мягко ложились на ее плечи, две пряди, перехваченные красными бантами, задорно торчали в стороны прямо над заостренными ушами. В своем бордовом болеро, белоснежном платье с каскадом воланов и черными туфельками она одновременно напоминала балерину, сбежавшую из старой музыкальной шкатулки и фарфоровую куклу с неживым взглядом. Лили. Палач, что вместе с Бельфом оборвала нить моей жизни, превратив ее в декорацию для чудовищной игры, в которую меня вынудили играть. Прошлое фантомной болью отзывалось в груди, но оно осталось там, в мире живых, а я здесь – в лакированной тюрьме, насквозь пропитанный оцепенением.
— Давно проснулся? — ее уголки губ чуть приподнялись.
Горло сковало спазмом при попытке ответить. Я – рыба, выброшенная на берег: ни звука, ни глотка воздуха. Беспомощность накрывает волной, челюсть судорожно начинает дрожать, а веки нервно подрагивать.
— Что такое? Не можешь и слова вымолвить? — склоняет голову набок. — Все в порядке, малютка, не о чем беспокоится. Немного практики и звуки получится приручить. Говорят, новенькие быстро привыкают к мысли, что их легкие – лишний груз. И ты не станешь исключением.
Приподняв корпус, я оперся спиной на стену.
— Не… дышу…, — выталкиваю вместе с остатками несуществующего тепла.
— Все верно! — ее лицо озарилось восторженным блеском. — Помню довелось учить другого братика. Давно-о дело было… Он настолько искренне пытался заплакать... Не стоит расстраивать сестренку, хорошо? Я внимательно слежу за твоим прелестным личиком. — с устрашением прозвучала Лили — А сейчас, давай-ка попробуем тебе помочь. — теперь наоборот, с налётом заботы.
Паника парализует меня, но она уже рядом. Ее мягкие, прохладные ладони обхватывают мои щеки, слегка потряхивая.
— Во-от та-ак. Видишь, совсем несложно. И немного напряги животик. Попробуй самостоятельно.
Это было обучение? Или насмешка? Ее прикосновение странным образом притупляет иглы тревоги, оставляя в одиночестве смирение. Не дышу. Как же так… Но нужно попытаться… говорить.
— К… Где я?
— Ты дома, братик.
Тяжело сполна осознать весь ужас данных слов.
— Рада, что мы быстро поладили! Вижу, ты ещё плохо двигаешься, но тебе должно хватить сил, чтобы добраться до столовой. Не на сестрёнкином же горбу кататься? Так что будь лапочкой: помой ручки в ванной – она через коридор, а потом спускайся к нам. Всем не терпится познакомиться с тобой! От ванной налево, потом вниз по лестнице – не заблудишься. Имей в виду, сейчас мы находимся в западном крыле. В самом же сердце дома находится трапезная. Двинешься от нее на юг – упрешься в пустой холл, а на севере встретишь уютненький сад!
Вскользь подмечаю странное – в зеркале отражаюсь лишь я один.
— Заметил, да? Жду не дождусь, когда и твое тело полностью изменится. Любуйся собой, пока есть возможность. — ехидно высказала она. — Хорошо хоть одежду сохранили, а то пришлось бы давать слугам невыполнимую задачу по пошиву новой в короткий срок. Но все еще впереди! Пожалуй, на этом представление окончено – оставляю тебя наедине в личной комнатке! … Искренне надеюсь, что здешний холод не успел стать для братика невыносимым. — уходя пробурчала себе под нос.
— Н… Но…
***
Я не отрывал взгляда от приоткрытой двери, не в силах поверить в произошедшее. Медлю, цепляюсь за каждую секунду, зная, что перед смертью не надышишься… Ха… перед смертью, да? Вовремя спохватился. Но от того, что я буду здесь сидеть, ничего не изменится, верно? Собрав остатки воли, встаю и направляюсь к выходу – внизу заждалась семья.
До ванной рукой подать, но вот зеркалом она обделена, и причина напрашивается сама. А коридоры… они кажутся бесконечными, наспех вырванными из чужого кошмара. Половицы стонут под ногами, жалуясь на мой вес, приглушенный свет бьет по вискам, а мертвая тишина оказывается вполне осязаемой. Прислоняюсь ухом к стене: там, внутри массива, слышится еле уловимое копошение, довольно жуткое и бесформенное.
В конце дальнего коридора мелькает тень – одно мгновение – и снова пустота. Сглатываю несуществующий ком в горле и иду подальше отсюда, к светящемуся окну, озарявшему путь полуночным сиянием.

