Маяки. рассказ

                Я не гость, не приезжий,
                Не искатель затей.
                Кто ж я? –
                Гул побережий,
                Соль набухших сетей,
                Боль ладоней растёртых,
                Смутный ропот полей
                И летящий над портом
                Легкий пух тополей.

                Григорий Поженян

    Морские волны тихо перешёптывались друг с другом, ласково перекатывая прибрежные камешки и лениво покачивая сидящих недалеко от берега чёрных уток и бело-серых чаек.

    По набережной гуляли жители и гости приморского города, наслаждаясь тёплым апрельским днём. За каких-то триста километров шла спецоперация, где и днём и ночью гремели залпы орудий, а здесь… Здесь днём чаще было тихо. Вот ночи… Особенно звёздные… Они вызывали беспокойство… Слова Канта: «Две вещи всегда приводили меня в изумление – звёздное небо над нами и нравственный закон внутри нас», стали восприниматься по-другому. Звёздное небо – тревожило ожиданием ночных атак, а с нравственным законом…

     Около кромки воды, опираясь на тросточку, стоял невысокого роста мужчина с серебристо белыми усами и убранным под беретку волосом. Щурясь от бликов солнца, рассыпанных ярким бисером на легких гребешках, смотрел вдаль, на кромку, где на самом горизонте спешили навстречу друг другу волны бухты и открытого моря. Смотрел туда, где на высоком берегу мыса Ильи был расположен маяк.

    С этого места набережной маяк не видно, но мужчина знал, что он там есть. Бывал и не раз. В разные времена года: и когда колючие каперсы распускали свои белые ладони с тоненькими сиреневыми тычинками; и когда ветер нёс по крутому склону вырванные с корнём клубки чабреца, полыни и клоповника; и когда дельфины, окружив косяк мелких рыбёшек, выходили на вечернюю трапезу. Ещё несколько лет назад ходил он на мыс к маяку, подолгу сидел на берегу и смотрел вдаль…

    Но последний год ноги ослабли, а в груди чаще наступало трепетание, мешающее дышать. Трость, с помощью которой он тихо передвигался, да севшее зрение, теперь позволяли дойти только до набережной. Сегодня седьмое апреля. Важный и тяжёлый для него день. День, когда он всегда старался быть на маяке, и мог спокойно поговорить… с морем.

    По берегу, не обращая внимания на старика, бегали мальчишки и играли в «блинчики по воде».

— Сашка! Считай! – кричал один, пуская по поверхности моря камешек.
 
    Мужчина очнулся от резкого крика, будто позвали именно его. Посмотрел на играющих детей и заговорил:

— Сашка… ты помнишь, море, как давно меня так называли… Когда я маленький бегал по берегу и учился бросать свои первые камешки…

     Мужчина задумался, помолчал, наклонился и, подняв плоский камешек, бросил его. Камень, сделав три расходящихся круга на рябой поверхности моря, нырнул в глубину…

—Тогда, давно, очень давно… В тот июньский выходной. Мы с родителями гуляли по набережной Одессы и отец с красивым именем Мирон, учил меня «делать блинчики». Была суббота. Обычно мы гуляли по воскресеньям, но на завтрашний день у мамы выпало дежурство и совместный выходной устроили накануне. Мне недавно исполнилось шесть лет! Я казался себе таким большим! Хотелось быть во всём похожим на отца и кидать камешки так же хорошо, как он, но "блинчик" у меня получался всего один…
В тот день мы гуляли, ели мороженное и мама, в лёгком светлом платье и косынкой на голове, весело смеялась над нами, бегающими по песчаному пляжу. А мы искали плоские камешки и запускали их в сторону Воронцовского маяка. Его белая башня торчала почти на середине залива, и мне казалось, что она похожа на шахматную королеву, зашедшую далеко на своем разноцветном морском поле. Она зорко следила за маленькими судёнышками-пешками… Башня-маяк постоянно притягивала мой взгляд, и я засыпал отца вопросами: «Кто там живёт? Зачем он нужен? А как он светит?» И отец пообещал: «Завтра, пока мама будет на работе, я свожу тебя к маяку и покажу большой медный колокол, висящий на чугунной стене маяка». Но завтра…

     Завтра наступило воскресенье — страшное июньское воскресенье сорок первого года… Новость о начале войны застала нас на пути к маяку. По городу в разных местах стояли большие толпы людей, многое плакали, а кто-то ругался… А я очень расстроился, не попав на маяк…

    Старик замолчал. Нетвёрдой походкой добрёл до лестницы, ведущий с пляжа и присел на нижнюю ступеньку. Вздохнул и продолжил:

