Дерево

 Она переехала в небольшую однокомнатную квартиру поближе к работе, хоть ремонт закончить там не успела. В спальню закинула матрац – этого ей хватит, чтобы дождаться понедельника, в который рабочие соберут мебель – и, захлопнув дверь, вышла на улицу. Разобрать вещи она ещё успеет: душа требовала прогулки, танцев и джаза в наушниках. А в соседнем квартале она влюбилась.

 Он был болен, наверное поэтому от него и избавились, но оттенок его листьев завораживал. У него был треснут горшок, долго он бы не прожил, и она забрала его домой.

 Говарду досталось почётное место на подоконнике. Может, женщине только казалось, но в квартире сын стал чувствовать себя увереннее. Распушился павлином, опустил на хозяйку свой надменный взгляд и подумал, как бы незаметно зацвести. А она была и не против. Серые пустые стены душили её, Говард же радовал глаз. Она никогда прежде не имела цветов, сын быстро стал её гордостью.

 Скоро выяснив, что Говард относится к роду диффенбахий, узнав, чем цветок болен, она начала его лечить. Он был послушен, все указания выполнял с должным рвением и шёл на поправку. На следующих выходных она пересадила его в новый большой горшок с узорами. Говард к нему пару дней присматривался и в итоге прижился.

 Они оба тяжело переносили время разлуки. Женщина уходила на работу в семь утра, а возвращалась домой лишь вечером, всегда уставшая, замученная. Она была клерком, офисным планктоном в договорном отделе. Она запомнилась коллегам своей пунктуальностью и любовью к ярким цветам. Купленная в торговом центре серая футболка стала первой спокойной одеждой.

 Но перед футболкой у неё появился Боб, околдовавший своими иголками. Она купила этот кактус в том же торговом центре. Он оставался совсем один на прилавке: всех братьев и сестёр уже выкупили. Добрая женщина не хотела оставлять плаксивого малютку одного и забрала в свой приют.

 Новая футболка показалась ей удобнее, чем остальные у неё имеющиеся. Сразу же, как подловила себя на этой мысли, она поделилась ею со своими подопечными, и вместе они пришли к выводу, что приглушённые цвета – а тем более серый – идут ей не меньше всех остальных.

 Вообще, она не редко разговаривала со своими любимыми. Ей порой было просто необходимо пожаловаться на сурового начальника, на маленькую зарплату, на неуплаченные счета, что давили мёртвым грузом. А цветы всегда слушали и поддерживали. Они были на её стороне, ведь она ни при чем: виноваты начальник, кредиторы и бухгалтеры.

 После работы она всегда спешила домой, стараясь нигде не задерживаться. Однажды коллега позвал её выпить чаю с пирожными в пятницу, отметить, так сказать, окончание рабочей недели. Он ещё, как истинный джентльмен, перед встречей собрал букет полевых цветов, а на свидании оплатил счёт. Но ей не сиделось. Она волновалась, была на взводе. Что-то чувствовала. Может, она забыла полить утром цветы? Вдруг они скучают или уже поссорились друг с другом? Обиделись на неё?

 Она извинилась и собралась уходить. А джентльмен простил, вызвал ей такси и спросил о следующем свидании.

 Дома Говард с Бобом открыли ей глаза. Тот джентльмен – безжалостный убийца, преподнёсший своих жертв ей в подарок.

 Она срезала стебельки под углом и поставила букет в воду. Но разве это заставит Смерть развернуться?

 Несчастная долго плакала, уткнувшись красным носом в подушку. А Говард с Бобом молчали, разделяя её скорбь. Она была уверена, имей они руки, то обняли бы её, чтобы подбодрить.

 На следующий день она купила в цветочном фикус. Пальма была выше своей хозяйки, громче Говарда и упрямее Боба, но домашние всё равно с радостью приняли сестрёнку.

 Похолодало. Из окон дуло, а отопление ещё не дали. Хозяйка уже сама заболевала, но не могла позволить своим любимым простыть: она порезала свой любимый красный сарафан, чтоб заткнуть щели.