***
Заблудился... Но в таком странном месте даже ошибки кажутся частью некоего замысла: петляя, коридор вывел к лестнице в трапезной. Передо мной раскинулся просторный зал, залитый призрачным серебром. Огромные окна, с распахнутыми шторами, обнажали черноту неба, превращая стену в гигантскую витрину. Луна медленно прощупывала каждый дюйм пространства, пытаясь выведать тайны, сокрытые в доме, а за стеклом, в объятиях ночи, надрывно стрекотали цикады, чей колючий звон вгрызался в тишину. Две зеркальные лестницы, точно костяные объятия, сходились внизу у круглого эркера. Там, в вечном карауле, застыло чучело гризли – могучий страж, встречающий каждого, кто дерзнет приблизиться к саду.
Я стоял наверху со стороны окон, возле выхода на балкон. Эркер окружали пилястры, подобно безмолвным атлантам, подпирающие потолок. Посередине зала, прямо над овальным столом, свисала массивная люстра похожая на застывший водоворот света. Стены дышали тяжелым лоском окружая несколько внутренних окон с портфенетрами, более известными как французские балконы. Между ними висели картины с золочеными рамами, а дальше в глубине поблёскивали ещё две лестницы с дверью между ними.
Спускаюсь. Все еще взволнован. Ноги дрожат, а эхо шагов непристойно разносится по трапезной, нарушая привычную тишину. Пальцы крепко сжимают перила – последнюю опору в мире, который перестал быть моим. Финальная ступенька – и вот я направляюсь к обеденному столу, способный принять десятерых, но сейчас за ним сидело семеро. Два стула пустовали, а третий был отодвинут, ненавязчиво предлагая мне присесть. Прямо напротив него находилась Лили, еле сдерживающаяся, чтобы не заговорить. Терпение это держалось недолго.
— Заплутал маленько? — произнесла она со змеиной усмешкой. — Не беда. Иди скорее к нам, а то на тебе лица нет. Садись давай, коли ноги держат… Мы то почти откушали.
Присаживаюсь. Лили продолжает буравить взглядом.
— Ну, как тебе наша обитель, братик?
— Ба… Басараб… оценил бы… по достоин-ству, — неумело выдавил из себя.
— О, неужели? — она картинно вскинула брови. — Наш дом скромнее средневекового замка, но сравнение мне льстит… А портрет его висит прямо у меня над камином, между прочим. Печально, что не голова. — произнесла девчушка с неожиданной досадой. — Хватило ж наглости, сравнить с нами жалкого человечишку… Хотя можно ли от людей ожидать иного?
— Значит, вы не… родствен-ники?
— А ты надеялся? Пф… Картину завещал дедушка. А подарки нужно чтить, какими бы они ни были.
На минуту беседу прервала двойная дверь, со скрежетом распахнувшаяся вдалеке.

***
— Да я вовремя! — выкрикнул Бельф, переступив порог. — На самом интересном поспел!
Перекошенная ухмылка, зачесанные назад короткие волосы, прячущиеся под восьмиклинкой, лазурный безрукавный свитер и ладонь, методично почесывающая живот под неряшливо заправленной светлой рубашкой. Завершали образ: чёрные штаны с туфлями – так он и явился. Лили дождалась, пока брат плюхнется рядом, чтобы продолжить.
— Нас двоих ты уже знаешь, — опершись на стол она повела рукой по часовой. — Руфус – наш отец, средний брат Вельз, сестра Асма, матушка Астер… и дядя с тетей: Акеди и Мам;. Теперь мы твоя семья. Запомни, братик, мы – это всё, что у тебя осталось.
— П-приятно… познако-миться, — мой голос надломился. — А меня зо-вут…
Лили драматично поперхнулась.
— Да никак тебя не зовут. Рано ещё, — обрезала она мою речь.
— В смы-сле ни…
Бельф ударил кулаком по столу. Тяжелый гул, похожий на погребальный колокол, заставил посуду вздрогнуть. Все притихли. Он перехватил слово.
— Не стоит тебе лепетать о прошлом, братец. Считай, не было его. Имени кстати тоже. Надеюсь, повторять не придется?
Я не знал, что сказать. Просто молчал.
— Вот и славно. Обживись тут побольше. Подрастешь – и имя найдется, — подвёл он.
Девчонка снова ухватилась за своё:
— Изволь наконец присоединиться к ужину, а то еда пропадет, почем зря.
Верно подмечено, чувствую себя слабо. Передо мной лежал стейк, сочащийся темным соком, и бокал с густой багровой жидкостью. На минуту закрыл глаза. Отныне я один из них, и как бы себя не чувствовал, не стоило выдавать настоящие эмоции. Выбор был сделан давно – ещё до трапезной, до пробуждения в спальне. Еще в тот самый день, отдаливший меня от настоящих родных. Типичная цепочка причин и последствий. Имеет ли смысл сопротивляться сейчас? Внутри борются две силы, но сильнейшая ведёт меня. Беру в руки нож с вилкой. Приступаю нарезать… кровавый стейк.

***
Не сводя глаз, Лили выждала паузу и продолжила.