— Ты же помнишь, моё сильное море, что отца тогда не призвали… Он не подходил по годам, был старше, а мама постоянно пропадала на работе в больнице, куда стали привозить раненных после бомбёжек на станциях Знаменка и Карпово. Она возвращалась домой уставшая и сообщала новости. Отец сдвигал брови и рассказывал, где они сегодня делали баррикады, которых я ещё не видел. Меня совсем не выпускали из дома, оставив с нянькой Даной. С каждым днём новости становились страшнее и страшнее: - разбиты вокзалы и железнодорожные пути в Раздольной, Котовске и Вознесенске, раненных очень много. И в разговорах родителей стали звучать фразы: «Саньку нужно увозить из Одессы». Я обрадовался, ведь можно будет выйти из дома, но когда услышал, что родители хотят остаться в Одессе помогать фронту, стал плакать. Помнишь, как они меня успокаивали и говорили, что это ненадолго, война скоро закончится, и мы опять будем вместе…

     Они решили, что мама отвезёт меня к родной сестре отца – Нине, которая осталась жить в селе Маяки в тридцати километрах от Одессы почти на границе с Молдавией. В деревне, им казалось, для меня будет безопасней.

     В тот день, когда мы с мамой и Даной собрались в дорогу, отец вызвался проводить нас за город. Мы шли по улицам, заваленным металлическими кроватями, деревянными ящиками и железными балками, торчащими из-под мешков с песком, как иголки в швейной подушечке нянечки Даны, когда она доставала её, починяя мои порванные штаны.

    Из вещей взяли один маленький чемоданчик с моими вещами да узел с Даниной одеждой и едой в дорогу. Своих вещей мама не стала брать, ведь она собиралась вернуться в Одессу…

     Пока шли по улицам города, приходилось пробираться сквозь толпы идущих нам на встречу людей, повозки. Пропускали конных и различную военную технику, двигающую с нами в одну сторону. Шум и гомон толпы, слёзы, громкие крики людской лавины и грохот техники заглушили звуки приближающихся самолётов, когда мы уже выйдя из города на дорогу на Дальник, собирались прощаться с отцом. Ты помнишь, горькое море моё, в первый раз, мной услышанный крик: «Воздух!» — и жуткий страх, охвативший всю людскую толпу? Помнишь, как все оцепенели и стояли, глядя в небо? Как прогремели первые взрывы? Я ничего не понял тогда… Увидел чистое поле и людей бегущих в разные стороны от дороги. Отец бросил чемодан и, подхватив меня на руки, побежал, крича маме и Дане: «К канаве, бежите к канаве!» А вот дальше толком уже ничего не помню… Так… редкие картинки, как обрывки из чужого кино… То вижу, что отец плачет и трясет маму и Дану; то опять он бежит по обочине дороги, прижав меня к себе, а моя голова бьётся о его плечо, а я не чувствую боли; то склонённую тётю Нину, вытирающую мой лоб; то слышу грохот, который долго не проходил в моей голове…

      Вот так, моё большое море, мы и оказались с отцом в селе со странным названием Маяки, с ударением на — « я ». В селе, которое вскоре захватили немцы… За ними пришли румыны и принялись командовать и хозяйничать. Они разрушили памятник пограничникам, а на его месте оборудовали виселицу и сгоняли всех жителей села смотреть на казнь. Меня, ещё слабого и не восстановившегося, тогда отец нёс на руках. И я хорошо видел спокойного человека, который ничего не просил, не унижался перед немцами. Отец сказал, что это первый секретарь горкома района. Я толком не знал значения, но понял, что он — очень стойкий человек. И смелый…

     А вот когда казнили двух наших лётчиков, сбитых неподалёку от села, я уже смог идти сам. И думал: «Как могут повесить таких людей, которые умеют летать?»
Ещё помню, что нас, ребятишек всего села, заставляли учиться в школе, где преподавали на румынском языке, а нам не нравилось. Лучше, когда тётя Нина дома учила меня писать и читать на нашем, на русском языке. Писали на газетах и листовках простыми карандашами, химическими. Их можно послюнить, и цвет становился не чёрный, а такой, как ты, море, в спокойную пору – бирюзовым и синим. А рот от него тоже синел. И язык…

     Отец с тётей, как и другие жители села, работали в поле, куда их сгоняли румыны своим крикливым языком. Работали они весь световой день и сильно уставали. А ночами, отец иногда уходил и, возвращаясь под утро, о чём-то шептался с тёткой. Утром начинались крики, обыски и расстрелы… Так тайно действовал в селе партизанский отряд, возглавляемый отцом. Это я уже после узнал, а тогда… Мне, маленькому мальчишке, не известно было, что уже с ноября сорок первого года отец собрал шестнадцать смелых добровольцев разных возрастов, чтобы мстить фашистам. У них имелись добытые в ночных вылазках винтовки и пистолеты. Даже гранаты, которыми они взрывали мосты и дома жандармского управления.


