Узнал я походы в одиннадцать лет...

                Часть первая 

      «Узнал я походы в одиннадцать лет грозу-старшину и свинцовый рассвет.               
       В пятнадцать окопы с друзьями я рыл, стрелял боевыми и взводного крыл..."               
       Анатолий Мерзликин, воспитанник Оренбургского (Сталинградского) СВУ.
               
     Шёл последний месяц летних каникул после окончания четвёртого класса школы – август 1959 года. Я зашёл на кухню, где мама с папой что-то оживлённо обсуждали. Но стоило мне зайти, как они сразу притихли и начали внимательно смотреть на меня. Первой заговорила мама: «Сынок, а ты хочешь стать суворовцем? Не торопись с ответом, подумай». Мама тогда очень мудро поступила: я был безнадёжным двоечником, что очень тревожило родителей: дитё надо было спасать. Думать я долго не стал и сразу последовал ответ: «Это вы про тех самых, что с алыми лампасами на чёрных брюках? Круто! Конечно, хочу!». Основания для такого разговора были самые серьёзные: несколько дней назад в Ташкентскую военно-воздушную армию пришла разнарядка на одно место в Оренбургское суворовское военное училище. А отец тогда служил редактором армейской газеты «Соколы Родины»…

     Ташкент. Август 1959 года. В небольшом скверике рядом с железнодорожным вокзалом с утра начали собираться люди. Это были подростки 11 лет и их родители. К сухощавому мужчине в военной форме подошла моя мама и, как мне тогда показалось, очень странно к нему обратилась: «Товарищ майор». Сразу возник вопрос: как он может быть уже «товарищем», если мама, наверняка, видит его в первый раз? С этого началось моё приобщение к особенностям военной службы, которой я посвящу 40 лучших лет своей жизни. Фамилия этого майора была Фатеев. Его сын, я и ещё где-то 15 мальчишек, составили ташкентскую группу кандидатов на поступление в Оренбургское суворовское военное училище. А через два дня, когда Оренбург уже погружался в вечерние сумерки, под проливным дождём к проходной суворовского училища подъехал автобус, из которого вышли мы и, с любопытством озираясь по сторонам, вступили в новую для себя жизнь. По ту сторону проходной навсегда оставалось беззаботное, окутанное родительским теплом детство, а по другую сторону начиналась всё ещё детская, но уже вполне суровая военная жизнь.

     Несмотря на поздний час, в училище нас уже ждали. В фойе встретили люди в военной форме, которые провели в санитарную часть для медицинского осмотра. Это, должно быть, странно ведь прошло столько лет! Но помню свои первые физические показатели: рост – 150 см., становая сила – 110 кг, жим левой рукой – 20 кг, правой – также 20. А вот вес, показания спирометрии память не сохранила. Медосмотр был очень тщательный и продолжался до глубокой ночи. В заключение нас даже полностью раздели, скрупулезно осмотрели и, наконец, переодели в военную форму. Правда, не в ту, которую мы все представляли: чёрную с алыми лампасами, а в простые чёрные брюки без лампасов и зелёные гимнастёрки. Зато погоны были уже настоящие: алые! На погонах было нанесено «Ст СВУ» – Сталинградское суворовское военное училище.

     А уже на следующий день начались вступительные экзамены, после которых наши ряды заметно поредели. Успешно прошедших медкомиссию и вступительные экзамены, наконец-то, переодели в теперь уже «настоящую» суворовскую форму: суконные чёрные брюки с лампасами и белые гимнастёрки. Правда, гимнастёрки были уже без погон. Мы стояли строем в две шеренги, когда к нам из центрального входа училища вышла группа офицеров. Впереди шёл генерал со звездой Героя Советского Союза на груди. Это был начальник Оренбургского СВУ Александр Михайлович Овчаров. Он с нами поздоровался, рассказал о том, какая нам выпала высокая честь учиться в прославленном Оренбургском суворовском военном училище, а затем торжественно вручил алые суворовские погоны уже с трафаретом «Ор СВУ».

     К концу августа нас переселили из спортивного зала, что располагался на втором этаже управления училища, на первый этаж основного корпуса. В подвальном помещении под нашей спальней находилась кухня, оборудованная вентилятором для вытяжки, постоянное монотонное громыхание которого, казалось, никогда не затихало. В дневное время вентилятор дополнял училищный оркестр, репетировавший также где-то под нами. Постепенно начинали втягиваться в новый распорядок дня «строго по уставу». Подъём в 7.00, зарядка, утренний осмотр, завтрак… вечерняя прогулка (с песнями – «Взвейтесь соколы орлами…»), вечерняя поверка, отбой. Быстро научились подшивать подворотнички, начищать асидолом пуговицы и бляхи на ремнях, наводить на брюках стрелки утюгом.  Некоторые из нас имели привычку: сразу после подъёма до построения на зарядку заправлять постель – чтобы потом не канителиться. Офицеры-воспитатели и старшины с постоянным упорством отбрасывали заправленные одеяла на спинки  кроватей. Мы никак не могли понять: зачем. Только потом нам доходчиво объяснили: постели должны «продышаться» – всё было подчинено законам гигиены. А в особо сильные морозы, когда было много снега, вместо зарядки мы выносили свои одеяла, бросали их на снег и издевались над ними, как могли: прыгали на них, а потом, взявшись за края вдвоём, тщательно встряхивали. И наши одеяла несколько дней ещё пахли снегом и свежестью.

     Под новый 1960 год я был отпущен на побывку в город Ташкент, куда отца из Самарканда перевели на должность редактора газеты воздушной армии «Соколы Родины». Родители жили в закрытом авиагородке. Но друзья и просто бывшие одноклассники сразу проведали о моём визите и уже с утра сопровождали меня во время первой прогулки по авиагородку. Помню, одна одноклассница, Ира Казанцева, наблюдала за мной на удалении - ревностно оберегавший меня мальчишник её просто не подпускал. Кульминацией прогулки оказался идущий мне навстречу авиационный генерал. Тут я уж расстарался показать, чему меня научили за полгода в суворовском училище. Перейдя метров за 20 до встречи с генералом  на строевой шаг, я за 8 шагов лихо повернул голову в его сторону и, обдавая голубые лампасы генерала ВВС брызгами из-под бьющих о мокрый асфальт ботинок, одновременно молодцевато взметнул руку к головному убору. Сопровождающие меня ребята при этом изумлённо таращили глаза и, открыв рты, наблюдали за происходящим. А когда подошли к Дому офицеров нам повстречался фотокорреспондент из папиной газеты, который и сделал снимок, помещённый потом в «Соколах Родины» с подписью «Встреча старых друзей».

     Форм для суворовцев было предусмотрено достаточно много: зимой – повседневная чёрная гимнастёрка с мягким стоячим воротничком, застёгивающимся на две пуговицы, парадный китель-френч со стоячим жёстким воротничком из красного бархата, на который крепились золотистые галуны, летняя белая гимнастёрка, рабочая форма: чёрные брюки без лампасов и зелёная гимнастерка. А по особо торжественным дням, прежде всего, 19 мая в День пионерии надевалась пионерская форма: рубашка с короткими рукавами из лёгкого белого материала с погонами и повязанным на шее красным галстуком. Все формы шились из 100-процентных натуральных материалов: чистого сукна и хлопка. Помню 19 мая 1960 года более тысячи пионеров города Оренбурга, в том числе и нас, построили на главной площади города. А на открытом чёрном правительственном ЗИС-110 провезли суворовца нашего СВУ, представив его как ЛУЧШЕГО ПИОНЕРА ОРЕНБУРГА. «Лучший пионер» стоя в лимузине, салютовал правой рукой колоннам восторженных пионеров и от ощущения своего величия выглядел очень важным. Да, могли тогда устраивать вот такие зрелища!