— Разве тебе не интересно, из чего он?
Слова прозвучали, когда первая вилка замерла у моих губ. Я не хотел знать. Глотнул. Слюна мгновенно заполнила рот, инстинкты среагировали быстрее, чем разум успел осознать происходящее. Ломтик сразу исчез внутри.
— Молодчинка! — просияла Лили. — Давай еще один за сестренку, и семь за остальных!
Донимать меня – её новое занятие? Безвкусно. На миг остановившись, решаю спросить почему.
— Скоро ощущения вернутся. Потерпи пару дней..., — она задумчиво почесала нос. — И старайся резать помельче. Пока клыки не прорезались и челюсть не окрепла – жевать будет тяжко.
И правда нелегко жуется. Стоп, что?
— Клы-ки? У меня всё на… месте.
— Нээ…, — прошамкал Бельф с набитым ртом. — Эт сейчас такх. Падажжи пар дней, они и выпдут.
Отрезаю очередной кусочек. В голове пульсирует мысль: я точно не в себе. Преспокойно сижу за столом с чудовищами и обсуждаю типичные для них будни.
— Слышь, — Бельф уставился на меня. — Тэбе как, намана есть задм наперет?
— О чем… речь?
— Я канеш не знаю наврняка, но ты не всегда был лефшшой, а?
Посмотрел на свои руки. Вилка в правой, нож в левой… Раньше всё было иначе. Я даже не заметил, насколько тело перестроилось, вывернулось наизнанку.
— Значт, угадал, — проглотил он остаток. — Теперь здесь на одного уникального больше! Я стра-ашно польщён тем, насколько сильно мы повязаны, — брат тронул кулаком правую грудь. — Аж сердце прыгает! Но не обольщайся. Поскольку семья тебя приняла, — веди себя прилично. Любой торчащий гвоздь забивают по самую шляпку. Был тут у нас один казус… — Бельф мельком глянул на безмолвного Вельза. — Да весь вышел. В общем, можешь обращаться к нам с сестрой, мы для тебя открытый фолиант. Хоть я и не люблю играть в няньки, но твоя мордашка мне по душе, так что окажу услугу, коль придется. Не бросать же на произвол своего опарыша?
— То есть ты мне… и брат, и отец? — начал получше выговаривать.
— Ха! Технически — да. Но у нас всё просто: старшинство по силе крови, то есть — по времени трансформации.
Бельф перевел внимание на полутень в дальнем углу стола.
— На худой конец, обратись к Акеди, местному заморышу. Старпёр запоёт хоть с кем, что в его положении со-овсем не удивительно. Или можешь… — он запнулся. — Хотя не, беседа с Асмой – пустая затея. Пташка опять начнет проявлять бунтарскую сущность. Не то, чтобы это было плохо, но уж очень она любит забивать голову всяким мусором новооперившимся. Всюду сует свой клюв, куда не просят, и, что не менее прискорбно – порой позволяет себе слабость, именуемую жалостью. В нашем роду презираются подобные девиации, но увы — в семье не без урода.
Внезапно раздался звон упавших столовых приборов, прервавший разоткровенничавшегося Бельфа.
— Я не голодна.
Бросив короткую фразу, Асма решила покинуть помещение, дядя молча последовал ее примеру. Тогда мать семейства, доселе хранившая молчание, крикнула вслед уходящей дочери:
— Дорогая, брат лишь поведал истину! Пора бы выказать достоинство, подобающее твоему имени, а не сбегать из-за стола проявляя малодушие!
Акеди же, Астер не удостоила и взглядом. Иногда безразличие куда страшнее ненависти. Интересно, замечает ли его здесь хоть кто-то? Бельф, сделал вид, что не обратил внимания на демарш и прокашлявшись, вернул власть над моментом.
— Кхм, кхм… Надеюсь, ты уловил суть, братец – многого от тебя не требуется. Держись паинькой – и все будет тип-топ. Capiche?
— А у меня… есть выбор?
Малой ехидно улыбнулся.
— Быстро смекаешь. Так что учись, вдыхай окружение всеми порами! Попытайся стать частью этого места, как оно хочет стать твоей! Позволь ему пропитать каждую клеточку твоего тела! И – добро пожаловать в семью!  — Бельф поднялся, поправляя кепку. — А с меня на сегодня достаточно, побалакали да хватит – я к себе, устал от бесконечного трёпа. Покеда!
Он ушёл. Вот тебе и близнецы: настолько похожие и разные одновременно. Никто не посмел перечить ему. Каждый держал язык за зубами. Все сидели неподвижно, с видом восковых фигур в музее ужасов.
Передо мной остался бокал. В глубине багряной жидкости плавали два кубика льда. Следовало начать именно с него, а не бросаться на основное "блюдо", но уже не суть важно. Пора попробовать.