 Вскоре в разношёрстной семье появились алое Сьюзи, доставшаяся от коллеги, денежное дерево Пётр, выкупленный у соседки, и манго Габделгафар, проданный за бесценок каким-то таджиком. Говард выздоровел, Боб разросся, Пальму пришлось подвязать: сама стоять она уже не могла. И всё равно хозяйка видела их маленькими:

 – Так, Говард, не задирай Боба. Да, он низкий и что? Пальма же тебя гномом не называет. Почему с вами так сложно? Когда вас было меньше, вы были послушнее... И нет, Говард, я не предпочитаю теперь чёрный в одежде. С чего ты вообще это взял? Я всё ещё люблю яркие оттенки.

 Не могла же она признаться, что все её прошлые вещи она использовала для украшения комнаты и утепления окон, а сейчас хорошая одежда в магазине почему-то только серого или чёрного цвета.

 На восьмое марта Говард зацвёл. Она посчитала это подарком за старания и заботу.

 – Я никогда прежде не видела столь красивых цветов. Спасибо за это чудо. Спасибо вам всем, с вами мне не так одиноко. Вы все уже такие взрослые. Даже ты, малютка Пётр. Я так вами горжусь. Вы растёте, развиваетесь, цветёте... Мне такой никогда не стать, хотя так порой хочется.

 Она прослезилась. Она любила их, а они ценили её, любовались нежной улыбкой своей хозяйки и наслаждались лаской.

 Цветы любили слушать музыку, но почему-то не переносили джаз. Когда хозяйка хотела послушать любимые песни, она терпела, включала то, что просили цветы. Чаще это были спокойные или грустные песни. Иногда Сьюзи уговаривала включить композиции с художественным свистом или Габделгафар хотел услышать китайские мотивы.

 Но джаз был под запретом и женщине пришлось полюбить блюз.

 С каждым днём она опаздывала на работу всё сильнее, но не могла ничего сделать. Она выходила в одно и то же время, шла тем же маршрутом, но каждое новое утро всё больше хотела спать. Кофе не бодрил, как прежде, ноги отказывались слушаться, суставы скрипели. Она думала записаться к врачу, но Боба надо было срочно полить, Говарду поменять землю, Габделгафара подвязать. А потом она забыла.

 В следующий месяц приют расширился. На подоконнике места не хватало, самые больше цветы были смещены на пол. Новичков было не менее пятнадцати. Хулиганистый малыш Роб, младший брат Боба, стервозная орхидея Роза, старый занудный папоротник Стефан, высокомерная фризея Лариса, близорукий эспостоа Альберт и многие, многие другие. Они все имели своё имя, индивидуальный характер, оттенки листьев и цветов. Свой голос и своё мнение.

 И все они любили свою хозяйку.

 Она тратила на уход за ними не менее получаса в день. У неё болели руки, ныла голова от их разговоров, но она всегда доводила дело до конца, внимательно слушая каждого. Иногда, закончив, без сил валилась на кровать, уставившись на свой серый потолок и старалась ни о чём не думать. В последнее время собственные мысли обжигали больнее выговоров начальства и претензий любимых.

 У неё текли слёзы под вечную болтовню соседей, но это лишь от усталости. Она ведь счастлива. Она любит блюз и серый цвет, любит каждый листик своих цветов, а они любят её в ответ, любят за её безмерную заботу и ласку.

 Она аккуратно обрезала сухие листья, нежно полола землю, гладила их стебли. Руки уже почти не слушались, спина не гнулась. Скоро она не смогла бы сама встать с кровати. У неё не получалось шевелить глазами, она смотрела вдаль, на красивое послушное тихое небо и радовалась, что оно голубое, а не, скажем, зелёное или серое.

 Цветы оплетали её листьями, пока она не потеряла способность дышать. А женщина лишь радовалась, что они наконец обнялись. Её сад цвёл, и хозяйка была с ним.
Любой, взглянувший на эту комнату после, не нашёл бы здесь ничего примечательного. Может, его бы лишь удивило, что дерево старалось затеряться в сорняках.