     С первых дней в училище вся жизнь была подчинена требованиям Устава внутренней службы. Рядом с офицерской канцелярией стояла тумбочка, на которой был установлен телефон для прямой связи с дежурным по училищу. У тумбочки круглые сутки дежурил дневальный, двое свободных от дежурства постоянно занимались уборкой помещения. Всеми действиями дневальных руководил дежурный по роте, обычно, из числа замкомвзводов и командиров отделений,  которые назначались из таких же суворовцев. Им присваивалось звание вице-сержантов. А на алые погоны добавлялась окаёмка из тесьмы золотистого цвета. Также в обязанность дежурных по роте входил утренний ритуал встречи командира роты строевым шагом и докладом о том, что происшествий не случилось.

     Когда 1 мая 1960 года над Свердловском сбили У-2 со шпионом Пауэрсом, я тоже был «на посту» – дневальным. Помню, как будто это было вчера: стоял прекрасный солнечный день... В каждом взводе ежедневно назначался дежурный по классу, который встречал преподавателей докладом о готовности к занятиям. Занятиям по французскому языку уделялось особое внимание – это был единственный предмет, который ежедневно включался в расписание. Поэтому раз в день доклад звучал на французском. А после вечерней поверки, до отбоя дежурный прибирался в классе. А ещё были наряды на кухню. Порой за ночь вдвоём приходилось чистить столько картошки, что её хватало заполнить целую ванную. Вот тогда я и познакомился с незаменимым ножом под названием «экономка». С таким чудо-ножом я не расстаюсь до сих пор.

     Запомнился день 12 апреля 1961 года. Сразу после завтрака нас повели на урок ботаники в оранжерею, расположенную между стадионом и тиром. Несмотря на уже середину весны было прохладно, с неба сыпала снежная «крупа». А потом нам объявили о полёте Гагарина в космос. И вскоре установили в спальной комнате телевизор, по которому показали встречу первого космонавта планеты в московском аэропорту.

     Очень скоро я сполна прочувствовал всю серьёзность своей новой, уже совсем недетской жизни. Нас, всех суворовцев внезапно построили в большом спортивном зале, что на втором этаже. Строгий офицер суровым голосом зачитал приказ об отчислении провинившегося за какие-то нарушения суворовца из училища. Несчастного вывели из строя и под барабанный бой срезали с него алые погоны. Я был потрясён этой экзекуцией.

     Начальник Оренбургского СВУ генерал Овчаров ввёл своеобразную и очень радующую нас – малышей традицию: отмечать дни рождения. Это был целый хорошо продуманный ритуал. Раз в месяц в одно из воскресений всех суворовцев, родившихся в этот месяц, переодевали в парадную форму и приводили в празднично убранную столовую. На столы обильно подавали всё очень вкусное (на второе обязательно тушеное мясо с жареной картошкой), на десерт бисквитные пирожные в большом количестве и компот. Училищный духовой оркестр играл жизнерадостные марши. Оттуда выходили все изрядно переевшие и ужасно счастливые. И вообще кормили нас очень даже прилично: четыре раза в день (+ второй завтрак). А когда не хватало, спускались на кухню, где всегда стояли подносы с ржаными сухарями. А по воскресеньям вместо сухарей выставляли обрезки от пирожных, которые подавали на обед.

     А ещё были дальние походы на лыжах. Если не было сильных морозов, уходили на несколько суток. Наши воспитатели учили нас, как можно организовать ночёвку зимой в чистом поле и не замёрзнуть. Мы рыли себе в снегу норы и там укрывались, согревая себя снегом, суконными шинелями, яловыми сапогами с портянками,  нательным хлопковым бельём с тесёмками. Самой тёплой частью одежды были чёрные меховые шапки-ушанки, которые мы подвязывали тесёмками под шею, и они хорошо согревали головы и уши. Это сейчас военная форма продумана: удобная и тёплая. Современный бушлат значительно превосходит тогдашнюю шинель. До сих пор удивляюсь этим экспериментам с детьми. Но никто ведь из нас не простудился, не заболел. Значит, знали, что делали. Ведь наши воспитатели прошли самую страшную войну и имели большой опыт выживания. А однажды утром, проснувшись, мы жизнерадостные от своей молодости и задора, соорудили снежную бабу, вставили в неё взрывпакет. И взорвали… Детское первобытное варварство. Сродни язычеству.
Ниже привожу вариант типового распорядка дня суворовского училища тех времён:

№ п/п Наименование мероприятий         Время
  1. Подъем личного состава                7.00
  2. Утренняя физическая зарядка      7.10 – 7.40
  3. Заправка постелей, утренний туалет   7.40 – 8.15
  4. Утренний осмотр                8.15 – 8.25
  5. Завтрак                8.30 – 8.50
  6. Учебные занятия                9.00 – 12.30
  7. Мытье рук, чистка одежды и обуви    12.30 – 12.40
  8. Второй завтрак                12.40 – 13.00
  9. Учебные занятия: 5-й час            13.00 – 14.40
 10. Пребывание на воздухе, воспитательная и спортивно-массовая работа.        Дополнительные занятия и работа кружков     14.50 – 16.20
 11. Мытьё рук, чистка одежды и обуви    16.20 – 16.30
 12. Обед                16.30 - 17.00
 13. Время для личных потребностей     17.00 - 17.30
 14. Самостоятельная подготовка          17.30 – 20.20
 15. Мытье рук, чистка одежды и обуви    20.20 – 20.30
 16. Ужин                20.30 – 20.50
 17. Личное время. Просмотр новостей по телевизору. 20.50 – 21.50
 18. Вечерняя прогулка             21.50 – 22.00
 19. Вечерняя поверка             22.00 – 22.10
 20. Вечерний туалет                22.10 –22.30
 21. Отбой                22.30

     Но два дня в неделю (суббота и воскресенье)распорядок имел свои особенности. В воскресенье сразу после завтрака было три часа самоподготовки, исключительно по синтаксическому чтению классики на  французском языке. Например, изучалась речь Гуинплена в палате лордов из романа Виктора Гюго «Человек, который смеётся». А на следующий день, – в понедельник, её краткое содержание надо было пересказать на двухчасовом уроке французского языка. Чтобы справиться с такой задачей, имея ограниченный запас французских слов, поневоле начал вырабатывать свою методику: учился говорить кратко, только самое основное. Сначала текст закладывал в памяти на русском, потом переводил на французский и многократно по памяти повторял. И на следующий день, в понедельник, я был готов успешно оттараторить наизусть заученный текст. Как мне этот навык пригодился потом, когда появлялась необходимость свои мысли, как устно, так и письменно, излагать кратко и по существу. Использую этот опыт и при написании этих воспоминаний. Сначала вдруг всплывает воспоминание о каком-то далёком эпизоде. Потом в голове начинается его проработка, то вечером, когда засыпаешь, то просто прогуливаясь по парку. И уже через пару дней отшлифованный в голове эпизод вставляется в текст воспоминаний, близкий по тематике. Отсюда и такая «мозаичность» самих воспоминаний.