— Миленько! — Лили возникла у правого плеча, словно всегда там стояла.
Я вздрогнул, несколько капель из хрусталя плеснули на пол. Кровь неестественно потекла по паркету и юркнула в щель закрытого люка.
— Куда смотришь? Я здесь! — щелкнула пальцами прямо перед моим носом.
— Железный люк…, что там?
— Обычная, канализация, не бери в голову. Лучше пей давай. Кровь в твоих жилах густеет без "топлива" и быстро остановится, коли не будешь питаться. Потому сейчас твое лицо выглядит здоровее! Никогда не забывай про еду. – простое правило, не находишь? Но не отвлекаю более. У тебя впереди мно-ого дел. — она наклонилась к моему уху. — Следуй совету братика или осмотрись в доме. Здесь довольно занятных вещей. Только в подвал ни-ни — мы сами отведем туда позже. И даже не пытайся сбежать. Были ранее птички – то шейку свернут, то сразу в пропасть. Хотя, ты и не сможешь. — Лили стала еще тише. — Коли глупости какие решишь с собой совершить, то наш уговорчик тут же аннулируется и сам знаешь, за кем мы явимся.
На этом она, необъяснимым образом, растворилась в воздухе черным росчерком дыма. Умело у нее вышло задеть за живое… Залпом осушаю бокал, ощущая, как по жилам разливается чуждое тепло. Покидаю почти опустевший стол – здесь мне больше нечего делать.

***
Выхожу в сад "подышать" ночным воздухом в надежде отогнать напряжение. Здание обступало дивный клочок земли с трех сторон, но давящей тесноты не возникало. Пространство дышало собственным пустынным спокойствием. В центре застыла округлая беседка, чьи ажурные тени, танцевали на растущих рядом цветах под силой холодного лунного сияния. Белёсые и лазурные ликорисы хаотично рассыпа;лись по земле, но каждый тянул хрупкие лепестки вдаль – к увядшему стволу, повинуясь немому приказу. Иссушенное древо возвышалось у самого края обрыва, лениво протягивая корни к бурлящей стихии – бледный страж, застывший на границе миров. Там внизу, волны яростно дробились о скалы, вспарывая темноту взбешённой пеной. Океан был беспокоен, он рокотал, скрывая правду, о которой живым знать не положено. Однако, таких здесь не сыскать. Лунная дорожка дрожала на воде натянутой струной, и всего на миг мне померещилось, что эта бездна еще не раз позовет к себе.
— Яблоня, — тихо прозвучал за спиной голос, шелестом опавшей листвы.
Не дав мне времени обернуться, незнакомец сам шагнул навстречу. Бесшумно подкрадываться здесь в порядке вещей? Им оказался дядя Акеди, наряженный в серую юкату с едва различимым узором. Она была запахана слева направо и перехвачена широким темным поясом, а на ногах его находились обычные, слегка изношенные сандалии. Руки венчали темные когти, а лицо, не сильно старое, но и не молодое, хранило печать глубокого шрама, тянувшегося от уха к губам. Правая мочка была рваной, а в черных волосах, собранных в небольшой хвост, густо проступала седина. Что ни говори – поздновато его обратили.
— Это яблоня, — вторил он, не сводя глаз с мертвого дерева. — Не трудно заметить, дни ее давно прошли…
— Проводите аналогию? —перебил я дядю.
Его губы тронула тонкая, печальная улыбка.
— Хм… а вы не просты. Тогда позвольте сразу поинтересоваться — как у вас получилось?
Мои губы хранили молчание в ожидании ясности. Он продолжил.
— Когда мне впервые довелось вкусить человеческую плоть, я колебался, но вы… вы другое дело, накормили внутреннего зверя без промедления.
— Думаю, каждый, кто колеблется…, рано или поздно — проигрывает. Я предпочел иной путь… Да и кажется – организм под это заранее перестроен.
— Истинно, ваши тело и разум приспособлены, но нравственность все еще никуда не делась… пока еще. Неужели вам так легко отбросить человечность? Легко отдать контроль хищной натуре? Переступить порог жизни и смерти?
— Мы уже не люди, — отрезал я. — Какой смысл играть в лицемера? Не лучше ли поскорее… примерить новую кожу, чем наивно цепляться за… призрак прошлого?
Тут Акеди резко бросил взгляд на балкон второго этажа, возле которого я был, когда спускался в трапезную. В ту минуту мне показалось, что прозвучал еле уловимый звук закрывающихся дверей. Он простоял неподвижно несколько секунд, а потом развернулся обратно, положив ладонь на моё плечо. Его когти осторожно задели ткань.
— Вы правы. Ничто не изменит монстров снаружи, но то, кто останется внутри, зависит лишь от нас. Не стану давить, но… попробуйте искусство. Оно может стать мостом, удерживающим тень того, кем вы когда-то были. Даже Асма не оставила свои кисти.