    Седьмое апреля сорок четвёртого года врезалось в мою память очень хорошо. Стояла затянувшаяся весна. Снега в тот год выпало много, и он начинал сходить, превратив местами оттаявшие прогалины в непролазную грязь. Накануне вечером к нам в дом пришли два власовца, искали отца, расспрашивали тётку и, ничего не найдя, уселись за стол. Я, вжавшись в угол кровати, сидел не дыша. Тетя Нина стояла возле шкафа и не знала, что они с нами сделают. Но они почему-то вдруг сказали: «Что, завтра радоваться будете?» Тётя робко спросила: «Почему?» Ожидать от них можно любой подлости. «Как почему? — продолжил один. — Не слышишь разве гул? Скорее всего, ваши завтра придут». От этих слов стало очень страшно и радостно одновременно. Они ушли, ничего нам не сделав. Всю ночь раздавались взрывы и сильно гремело. Отец так и не пришёл домой, а мы с тёткой сидели за печкой и ждали, вздрагивая от каждого грохота. Когда начало светать, тетя Нина наказала мне сидеть и не выходить на улицу, где опасно. Но разве удержишь девятилетнего мальчишку, мечтавшего увидеть НАШИХ! Она отвернулась, а я прошмыгнул в сени и из окна увидел группу немецких и румынских солдат, пробирающихся вдоль кручи по берегу Днестра. Я выскочил на крыльцо и заметил бегущего с другой стороны по нашему огороду человека. На нём была одета неизвестная мне форма – не румынская и не немецкая: ватные штаны, фуфайка и какая-то круглая шапка на голове. Он бежал, и, заметив меня, крикнул. Крикнул по-русски: «Пацан! Немцы есть?» Я помню, что не мог ничего сказать от радости, а только отрицательно замотал головой. И махнул рукой в сторону реки. Он подбежал, обнял меня, тряхнул и засмеялся. Молодой, улыбающийся, в смешной шапке… Я после узнал, как называют круглую шапку казаков — кубанка… А он спросил: «Так куда немцы-то подевались?» И я ответил, что они к реке побежали, и показал ему тропинку…

     В тот день, мне казалось, и солнце ярче светило. Весь день ходили по селу казаки конно-механизированной группы генерала Плиева. Их оказалось не много— человек пятнадцать. Пешком, без коней. А основной отряд выбивал немцев со станции Раздольная и из села Беляевка, где стояла водонапорная башня, снабжавшая водой Днестра Одессу. Немцы заминировали башню и хотели её взорвать, а наши отбивали.
Казаков угощали, кормили, и радовались все. Но к вечеру немцы, отошедшие от села, пошли в контрнаступление. Как раз вернулся отряд отца, который подорвал мост и уничтожил несколько лодок немцев. Они успели вовремя и вместе с казаками вступили в бой. Бой шёл и в селе, и около него. Тряслось и звенело кругом: посуда, стёкла в окнах, стены… Конница основного отряда Плиева успела на выручку, и село удержали, перебив много немцев и румын…

     …А вечером к дому подъехала подвода, на которой привезли раненного отца… Его внесли в дом и усадили на табурет в коридоре. Тётя стала снимать с него одежду. Она хотела сделать перевязку, а я увидел маленькую, с ноготок, дырочку на свитере и большое тёмное пятно на левой стороне груди. Отец застонал и открыл глаза. Увидел меня и, еле шевеля губами, прошептал: «Прости, сын… И помни…Всегда помни…»  Я смотрел на маленькую дырочку, из которой пульсировала кровь, а тётя пыталась сдержать её, зажимая отверстие рукой. Но кровь струилась сквозь длинные тонкие пальцы тёти Нины, окрашивая в алый цвет руки, рубашку, штаны и капала на пол… А я стоял и думал: «Не может же человек умереть от такой маленькой дырочки?! Отец же не умрёт?!» Но отца не стало…

      Из их партизанского отряда в тот день погибло десять человек, но село — Маяки- удержали…

    Хоть и старался я выполнить наказ отца, а жизнь круто всё поменяла.… Видишь, как стирается память… Эх, родное моё море, как бы я хотел попасть в то село, где одна из улиц названа в честь отца, где на сельском кладбище над братской могилой стоял обелиск с именами солдат и партизан, отбивших родное село от фашистов.


     А сохранилось ли это? Не стёрта ли память у односельчан в нынешнее время, где когда-то были улицы Пушкина и Щорса, Богачёва и Мичурина, Некрасова и Осетяна…

     Светит ли маяк истины и надёжно ли освещает путь к миру?
    
     Где ты? Такой маяк?..

     … Возможно, только в сердце…

                10 января 2026 года