     После окончания СВУ я продолжал изучать французский в военном училище, всего десять лет, но достичь уровня свободного чтения и разговора так и не смог. Мог разве только допросить условного военнопленного – вручили удостоверение военного переводчика. На практике знание французского мне пригодилось только один раз. Из Венгрии в отпуск мы ездили с будапештского вокзала Келети на фирменном поезде «Тисса» Рим-Белград-Будапешт-Москва. Вагоны там были особые, с двухместными купе, где были умывальник, полированный шкафчик для одежды и посуды. Верхняя полка, при желании, раскладывалась в двухместную. С этого вокзала ходил поезд и в Париж. Однажды французской семье, запутавшейся в лабиринтах вокзала и уже запаниковавшей, довелось подробно разъяснить, на каком пути стоит их поезд, как лучше до него пройти, а заодно и успокоить, что времени ещё достаточно и им совсем не грозит опоздание. Не надо объяснять, как я после этого был сам собой горд: советский офицер – самый образованный и вежливый офицер в мире!

     Успехи в учёбе у меня были довольно скромные – это ещё довольно мягко сказано. Несколько лучше было с точными науками, а вот с гуманитарными – настоящая беда, особенно по русскому языку. Диктанты, как правило, оценивались на двойки. Когда начались сочинения, за содержание ставились неизменные пятёрки, а вот за грамотность всё те же привычные двойки. В каждом классе на доске документации висел график успеваемости – свидетель моего позора. На этом графике за каждой фамилией выстраивались четыре столбика, высота которых зависела от полученных оценок: красный – пятёрки, синий – четвёртки, зелёный – тройки, четвёртый столбик, само собой, - чёрный. Как читатель уже догадался, самыми высокими у меня были два последних столбика. Когда я приезжал на каникулы и давал отцу подписывать табель, это всегда у него вызывало искреннее недоумение. Ведь он, член «Союза журналистов СССР», редактор многих газет и литературных издательств, сам то был «патологически» грамотен.

     Потребность «грызть гранит науки» у меня как-то само собой подменялась неудержимым желанием читать, а во всех трёх суворовских училищах были уникальные библиотеки. За семь суворовских лет я исхитрился «проглотить» лучшую русскую и зарубежную фантастику: Беляева, Ефремова, Мартынова, Казанцева, Стругацких, Жюль Верна, Герберта Уэльса, Станислава Лема, Айзека Азимова, Рея Брэдбери, Клиффорда Саймака, Артура Кларка, Роберта Шекли... Затем пришла очередь классиков: Чехова, Куприна, Алексея Толстого… Золя, Цвейга, Конан Дойла, О. Генри, Джека Лондона, Андре Моруа… Да разве всех вспомнишь. После «Трёх товарищей» Ремарка, «Черного принца» Айрис Мердок и «Вечера в Византии» Ирвина Шоу не пропускал ни одного выпуска журнала «Иностранная литература», где познакомился с великими южноамериканцами (Жорж Амаду, Габриэлем Маркесом…). Напоследок, уже в зрелые годы, прочитал Викторию Токареву и окончательно перешёл на историческую литературу, начав с 12-томника академика Евгения Викторовича Тарле. Сейчас, лёжа на корейской массажной кровати «Серагем», балдею от прослушивания аудиозаписей исторических миниатюр Пикуля и изредка почитываю газеты. А на полках уже давно в забвении пылятся забытые книги. Их заменили Интернет и телевизор. В телевизоре все интересные каналы разбил для удобства нахождения по спискам: новости, спорт, история, природа, наука… нет только кино. Потенциально интересные фильмы и сериалы я отбираю по телерекламе, рекомендациям друзей. А затем через Шериман скачиваю на флешки и отдельные жёсткие диски. В результате смотрим их я и мои близкие когда угодно, сколько угодно и без рекламы.

     А грамотность пришла только тогда, когда перешёл на штабную работу – жизнь заставила. Когда ушёл на пенсию издал два сборника фантастики и даже подрабатывал в литературном издательстве корректором! Смешно? Ну да.

     В высшем военном училище я не утратил увлечения почитать хорошую художественную литературу. Но и оценки были уже совершенно другие, всё больше «красные» и «синие», хотя цветные «оценочные» столбики давно уже ушли в прошлое. Да и особой усидчивости в учёбе я в военном училище уже не проявлял. Всё объясняется очень просто: в суворовском нас учили действительно выдающиеся преподаватели-педагоги и, хочешь-не хочешь, а в твою пустую головёнку действительно вкладывали глубокие знания.

     По субботам в суворовском училище вместо самоподготовки проводилась генеральная уборка всех помещений и территории училища. Особое внимание уделялось состоянию полов. Периодически с деревянных полов тщательно соскабливалось теряющее блеск старое мастичное покрытие, затем наносилась новая мастика: смесь из разогретого воска и ярко-красного красителя. А потом, выждав, когда мастика впитается и подсохнет, начиналось настоящее священнодействие. Я слышал, что этот легендарный агрегат в других СВУ назывался просто «машкой», у нас же его, уж не знаю почему, величали «шутильником». Размеры и вес этого агрегата были совсем не шуточные. Главным элементом этого чуда техники была широкая и крепкая деревянная щётка с густыми рядами жёсткой щетины. Сверху на неё крепился тяжеленный металлический груз, типа диска к штанге. Со щёткой соединялась крепкая деревянная ручка. У «шутильника» была в основном ночная жизнь: после отбоя и до подъёма он становился неразлучным другом для дневальных «… незнакомые дяди часто брали за ворот, по ночам заставляли нас полы натирать…». Пол неизменно сиял ядовито-красным зеркальным блеском, соперничая своим сиянием разве только с постоянно надраенными медными кранами в умывальнике и нашими бляхами на ремнях.

     В первые же дни в училище нас всех измерили по росту. Самые высокие были зачислены в первый взвод. Соответственно формировались второй и третий взводы. По росту (150 см.) я был пятым в роте из почти 100 мальчиков. Этот 5-ый номер так и закрепился за мной. Его я прикреплял на грудь при беге и зимних кроссах на лыжах. На парадах два раза в год (1 мая и 7 ноября) ходил в первой шеренге.

     Вскоре я понял, что в физической подготовке я сильно отстаю от своих однокашников, многие из которых из неблагополучных семей и детдомов накачивали свои бицепсы чугунными утюгами и имели опыт уличных баталий. Я же не мог даже одного раза отжаться на брусьях. Порой обижали, и я не мог ответить. Тогда я сильно обозлился и стал каждый день по много раз подниматься на второй этаж, где у входа в спортзал стояли брусья, на которых я в одиночестве до изнеможения терзал себя всякими упражнениями. И добился результата: через три года я уже мог на брусьях отжаться 30 раз, на перекладине подтягивался 20 раз, делал на перекладине 12 подъёмов переворотом, запросто на одних руках поднимался на канате под потолок, научился держать вертикальный угол, а простой угол держал 30 секунд. Легко выходил в стойку на руках и иногда также на руках входил в учебный класс. В роте мне не стало равных в смысле отжиманий, подтягиваний.  Но были ребята, которые просто имели навыки в драке, и они решали всё. Первым из таких был Озембловский (кличка «Блын»), самородок – ему не было равных: жестокий и беспощадный. Была в Куйбышеве и у меня с ним стычка, явно им спровоцированная. И закончилась она не в мою пользу.
 
     Потом пришла пора править бал «технарям», преуспевшим в боксе:  Морозову, Сухорукову… – они уже беспредел не учиняли. И им уже не было равных.

     Моя учёба в суворовском военном училище совпала с разрушительными реформами Хрущёва по сокращению Вооружённых сил СССР, когда многие достойные, ещё нестарые офицеры, имеющие опыт страшной войны, были выброшены из рядов армии. Для сотен тысяч офицеров это была большая трагедия – многим даже не дали возможности дослужить до пенсии. Не обошло это стороной и систему СВУ страны. За семь лет трижды менялись на плечах погоны с нанесёнными через трафарет символами: Ор СВУ, Кб СВУ, Кз СВУ.   
   