— Хорошо…, — слова соскользнули прежде, чем я их осознал. — А что вы сделали близнецам? Почему они недоброжелательны к вам? — отчасти бестактный вопрос, но его невозможно было не задать.
Дядя призадумался, его взор несколько затуманился.
— Не стоит засорять этим голову.
— И все же. — настаивал я на своем.
Почесав лоб, он выдержал небольшую паузу.
— Эти дети злятся не на нас. Двойняшки в ярости от того, что они — другие. Им претит сама мысль, что у нас была жизнь. Дети родились в проклятом мире и не знают иного солнца, кроме луны. Единственное, что они умеют в совершенстве — причинять боль. Не ждите от них любви, потому что никто не в силах изменить их...
— Не очень похоже на счастливую семью?
— Верно. Но мы с Асмой птицы высокого полета, — он убрал руку. — Не бойтесь за нас. Близнецы лишний раз воздух сотрясают, но перейти черту они не посмеют. В доме Руфус — господин, он не любит вмешиваться, но знает, где предел, да и сам я за себя постоять смогу. А обидные слова… они не ранят того, чей дух крепок. Надеюсь, вы тоже не окажетесь исключением…
— Зачем тогда поспешно покинули стол?
— А зачем сидеть за ним если тарелка пуста и нет подходящего собеседника?
— И то верно.
— А сейчас, не изволите ли оставить меня?
Кивнув головой, неспешно направляюсь к дому, затем останавливаюсь у самой кромки сада и решаю обернуться:
— Дядя. В прошлом… я писал стихи.
Акеди замер. Его взгляд стал теплее.
— Не только вы, — ответил он, возвращаясь к созерцанию горизонта.
Легкий ветер ласкал хрупкие цветы, заботливо лелея их, пока одинокий самурай задумчиво сторожил улыбающуюся Луну.

***
По возвращении, поместье встретило меня неприветливой пустотой. Пустые глазницы рыцарских доспехов проводили меня подозрительным взглядом, когда я миновал лестницу. Не исчезало ощущение, что у дома есть своя воля и что он наблюдает за каждым моим шагом. Окружение наводило на мысль, что кроме семьи здесь не существовало никого: ни захудалого слуги, ни даже тени дворецкого. Чувства пытались уверить меня в этом, ненадежные и способные подвести. Неспеша осмотрел зал по новой. По углам от двери в дальней стороне ютились небольшие круглые столики с вазами, рядом – уютные скамьи с мягкими сиденьями; возле которых лениво отсчитывали время напольные часы с маятником. Но не они притягивали внимание. Мой взор лицезрел упущенную ранее деталь: прямо над дверью висело колоссальное полотно – зимний сад с той самой яблоней. От картины веяло осязаемым холодом и рождалось чувство, что даже иней проступает в реальность сквозь краски. Внезапно сознание начало путаться, но приходящее ощущение быстро отступило, будто его и не было.
Языком голодного зверя ковровая дорожка тянулась мимо двери вверх по лестнице, и я шел прямо в его пасть, но Вельз с Мам; внезапно преградили путь. Они встали как вкопанные, два стража у ворот в преисподнюю. Оба были в темных перчатках, скрывающих когти. Видимо, когтей не было у меня, да и близнецов. На вид брат — несколько младше, при условии, что подобное замечание вообще уместно среди нас. Он уставился всепожирающими глазами, обрамленными болезненной бледностью. Его волосы отличались от моих исключительно рыжим оттенком, а в довесок шли редкие веснушки на щеках и переносице. Нижнюю половину лица скрывала черная тканевая маска, а на плече темнела татуировка: два коралловых уробороса, вцепившихся друг другу в хвосты – символ бесконечного, зловещего цикла, живущий собственной жизнью. Смоляного цвета безрукавка с капюшоном, серые бриджи и простые кроссовки завершали образ.
Тетя держалась с вызывающим достоинством, балансируя на грани вульгарности. Кожа цвета сандала, гладко выбритая голова, возвышающаяся над нами с Вельзом почти на половину, длинные золотые серьги и массивное ожерелье, сияющие на фоне сапфировой рубашки с глубоким декольте. Почти черная обтягивающая юбка с высоким разрезом и торчащей из нее ногой, а также темные туфли на каблуках – были дополнительной изюминкой ее образа. Разношерстная семейка, что не думай. Ее взгляд, не менее голодный и пронзительный, оценивающе скользнул по мне, и она едва заметно кивнула брату, мол – "ну, что скажешь"? Вельз слегка прищурился; за маской угадывалась улыбка. Он протянул ко мне руку – зазывая вглубь восточного крыла, где, по всей видимости, располагались спальни взрослых, но момент прервал нарастающий шум из холла.
Мы вышли на балкон, нависающий над ним. Успеваю заметить закругленные лестницы по сторонам, уходящие вниз, очередные напольные часы и кучу зашторенных окон, выстроившихся у главной двери, как легионеры вокруг центуриона. Где-то подо мной журчал фонтан, но звук тонул в приближающемся грохоте — снизу доносились крики и звуки бьющегося фарфора. Постепенно сквозь хаос начали различаться слова:
— Ну сколько можно лезть под ноги, выродок?! — голос Бельфа вибрировал от ярости.
— П-п-прос… — заикался кто-то внизу.
Парень, предположительно лет семнадцати, в ливрее слуги и с темными волосами до плеч, ползком пятился спиной к двери, сметая все на своем пути. Вельз нахмурился, но вмешиваться не стал. Мам; взяла его под руку и, кажется, это самую малость успокоило брата. Мне же оставалось лишь наблюдать. Бельф впечатал бедолагу в дверной косяк, схватив за шиворот и продолжил причитать.
— В прошлый раз ты чуть не утопил мою сестру! Теперь смеешь путаться под ногами! Заруби себе на носу: ни один слуга не должен появляться перед хозяевами без разрешения! Понял?!
— Я… п-п…
— Завали варежку! П-п… Ф-ф…
— Довольно! — властный голос Руфуса, оборвал расправу.
Бельф нехотя разжал пальцы, инцидент угас, но не без яда напоследок.
— Запомни паскуда, тварь! Ошибешься еще хоть раз — мигом окажешься за нашим столом. И уж поверь — не в качестве гостя. — он отпустил бедолагу.
— С-с-пас…
— Иди, пока дают, шваль…
С видом испуганной крысы, сверкнувшей хвостом, парень мгновенно испарился в тенях.
— Ну даешь, братик, — из ниоткуда возникла Лили. — Показал, кто здесь хозяин!
— Дедушка гордился бы мной. — осклабился Бельф.
Они стояли там довольные собой, когда на сцену не вышел новый игрок.
— Какие чудесные детки… — раздался вкрадчивый голос Астер, там же внизу. — Но вам пора в библиотеку, мои сладкие. Идите к мамочке, я провожу вас к книгам…
Близнецы наконец исчезли, а в холле снова воцарился покой. Пора вновь перевести взгляд на второй этаж. Вельз, наблюдавший за сценой, с облегчением прикрыл глаза и снова протянул ко мне руку. Его жест был безмолвным призывом следовать за ним. Тогда же вернулось и помутнение, заставшее ранее в трапезной. Я… почти вытянул свою в ответ, внемля внутреннему голосу. Таково ли мое желание? Но прежде, чем руки соприкоснулись, вмешалась Асма…

***
Сестра вцепилась в мою ладонь с неожиданной силой и увела меня прочь. Мы настолько стремительно неслись по коридорам, что даже стены превратились в смазанные полосы, а ее длинный рубиновый шарф вилял с игривостью собачьего хвоста.
Ворвавшись в спальню, соседствующую с моей, Асма разжала пальцы. Она резко обернулась, и в глазах у нее вспыхнул холодный гнев.
— Что ты творишь?! — голос сестры сорвался на свистящий шепот.
— Пытаюсь стать частью декораций, — огрызнулся я, потирая запястье. — Вливаюсь в коллектив.
Я точно именно это хотел сказать?
— Задумайся хоть на миг над тем, куда и зачем они тебя звали!
— Полагаю, — желали устроить незабываемую первую ночь, в лучших традициях семейного склепа.
— Вот как…, — прозвучало достаточно тихо, словно из нее выпустили воздух. — А я надеялась, что в тебе зиждется хоть капля сопротивления, что ты не станешь относится к данному кошмару, будто происходящее здесь – норма. Еще и эти любители инцеста… — брезгливо дернула плечом. — Благо, проклятые бесплодны, хоть в этом природа над нами сжалилась.
— Капля сопротивления? Много ли ты обо мне знаешь?
Она замолчала, и в комнате воцарилась тяжелая пауза.
— Сегодня я уберегла тебя. Посмотрим, надолго ли хватит твоей удачливости. Впрочем, после трапезной мне всё стало ясно.
— Заранее приговор мне выносишь? — подошел к ней на шаг ближе. — Вдруг на деле я лучше, чем кажусь?
— Охотно верю, — в ее голосе прорезался горький скепсис.
— Значит, для тебя я настолько… негодяй?
— А разве нет? Тогда объясни мне — почему?
— Я уже говорил Акеди: нет смысла сражаться с ветряными мельницами, если ты… сам — часть ветра.
— Но некоторые продолжают бороться…
— Заметно. Близнецы просто в восторге от твоей "борьбы".
Она окинула меня взглядом, в котором не было ярости – одно лишь бесконечное, вымораживающее презрение. Так смотрят на предателя или на покойника, который еще не понял, что мертв.