     В 1961 году Оренбургское СВУ расформировали, после чего нас перевели в Куйбышевское СВУ. И сразу же началось постоянное соперничество с ровесниками из параллельной роты, начинавшей в Куйбышеве. Были постоянные стычки. Там были сильные бойцы. У меня вызывал восхищение ныне уже покойный Анатолий Чернов, который принял вызов от заведомо более опытного Сушкова. Куликов же ушёл от схватки с Чекменёвым. Всему положил конец турнир по боксу между двумя враждующими «кланами». Володя Сухоруков блестяще развенчал кумира супостата Козлова. Потом были Зотов, Савин, Озембловский… Супостаты были повержены.
Озембловский закончил свою жизнь очень печально. Его уволили из училища, он подрабатывал на ремонтах квартир. Но, в конце концов, его неугомонная суть взяла своё, и он, уж не знаю за что, угодил за решётку.  Отношения в камере не сложились, сильно обижали. Он обратился за помощью к Анатолию Лопаткину, нашему однокашнику, тогда следователю по особо важным делам прокуратуры Оренбурга. Толик, чем смог, помог. Но всё равно жизнь Блына, уж не знаю по какой причине, оборвалась.

     Позже, в Ташкентском училище мы с Володей Сухоруковым подружились ближе. Он был уже блестящим боксёром, достойно проявившим себя в молодёжных первенствах Вооружённых сил СССР. Узнав, что в Ташкентском мединституте, недалеко находящемся от нас, есть секция бокса, мы с Володей решили их навестить. Я тренеру представил Володю как начинающего, но подающего надежды… Тренер усмехнулся и выставил на ринге своего самого лучшего: пусть поучит настоящему боксу этого курсача. Володя в первом раунде кружился в «танце», умело увёртываясь от ударов кумира института, кандидата в мастера спорта. А с начала второго раунда Володя включил свою коронку: молниеносную серию ударов левой снизу по печени. Кумир сразу потёк. Совсем ошалевший от происходящего тренер сразу выбросил на ринг полотенце. А на прощание мне сквозь зубы зло процедил: «Предупреждать надо».
 
    Я не стремлюсь воспроизводить события своего далёкого детства в строгой хронологической последовательности. Просто стараюсь описать какие-то эпизоды, которые всплывают в памяти. Итак, я вполне сформировался физически, и никто даже не помышлял покушаться на мою свободу. Но в Куйбышеве однажды всё-таки произошёл конфликт.  На уроке физподготовки майор Елфимов нам представил новый снаряд – коня с ручками и стал учить делать махи. Понятное дело, выстроилась очередь, встал в неё и я. И вдруг впереди меня нахально втискивается Славик Куликов (по кличке «Фикс»). Испытанный уличный боец, который с детства накачивал руки чугунными утюгами. Я таких навыков не имел, но не сдержался и тут же ему врезал. От такой наглости вмиг рассвирепевший Фикс стал нещадно меня избивать. Из носа потекла кровь. Оказать ему достойный отпор я не смог. Растащил нас майор Елфимов. Чтобы разрядить обстановку в спортзале заставил меня на полу продемонстрировать мой фирменный вертикальный угол. А Славика стал учить махам на коне. Маленький эпизод нашей обыденной суворовской жизни. Но спустя годы он имел продолжение. Однажды ко мне подошёл тот самый Куликов, уже курсант Ташкентского военного училища, крепко поддатый, и со слезами на глазах стал говорить: «А помнишь Самару, как мы с тобой сцепились. Какие это были прекрасные времена!» По небритым щекам потекли слёзы. Мы обнялись. Это было по-мужски. Светлая ему память.

     В июне 1960-го мы скрутили скатки из шинелей и браво устремились в свой первый 10-километровый марш-бросок до деревни Броды, там когда-то была главная ставки бунтаря Емельяна Пугачёва. А совсем рядом, прямо на берегу речки Сакмара, находился наш полевой летний лагерь. Погода, прямо надо сказать, не радовала. Дождь, слякоть… Но под умелым руководством наших дядек-старшин мы быстро соорудили деревянные нары для спанья и натянули палатки. Первая ночь была холодная, нещадно жалили комары. А мы на нарах сбивались в один комок, чтобы согревать друг друга.

     На следующий день началось обустройство полевого лагеря строго в соответствии с требованиями Ус-тава внутренней службы. Оборудовались генеральская линейка, а также передняя и тыловая, где устанавливались врытые в землю грибки, под которыми несли круглосуточную службу дневальные. Основными занятиями в лагере были физическая и огневая подготовка, походы, военизированные игры, поэтому и особых требований к учебным классам не было:  врытые в землю скамейки соседствовали с вырытыми для ног окопчиками и уложенным рядом дёрном – для сидения. Перед каждой ротой на передней линейке оборудовалась доска документации, на которой вывешивались распорядок дня, инструкции, приказы, а также периодически выпускаемые боевые листки, при составлении которых поощрялась критика, переходящая в карикатуры и юмор. Отдельно устанавливались офицерские палатки. Стационарными были кухня, столовая: длинные деревянные столы и скамейки под навесом, а так же умывальники и туалеты – все они требовали генеральной уборки после годового забвения. Дооборудовались спортивные площадки и место для просмотра фильмов. Пешеходные дорожки посыпались песком, который приносили в вещмешках с берега Сакмары. Больше всего песка уходило на широкую генеральскую линейку, больше напоминавшую контрольную пограничную полосу. Она предназначалась только для самого высокого начальства, изредка приезжающего для инспекторских проверок. И обнаруженный на ней след от суворовского сапога был уже ЧП.

     После завершения всех этих работ назначался торжественный День открытия лагеря. И главным событием этого Дня был праздничный обед. Особенно запомнился обед 1960 года, главным хитом которого стала настоящая прохладная (в жаркий полдень) окрошка из кваса с кусочками варёного мяса. Ограничений с добавкой не было!
     После обеда мы, заметно отяжелевшие и счастливые, кое-как строем доковыляли до своих палаток и, раздевшись до трусов, повалились на нары – по распорядку дня полагался тихий час. День стоял чудный, тёплый. Полы палаток были скручены и закреплены вверху. Наши блаженные тела овевал лёгкий ветерок. Не покидающее ощущение торжественности не способствовало засыпанию. Начавшиеся тихие разговоры постепенно перешли к шуткам и даже смеху. Бдительный старшина роты Гусаров этого допустить никак не мог и после нескольких предупреждений нашему отделению, блаженствующему на нарах в неугомонной палатке, прозвучал приказ: «Подъём! Выходи строиться!» Затем последовала жестокая расправа. Это надо было видеть: впереди на мотоцикле с коляской восседал огромный дядька в форме старшины. За ним трусцой бежала стайка худеньких подростков, вся одежда которых состояла из трусов и сапог.
     Километрах в двух от лагеря располагалось село Бёрды. Если раньше это село было знаменито ставкой не то освободителя угнетённого народа, не то злодея и душегуба Емельки Пугачёва, то в новые времена Бёрды уже «славились» своим банным озером, куда стекались сточные воды со всей округи. Туда и было выбрано направление этого необыкновенного памятного марш-броска. Доехав до берега знаменитого озера, старшина Гусаров заглушил мотоцикл и объявил привал. Потом удовлетворённо изучив наши ошалелые глаза и дрожь в коленках, гаркнул: «Подъём! В лагерь бегом марш!» Но мы уже успели надышаться смрадными испарениями зловонного озера, всех начало тошнить. И обочина дорожки, что вела нас в лагерь, была обильно орошена не успевшей перевариться окрошкой. А лагерь жил своей обычной жизнью, «не заметив потери бойца», даже целого отделения. Тихий час давно закончился. Удивительно, но в памяти никакой обиды на старшину Гусарова не осталось. Он прошёл жестокую войну, и у него были свои представления, о том, как надо поддерживать воинскую дисциплину строго по Уставу.