— Думаешь, они тебе друзья?
— Ну, у мелких весьма скверный характер, не стану лукавить. Да и оказался из-за них... По крайней мере теперь мы плывем в одной лодке, по одну сторону черты.
— Обживись немного, — она отвернулась, — и от твоего "мы" не останется даже пепла. Останется ли вообще тот, кто сможет это осознать?
Асма отошла к открытой балконной двери. Её комната тонула в густом полумраке, изрезанном косыми лезвиями лунного света. Занавески бились на ветру, точно бесплотные призраки, пытающиеся сорваться с крючков. Посреди спальни стоял мольберт. Холст на нем был изорван когтями, а разлитые краски темными лужами запеклись на полу – немой крик о чьем-то дне, закончившемся катастрофой. Зеркала здесь не было, но в данном беспорядке выделялась большая двуспальная кровать, намек на иную степень одиночества.
Когда я подошел к Асме, вглядываясь в профиль – тяжелое ощущение в груди почти развеялось. Мы казались ровесниками, но в ней чувствовалось едва различимое старшинство или усталость. Лицо бледнее остальных. Возможно, она намеренно недоедала, истощая себя. Ветер играл ее каштановыми кудрями, прихваченными гофре, а крошечная родинка под левой губой ловила бледный отблеск, точно застывшая слеза. В белом платье-водолазке, сером кардигане и парусиновых туфлях, она казалась хрупкой, неуместной для дома, творческой натурой. Ссориться с ней сейчас казалось особенно неправильным.
— Прости, — произнес я тихо, и слово прозвучало чужеродно в окружающей тишине. — Не хочу ссориться, тем более в первый день. На меня… навалилось слишком много. Обычное оправдание, понимаю…
— Видел Вельза? — ее вопрос прозвучал резко и с долей волнения.
— Что…?
— Однажды он был ярким пылающим солнцем, переполняемый энергией… А что до настоящего? Он принял свою тьму без боя, сложил оружие. Посмотри, во что он превратился, от же него почти ничего не осталось... Хочешь стать подобным ему? Бледной тенью прежнего себя?
— Я не знаю, Асма. Просто не хочу создавать проблем или… чтобы их создавали мне. Прошлого не вернуть, как ни старайся.
— Сегодня у тебя вышло пройтись по краю пропасти, но что будешь делать завтра?
Она посмотрела на меня, и я увидел ее глаза: вместо клякс зрачки напоминали странные, распустившиеся цветы. Такие были только у нее.
— С каждой ночью безумие здесь густеет подобно крови в бокале. То, что довелось увидеть сегодня — небольшая рябь на поверхности. Даже не вершина айсберга…
Она запнулась, и фраза рассыпалась, не успев обрести форму.
— Сколько бы веков ни прошло, это место не станет святым. Мы в яме, которая перемалывает кости вместе с душами. Никто здесь не выйдет на свет целым. Мы обречены тонуть в бездонных пучинах отчаяния, и единственный вопрос кроется в том: кто из нас захлебнется последним…

***
Мы стояли плечом к плечу. Сестра всматривалась в черную стену леса, а где-то на севере море тяжко дышало, пытаясь заглушить ее горькую исповедь.
— Получается, та картина в комнате… — я нарушил тишину, стараясь говорить ровно. — Её растерзал дикий зверь или сие жест современного искусства?
— Много ли ты смыслишь в подобных вещах? — не оборачиваясь, спросила она.
— По крайней мере, очевидное подмечаю.
— Неудачная работа, не более. И… я несколько потеряла контроль...
— Понимаю.
Смена темы вытянула ее из оцепенения. Она чуть расслабила плечи.
— Получается, все полотна в поместье — твои?
— Если бы. Ни одна из моих картин не завершена.
Я невольно задался вопросом: сколько еще холстов пали жертвой "потери контроля"?
— Муза покинула? — поспешил спросить, пока мог.
— Считай, что так. Не люблю говорить об этом.
Асма отвлеклась и медленно приподняла голову, подставила лицо бледным лучам.
— Знаешь, иногда я думаю о всяких глупостях. Подобны мысли помогают расслабиться.
— Например?
— Луна невероятно далеко… Даже оттуда, отраженный свет умудряется заливать землю холодным серебром. Но всё, что творится в этих стенах не имеет к ней отношения. Кто она – безразличный странник или безмолвный надсмотрщик? Как и поместье, она неизменна… как и эта нескончаемая ночь.
— В каком смысле?
— Силой данного места… мы заперты здесь в вечных сумерках. Попытаться покинуть дом можно через парадный вход или шагнув в пропасть – прямиком в забвение. А стоит уйти в лес — и не заметишь здания, вновь выросшего пред тобой, точно мираж.
— Неужто тут некая версия карманного бермудского треугольника? — я попытался усмехнуться, но губы остались холодными.