     В первый лагерный сбор вскоре после Дня открытия лагеря создали группу из неумеющих плавать, в которую угодил и я. На протекающей рядом с лагерем речке Сакмаре из деревянных мостков был оборудован бассейн, в котором начались ежедневные тренировки под руководством опытных преподавателей, замечательных методистов. В итоге к концу первого лагерного сбора я уверенно сдал зачёты по плаванию кролем и брассом. А полученные навыки совершенствовал, ежегодно выезжая на летние каникулы к бабушке в Балаклаву с её чудесными черноморскими пляжами. Тогда Балаклава была закрытым пригородом Севастополя, и её пляжи были безлюдны и чисты.

     Позже, уже курсантом Ташкентского военного училища я стабильно проныривал под водой 50-метровый бассейн. Притом, что на оценку «отлично» достаточно было пронырнуть только 25 метров. Этот навык мне пригодился уже при службе лейтенантом в Венгрии. В городе Кечкемет, где был штаб нашей дивизии, в прекрасном крытом бассейне, где были 50-метровая ванна, штук пять лягушатников с тёплой ароматизированной водой и даже бар с алкоголем я как-то предавался блаженному отдыху. Попивая через соломинку коктейль типа «Огненный шар», обратил внимание на местную молодёжь, которая делала неуклюжие попытки пронырнуть хотя бы 20 метров бассейна. И я, тогда, совсем наглый и борзой, не удержался. Заявил, что пронырну весь 50-метровый бассейн. Не поверили. Поспорили. Пронырнул. В качестве выигранного на спор приза был вознаграждён коробкой пива.

     В первый летний лагерный сбор для нас, малолеток-несмышлёнышей было невдомёк, что хитромудрый старшина роты Гусаров сам придумал эту незатейливую обманку со штрафами, чтобы сделать всех нас очень послушными и исполнительными. За малейшие проступки – опоздания на построение, разговоры в строю и, не дай бог, наступил на «генеральскую линейку» – назначался штраф, который сразу заносился в «чёрный список». Это было пострашнее предусмотренных уставом нарядов вне очереди, так как каждый штраф означал отсрочку летних каникул на один день. И нет таких слов, чтобы описать, как эти каникулы мы ждали: на центральном коле палатки делали зарубки, по которым определяли оставшиеся дни. Ради отработки этих штрафов мы были готовы на всё. Помню, как я отрабатывал эти штрафы в период затяжных дождей, когда стало затапливать палатки. Не помогали ни сточные канавки, ни дёрн, которым обкладывали саму палатку. А чтоб их не затапливало, требовалось много песка для засыпания проникшей в палатку воды. Несмотря на холод, приходилось раздеваться до трусов, чтоб форма не промокла под дождём. У старшины брал вещь-мешок и босиком бежал на берег Сакмары, где руками наполнял вещь-мешок песком и бежал с ним обратно в лагерь. За каждый такой бросок вычёркивался один штраф. Каково же было наше удивление, что даже не отработавшие штрафы были отпущены на первые наши летние каникулы в один день. Радость этого события не могло омрачить осознание того, что старшина нас просто дурачил. На руки нам давали воинские проездные документы для бесплатного проезда в поезде, и даже, какие-то деньги. Поистине, это был апофеоз, что у древних греков означало вознесение на небеса. Не далеко от истины.

     В лагере меня навестила мама, которая приехала в Оренбург в гости к родственникам. Мы с ней ходили по лесу, собирали землянику и ландыши. А потом она вышла на площадку для волейбола… и заиграла со старшими суворовцами. И что-то у неё получалось. Я смотрел на эту игру с восхищением и завистью. Ведь я начисто был лишён координации и на площадку для волейбола никогда не выходил. Она в свои «почти 40» была такая задорная и молодая. Вспоминаю с такой жгучей тоской невозвратимого эти чудные времена. Написал это, а глаза… глаза поплыли…

     Первые годы учёбы в СВУ после каждого возвращения с летних каникул я был сам не свой: замыкался, не хотелось есть, переполняла жуткая тоска. Утром подушка бывала сырой от слёз. Через несколько дней это каждый раз проходило, но я начал сомневаться в своей «нормальности». Пока не прочитал у Александра Куприна повесть «На распутье (Кадеты)». Ведь, точно как и я, когда-то кадет Куприн, тоскуя по отчему дому, плакал слезами своего героя – Буланина: «…прижавшись крепко ртом к подушке, заплакал жгучими, отчаянными слезами, от которых вздрагивала его узкая железная кровать, а в горле стоял какой-то сухой колючий клубок...» А когда прочитал у Куприна «Листригоны», «Мыс Гурон», «Светлана» он стал наравне с Чеховым моим любимым писателем: нас теперь объединяло не только кадетское детство, но и запредельная любовь к Балаклаве.

     Однажды в лагере по случаю какого-то праздника старшие суворовцы устроили на стадионе представ-ление с показным боем, стрельбой очередями из автоматов и последующим прохождением торжественным маршем под песню «Нам парашютистам привольно на небе чистом.  Лихи ребята на подъём, задирам мы совет даём: шутить не следует с огнём!» Я на них смотрел с уважением и восхищением.

     В Куйбышеве передислокация до летнего лагеря начиналась с переправы через Волгу на пароме (тогда моста ещё не было). Далее следовал 15-километровый марш до села Новинки, вблизи которого на опушке живописного соснового бора и разбивался сам лагерь. До революции в Новинках была усадьба зажиточного помещика, владельца сотен крепостных душ. По преданию он давал вольную крепостным, которые посадят 50 сосен и вырастят их до пятилетнего возраста (довольно расточительно и потому сомнительно). Но бор выдался на славу (Шишкин отдыхает). По красоте такого леса я не видел нигде и никогда – Подмосковье тоже
отдыхает.

     Личное (свободное) время я неизменно проводил, бродя по дебрям этой красотищи. Собирал землянику, рвал черёмуху, с сожалением  оставлял нетронутыми грибы – не сырыми же есть. А вот раков мы могли без проблем сварить – их в огромном количестве мы вылавливали бреднем в озере, на берегу которого и раскинулось село Новинки.

     Однажды в Куйбышевском СВУ наш взвод внезапно переодели в парадную форму: чёрное сукно, алые погоны, стоячие бархатные красные воротнички с золотыми галунами, белые перчатки. Всё было торжественно и неопределённо загадочно – никаких торжеств, вроде, не предвиделось. Потом привели в мраморный зал основного корпуса. Перед строем командир взвода торжественным голосом заявил, что для всех нас сегодня открывается дверь в новый прекрасный мир ну и тому подобное. Мы заинтриговались и вытаращили глаза в ожидании чуда. Это чудо скоро объявилось в виде залуженного деятеля искусств СССР, главного балетмейстера Куйбышевского театра оперы и балета и стайки выпорхнувших из-за её спины маленьких девочек, облачённых в коротенькие воздушные юбочки и балетки. Маленькие балеринки с сияющими личиками сделали реверанс в нашу сторону и застыли в самых грациозных позициях, с любопытством разглядывая нас. Мы все сразу обалдели и как-то даже остекленели. А офицер радостным голосом объявил: «Сегодня начинаются уроки танцев». Моя реакция была самая непредсказуемая и нелепая: я строевым шагом вышел из строя и, подойдя к офицеру, дрожащим голосом попросил освободить меня от этих уроков. Офицер вполне искренне удивился, но всё же отпустил, не забыв, напоследок, объявить мне сквозь зубы три наряда вне очереди.
     Кажущаяся абсурдность этого несуразного поступка вполне объяснима. Ещё в школе меня пытались приобщить к танцам. Притом поставили с самой красивой девочкой класса. Я робел, тушевался, потел, был ужасно закрепощён. И с радостным облегчением воспринял своё изгнание из художественной самодеятельности по причине профнепригодности. И теперь, осознавая свойственную мне неуклюжесть, не мог себе позволить в очередной раз оконфузиться, тем более с профессионалкой, которая моложе меня на несколько лет. А потом с любопытством смотрел, как мои одноклассники легко и красиво танцуют с девочками на устраиваемых в училище балах. А при объявлении «белого танца» с ужасом бежал куда подальше. Права была моя мудрая мама: «Дикий бурьян». 

      Три лагерных сбора в Куйбышеве запомнились одним курьёзным случаем. Однажды после отбоя почти весь наш взвод сбежал на танцы в клуб села Новинки (нам было уже по 16). Молодые задорные доярки зажигали... кто-то впервые вкусил самогон... Наш взводный майор Бейзель ночью вышел по нужде и был немало удивлён, обнаружив, что дневальные под грибками и на передней линейке и на тыльной отсутствуют. Зашёл в нашу палатку, а там безмятежно спал в гордом одиночестве только я один. Роту подняли по тревоге. Мимо заметно поредевшего строя метался разъярённый командир роты подполковник Рябов (Дэф). В небо запускались сигнальные ракеты, на которые и среагировали загулявшие самовольщики. Вскоре высокая трава, что росла на подходе к лагерю, пришла в движение: это самовольщики, используя свои познания ползания по-пластунски, пытались незаметно приблизиться и влиться в строй. Кульминацией был момент, когда кто-то из пластунов (кажется, Серёжа Задорожный) наткнулся в темноте головой прямо в сапоги уже теряющего самообладание ротного. Расследование инцидента продолжалось долго, но это уже была совсем другая история.
 
     Сейчас мне 77 лет, четыре года назад переболел тяжелейшим ковидом. Но к работе сердца никаких претензий нет. Самый простой тест проверить насколько сохранены резервы твоего сердца таков. Надо в среднем темпе присесть 20 раз, сразу замерить пульс. Второй раз пульс проверить через минуту. Если частота сокращений уменьшилась на 20 ударов, твой мотор в порядке и ещё надёжно послужит. У меня такая разница в 20 – 25 ударов. Как мне кажется, всё потому, что с 11 лет каждое наше утро начиналось с километровой пробежки, затем минут 15 выполнялись разнообразные физические упражнения. Каждое воскресение устраивался кросс, уже на время. Особый разговор о лыжных кроссах. В специальных лыжных хранились индивидуальные лыжи. Если в Оренбурге крепления были допотопные – на тесёмках под сапоги, то в Куйбышеве появились уже вполне профессиональные роттафеллы. Каждому подгонялись ботинки, в передней части толстых и крепких подошв которых просверливались небольшие углубления для крепления обуви к лыжам методом зажима. Да и сами лыжи были уже другими: не широченными и тяжеленными, а узкими и лёгкими. Перед стартами лыжи стали натирать специальным лыжным кремом. В зависимости от температуры воздуха и состояния снега крем выбирался по цвету. Увеличился и километраж кросса: с пяти до десяти км. Многим стало по силам выполнять нормативы взрослых спортивных разрядов.
     Вот только с результатами в лыжных гонках мне как-то не везло. На трассе частенько приходилось слышать обидный окрик из-за спины  «ЛЫЖНЮ!». И тогда приходилось останавливаться, делать несколько шажков в сторону, чтоб уступить лыжню более сильному. Но зато летом я на этих «лыжных» чемпионах отыгрывался, обходя их на «сухопутных» кроссах и приходя к финишу в числе первых. А, может, всё дело было не в моей неспособности освоить бег на лыжах, а в тех зимних красотах, которые окружали нас во время лыжных забегов. В Оренбурге я наслаждался дивными заснеженными пейзажами Зауральской рощи. В Куйбышеве восхищался сказочными великанами-деревьями, снисходительно смотрящими через века на меня сверху. Не так великолепна природа была в Казани, основная часть лыжни проходила по замёрзшей речке Казанке. Но заснеженные просторы, искрящиеся в солнечных лучах маленькие снежинки, а сам пьянящий своей морозной кристальной чистотой воздух! Тут,сваливая свои неудачи с лыжами на красоты, возможно, я лукавлю и уподобляюсь... тому самому танцору.

     Но основную физическую нагрузку мы получали в летних лагерях. Постоянные многокилометровые походы. Часто с ночёвками в импровизированных лагерях, сооружённых из плащ-палаток. Но, как правило, в эти палатки мы попадали только под утро, так как каждым вечером начинались военизированные игры, которые, порой продолжались до первой зари. Один офицер-воспитатель нашей роты даже писал кандидат-скую диссертацию на тему этих самых военизированных игр. Можете представить, какие изощрённые сценарии он на нас опробовал.
     Запомнился один случай. Мы вернулись под утро с одной из таких игр в лагерь. Оставленный «стоять на часах» дневальный, закутавшись в шинель, безмятежно посапывал в позе эмбриона на травке. Командир роты майор Попов ехидно так нас просветил: вот сейчас его разбужу, а он будет нас убеждать, что спать даже и не помышлял. Всё так и произошло. На не совсем гуманную шутку мы все дружно загоготали. А дневальный суворовец Михаил Строков, из глухой деревенской глубинки каким-то чудом зачисленный в училище, подавленный происходящим, вдруг как-то скукожился, худенькое маленькое лицо исказилось болью и обидой. По щекам потекли слёзы, из перекошенных губ вырвался почти стон: «ДОмОй хОчу». От всего этого мне сразу стало как-то не по себе. Вскоре он был отчислен из училища за неуспеваемость. 

    Не меньше нас загружали физически и в самом лагере. Гимнастические упражнения на спортивных снарядах, кроссы, плавание, гантели, гири. И даже строевая подготовка заставляла изрядно попотеть.

     Однажды из лагеря Кб СВУ мы совершили марш до Жигулёвской ГЭС. Конечно это не переход Суворова через Альпы, но всё же 80 км. После каждых 10 километров привал 20 минут. Каждый сразу стаскивал сапоги, портянки для просушивания вешал на кусты, искал самое большое дерево и, подстелив под себя плащ-палатку, сразу задирал ноги на дерево вверх – так учили. Ночью спали под открытым небом – дождей не было, плащ-палатки не понадобились. Большое впечатление оставила экскурсия по Жигулёвской ГЭС, тогда самой мощной в Европе, особенно громадный турбинный зал. Из тела платины с рёвом и содроганием земли низвергался гигантский водопад. В водоворотах водной стихии плескались десятки огромных осетров. Где-то вдали маячили лодочки рыбаков – предвестники будущих мощных скоростных катеров, которые станут истреблять этих самых осетров на корню. На левом берегу на опушке живописного леса организовали ночёвку. На кострах разогревали тушёнку. Банка сгущёнки полагалась на троих.  Протыкали ножом две дырочки: из одной высасывали, в другую входил воздух.