— Что-то вроде. Однако не все здесь подвержено неизменности. Нашу природу никакой силой не обманешь. Начнет клонить в сон – сляжешь там же, где стоишь. Поэтому часы здесь повсюду. До шести утра нам желательно быть в постели.
— Получается, ванную лучше посетить заранее… пока на массу не надавил.
Сестра еле заметно усмехнулась, но тут же ее лицо омрачила тревога.
— Ванную? Нас моют слуги, в период летаргии. И за порядком в поместье следят они же.
Меня передернуло. Мысль о том, что чьи-то руки касаются моего неподвижного тела, была не из приятных.
— Слуги… купают нас во время сна? Мы настолько крепко спим?
— Крепче, чем можно вообразить. Хотя при истинной опасности мы пробуждаемся. Например, когда Лили очнулась, выскользнув в наполненную ванну.
— Из-за Натаниэля… Парень из холла, знаешь его?
— Некоторых знаю. Я не стала очевидцем произошедшего, но уверена — это был он. Всего год назад его речь была совершенно нормальной.
— Пацан начал заикаться из-за…
— Моих младших брата с сестрой.
— Твоих? Неужто вы кровная родня?
Тема отнюдь не располагала к обсуждению в первое знакомство, но то ли от одиночества, то ли от желания излить душу Асма не могла смолчать, секрет торопился вырваться наружу.
— К сожалению такова истина. Мы прямые потомки Руфуса и Астер. Я – первенец. Близнецы же родились мертвыми. Наш дед пожертвовал всем ради вечности рода, и Владыка исполнил его просьбу даже для них. Мы все прокляты, но участь Лили и Бельфа страшнее. Он забрал их тела… а спустя долгие века вернул. Представь, что чувствовала мать. Столетия неизвестности – и вот ей уже не важно, что за существа к ней вернулись. Достаточно находится рядом с ними. А отец – его душа загадочнее ночи… Близнецам почти все сходит с рук. Да – я старше по роду, но они получили проклятие напрямую. Не получится с уверенностью сказать, чья они семья на самом деле…
Ее лицо дрогнуло, но слеза так и не сорвалась – глаза мертвецов умеют лишь смотреть.
— Хватит о них, — Асма резко оборвала саму себя. — Давай сменим тему. — настаивала она, намеренно лишая шанса узнать подробности.

***
Долгий разговор о пустяках сделал ее лицо немного светлее – два раненых зверя, понемногу зализывали друг другу раны в этом таинстве для двоих. Но идиллию прервал звон. Из глубин дома неслось многослойное биение десятков часов. Механизмы слились в гулкую какофонию, напоминая каждому о своём присутствии. А затем наступила тишина, обманчивая и выжидающая.
— Тебе пора. Не забыл? Стоит поторопиться.
— Забудешь такое... Расскажи напоследок одно: почему нельзя в подвал?
Она посмотрела на меня потускневшим, почти прозрачным взглядом.
— Там всё и ничто одновременно. Рождение и смерть. Тайна, к которой не стоит рваться сразу. У тебя впереди целая вечность, Лиам. Иди. Однажды дом сам заговорит. — Асма запнулась. — Можно я буду называть тебя Лиам? Только между нами. Без имени совсем плохо, не находишь?
— Разве что, между нами, — кивнул в ответ.
— Благодарю… Постарайся не потерять себя…, брат.

***
Я ушел. Тяжко осознавать, что в любой семье свои трещины, будь ты человек или его тень. Всегда найдутся те, кто старается обходить неприятности стороной, и те, кто упивается чужой скорбью. Загвоздка в том, что не ясно куда в конечном счете приведет дорога. Асма посеяла во мне сомнение – крошечное, но живучее. И всё же, сейчас моё решение оставалось прежним. Ясно одно: многие скелеты придётся находить самому, и не всегда все будет даваться легко…
Выйдя в коридор, слева замечаю промелькнувший силуэт Вельза. Согбенный и высушенный, он скользнул в проем своей комнаты, напоминая полутруп. Что сделала с ним Мам;? Хотелось мысленно произнести: куда уж хуже, чем было? Настолько изможденным он выглядел.
Первые сутки, проведенные в обличье существа, ведомого жаждой и тайнами остались позади. В последний раз вглядываюсь в оковы вечной ночи и приземляюсь на кровать. Глаза снова упираются в потолок, будто намертво приклеенные к нему. Закрываю лицо ладонью, и тяжелый, летаргический сон уносит меня туда, где мне больше не суждено оказаться – подальше от этой прекрасной тюрьмы, которая навсегда останется таковой… Тем временем, «айсберг» продолжал таять.

Холодным взглядом Луна
светит на одинокую яблоню,
вместе мы мерзнем в ночи.

© Copyright: Алекс Мортис, 2026
Свидетельство о публикации №226030801737