     Весной 1967 года наша курсантская рота совершила пеший марш из учебного центра в Чирчике до училища в Ташкенте. Почти 40 километра с автоматами и полной выкладкой часов за пять – это был уже совсем другой уровень подготовки: мы готовились стать офицерами Советской Армии. Помню, когда подходили к Ташкенту, заморосил мелкий дождь. А когда дошли до училища узнали, что скончался министр обороны маршал Малиновский. Новым министром стал маршал Советского Союза Андрей Антонович Гречко.

     В сентябре 1966 года в Ташкентском ВОКУ создали роту, состоящую только из выпускников разных суворовских училищ. Эксперимент сразу же провалился: просто нас не смогли поднять в шесть утра на утреннюю физическую зарядку. Мы-то привыкли к майорам-подполковникам, а тут какие-то старлеи пытались нами командовать. Роту разогнали жестоко: свердловских, северокавказских и т.д. по разным ротам и взводам. Нас же, казанских, не смогли разъединить по одной простой причине – только мы изучали французский язык. Так и образовался «Казанский филиал» и отдельная группа для углублённого изучения французского языка. Преподавателем был незаурядный человек – Вайман Игорь Моисеевич.
     В годы Великой Отечественной войны он воевал в спецназе, неоднократно совершал прыжки с парашютом в тыл врага. Был с нами во всём предельно откровенен. Поделился тем, что во время войны в мороз им для согрева давали спирт. Появилась зависимость и потом пришлось силой воли эту зависимость ломать. Это, наблюдая за нами, он решил поделиться своим опытом, чтоб нас предупредить и уберечь. Игорь Моисеевич на занятиях создал атмосферу полного доверия. Как-то признался, что по ночам слушает «Голос Америки», «Би-би-си», чтобы иметь полное представление, что происходит в мире. И что в этом нет ничего плохого, главное – это быть безраздельно преданным своей стране, и тогда никакие вражьи голоса нас не смогут «перезагрузить». Мы его очень уважали и любили.

     Однажды он нам сообщил, что учебный отдел училища спланировал провести на нашей группе открытый показательный урок на тему «История СССР». Мне достался период: октябрьская революция и гражданская война. Таким образом, в этом забеге меня поставили стартующим. И это имело свой смысл: ведь я был к французскому (как, впрочем, и русскому)  неспособным и самым слабым. На финишную прямую (Хрущёв, Гагарин, Брежнев, золотые олимпийские медали Мехико ну и т.д.) были поставлены Сухоруков, братья Слуцкие – наша гордость. Им предстояло своими блестящими выступлениями сгладить мой заранее провальный старт. Ведь урок был открытым, и на него приглашалось руководство училища.
     На подготовку давалось несколько дней. Набросал текст. А когда начал переводить на французский язык, понял: словарный запас то совсем, так себе. Например, «Россия оказалась в тяжёлом положении» заменил на «…упала в яму, из которой пыталась выбраться» ну и прочие подобные словесные выкрутасы. Всё старательно вызубрил.
     Урок начался. Я вышел на лобное место и… затараторил. Другого глагола я тут просто не нахожу. Безостановочно тараторил минут пять. Вайман с грустью в глазах пытался расшифровать мою галиматью. Друзья-казанцы (доки) ехидно хихикали. А наш комбат полковник Кусов Хазби Урусович вдруг начал излучать неподдельный восторг. Оно и понятно, ведь он во французском, что называется, ни в зуб ногой. Последующие выступления моих товарищей-отличников, говорящих неторопливо, взвешенно и правильно на Кусова уже никакого впечатления не произвели.
     По окончанию показательного урока Вайман подвёл итоги: всем – «отлично», мне – «удовлетворительно». И тут прозвучала иерихонская труба: это полковник Кусов подал свой неподражаемый, с кавказским акцентом, зычный и недоумённый голос: «Это почэму только «удовлэтворитэльно», я только сэйчас был свидэтэлем выступлэния настоящэго ПОЛИГЛОТА. Нэ понимаю». Вайман пытался что-то объяснить, но Кусов его уже не слушал. Он подошёл ко мне и с чувством потряс мою руку. Тройка так и осталась, а если по-честному, то и эта оценка была явно завышена.
     А уже через полчаса на плацу была построена наша седьмая рота. Последовала команда: «Курсант Тютиков, выйти из строя на пять шагов». Затем комбат Кусов известил курсантский строй о том, какой ПОЛИГЛОТ вырос в стенах прославленного Ташкентского училища и объявил мне троё суток увольнения.
     А с лиц членов «Казанского филиала» ехидные хи-хи как-то сразу стали исчезать.

     Сразу после выпуска из военного училища я был направлен в Южную группу войск, где был зачислен в 16 отдельный разведывательный батальон и назначен командиром взвода, в который входило три группы глубинной разведки. В глубокий тыл условного противника нас забрасывали на вертолётах, но чаще совершали многосуточные рейды по тылам на БТР-40, затем на мотоциклах с коляской М-76 или пешком. Искали штабы «вражеских» дивизий, макеты установок ядерных ракет «Ланс» и «Онест Джон», отслеживали ночные передвижения войсковых колонн. Всю выявленную разведкой информацию после двойного кодирования передавали на радиостанцию своей дивизии Р-118. Таких подлянок как разрушение проводных телефонных линий связи супостата не позволял. Но однажды моего «рыцарство» так и не оценили: на одном из учений был жёстко пленён.

     Уже в первую Чеченскую компанию в 1995 году в оперативной группе МЧС России, в составе которой был я, использовалась спутниковая связь. В те же далёкие времена, которые я сейчас вспоминаю, наши войска использовали проводные кабели телефонной связи, которые, как и в годы Великой Отечественной войны, связисты с укреплённых на спине катушек пешком разматывали, организуя телефонную связь между соединениями и частями. Достоинством этого вида связи было то, что сами телефоны, в отличие от радиостанций, ну никак нельзя было запеленговать или прослушать. Вот по такому кабелю моя группа на учениях и вышла на штаб танковой дивизии, «воевавшей» на другой стороне. Отведя группу подальше от охранной зоны, я в одиночку пробрался на высотку, с которой весь штаб был как на ладони.      Вооружившись биноклем, стал наносить на карту координаты штабной «Бабочки», записывать номера машин. Это увлекательное занятие (потерял бдительность аки птичка глухарь) было внезапно прервано навалившимися на меня тремя дюжими церберами охраны. Повисли на руках, ногах, прижали к земле, повязали… Повторить очередной подвиг супергероя из популярных американских боевиков, легко разбрасывающего и закатывающего в асфальт дюжину крутых качков, мне, как-то так, не удалось. А когда меня стал допрашивать сам начальник штаба дивизии, сразу понял, что их разведчики штаб нашей дивизии пока не нашли, от чего полковник был явно очень расстроен. Даже пообещал посадить меня на раскалённую печку, что стояла посреди штабной палатки, и ждать от меня признаний пока «вода во рту не закипит».
     Даже в столовую штаба «вражеской» танковой дивизии водили в сопровождении двух автоматчиков с примкнутыми штык-ножами. Пленного молоденького лейтенанта сердобольные симпатичные официантки в белых передниках откармливали котлетами с жареной картошкой. Очарованный окружением сочувствующих молоденьких прелестниц, не отказывал себе в добавке. Стоящие сзади конвоиры с завистью облизывались, и я затылком ощущал исходящие от них лучи ненависти.
     Рано утром меня разбудили автоматные очереди. Это моя группа на БРТ-40 проломила шлагбаум и дерзко вступила в бой с целой ротой охраны штаба дивизии, пытаясь вызволить своего командира. Мои отчаянные герои вскоре были разоружены, немного побиты и тоже повязаны. Но за ночь я успел «договориться» с начальником разведки дивизии, и мы вскоре были отпущены.  Отъехав на километр, мы быстро натянули антенну «Направленный луч» и оперативно отстучали подробную шифрограмму в штаб своей дивизии. По итогам тех учений действия моей группы были отмечены как очень эффективные. Словосочетания «Находился в плену» в переговорной таблице просто не существовало. А открытым текстом не положено…

     На одном из учений, снежной зимой, когда мы уже намотали под сотню километров пешком, я принял решение организовать ночёвку. Тут я должен пояснить, что в переговорной таблице существовал такой термин «Организовал ночёвку, координаты…» А ещё потом я узнал, что получая от меня такую шифровку, начальник штаба дивизии полковник Бобов, лично курирующий глубинную разведку, каждый раз меня изощрённо материл. Обычно ночёвка организовывалась у костра, прямо на снегу. Помню как-то один разведчик, несмотря на мой протест, стянул с меня сапоги. Подложил под мои ноги свой вещмешок, чтоб я мог их отогреть у костра. А портянки, растянув руками, стал сушить. Тут я должен признать, что я, пройдя длительную и серьёзную подготовку быть командиром (СВУ + ТВОКУ, всего 10  лет), отошёл от общепризнанных канонов: обращался не «товарищ солдат», а по имени и на вы. Подчинённых офицеров уважительно по имени и отчеству. Прожив 10 лет казарменной жизнью, теоретически, конечно же, познал все тонкости и глубину мата.  Но никогда его не использовал. И сейчас многие ветераны могут на это «сюсюканье» только снисходительно ухмыльнуться.               

     Но вернёмся к ночёвке. Я решил дать измотанным глубинщикам более комфортно отдохнуть и отоспаться перед новыми изнурительными рейдами. Дойдя до ближайшего хутора, я постучал в дверь. Открывший дверь мадьяр вытаращил на меня изумлённые глаза – в этой глубинке, вдали от советских военных гарнизонов он и в кошмарном сне не мог себе представить стоящего на пороге их дома советского офицера в маскхалате с пистолетом на боку. Хозяин пригласил в гости. Я ему кое-как объяснил, что у него есть тёплый хлев с коровами, и что я прошу разрешение с пятью солдатами переночевать там. В ответ ошарашенный хозяин выставил на стол кенер (хлеб), сало и бутыль палинки. Упрашивать долго меня не пришлось… Потом глава семейства предложил «пану офицеру» спать на перине в его доме, а солдат он сам сопроводит в хлев. Я, как мог, объяснил, что русский офицер никогда не бросает своих солдат и повёл группу в хлев. Там было тепло, пахло навозом и молоком. Коровы убаюкивающе жевали жвачку. Разлеглись на сене и сразу уснули. А самый «умный» старший разведчик ефрейтор Левицкий из города Николаева нашёл самоё тёплое место – под коровой. Ночью все проснулись от звуков водопада: это корова решила справить маленькую нужду… Тут же раздался неистовый вопль. Все вскочили и включили свои фонарики. Бравый старший разведчик ефрейтор
Левицкий в панике выскочил из хлева в морозную звёздную ночь и, высвечиваемый нашими фонариками, стал покрываться коркой жёлтого льда. Тут надо добавить, что в переговорной таблице такого понятия, как «Санитарные потери одного разведчика по причине обледенения мочой коровы», уж точно не было.

     Отбор по физическим данным в эти группы глубинной разведки был особым. Но многие не выдерживали изнурительных многосуточных рейдов «по тылам условного противника». И только своей закалкой и выносливостью, нарабатываемой годами (делай как я) заставлял их идти вперёд. Если в суворовском училище на кроссах самое главное было прибежать к финишу в числе первых и получить хорошую оценку, то задача марш-бросков в войсках была уже совсем другой. Надо было бежать в конце своего подразделения и «тащить» самых слабых, порой забирая у них автоматы – тут уже оценка ставилась одна, общая за всё подразделение, по последнему.

     В 1970 году после окончания одного из учений Южной группы войск в Будапеште подводились его итоги. Текст разбора с трибуны зачитал начальник штаба группы. Когда сидящий в президиуме командующий войсками ЮГВ генерал-полковник Иванов взял в руки микрофон, то сидящие в зале командиры соединений и частей сразу затаили дыхание. В воцарившейся тишине прозвучал вопрос:                – Командир 16 отельного разведывательного батальона 93 мотострелковой дивизии присутствует?                Подполковник Катков Степан Семёнович вскочил и застыл перед очами грозного командующего в состоянии полного недопонимания всего происходящего. Командующий взял со стола записку и продолжил:    – Командир группы глубинной разведки лейтенант Тютиков ваш? Совсем ошалевший Степан Семёнович выпалил: – Так точно, товарищ командующий. Затем последовал диалог: – Как вы оцениваете действия своего подчинённого на прошедших учениях? – Лейтенант Тютиков, проявив находчивость, смекалку и  инициативу, поставленную задачу выполнил полностью. Обнаружил и уничтожил ракетную установку "Ланс" вероятного противника.                - Хорошо. Доведите до лейтенанта Тютикова, что я объявляю ему благодарность. Начальник штаба, подготовьте проект приказа.
    А уже через несколько часов я стоял навытяжку в кабинете комбата и выслушивал сокрушительный разнос разъярённого, метавшегося из угла в угол подполковника: как так, почему не знаю? Я, всем происходящим очень обескураженный, мямлил  в ответ, что обо всём доложил начальнику штаба, а почему он до него не довёл, не ведаю. В итоге разноса в мою служебную карточку были внесены выговор от командира батальона и благодарность от командующего войсками Южной группы войск.

     А дело было так. Перед началом учения до нас довели секретный приказ командующего, в котором сообщалось, что водитель многотонного «Урала» одной из наших воинских частей не справился с управлением и, протаранив  несколько  легковушек,  затем  сбив  шлагбаум,  нанёс  повреждение  венгерскому  маневренному тепловозу на многие тысячи форинтов. В приказной части документа запрещалось нашей бронетехнике и грузовикам выезжать на автомагистрали.

     В начале тех самых учений, строго руководствуясь требованиям этого приказа, я на бронетранспортере БТР-40 по просёлочным дорогам медленно продвигался в нанесённый на карту район разведки. Явно не успевал. Развернул карту, присмотрелся и принял дерзкое решение. Остановил БТР у ближайшей корчмы, влили в себя 150 граммов палинки – для храбрости и приказал водителю выехать на аж международную автомагистраль, огибающую с севера-востока озеро Балатон. Вылез по пояс из БТРа и стал внимательно отслеживать дорожную обстановку. На спидометре стрелка перешагнула отметку в 90 км/час. И вдруг нас обгоняют три чёрные «Волги» ГАЗ-21. Из первой машины с правой стороны показалась рука с зелёным явно военным рукавом, которая стала махать вверх-вниз, что означало команду «Стоять». А тут же дал команду водителю съехать на  обочину и остановился. Ко мне подбежал моложавый майор, который сказал всего три слова, которые меня ввергли в ступор: «Вас вызывает командующий». На ходу поправляя маскхалат, я побежал к первой машине, лихорадочно соображая: грубо нарушил приказ, при рапорте обращаться, как где-то слышал, не «товарищ генерал-полковник», а «товарищ командующий». Перейдя на строевой шаг, за три метра до открытой двери машины застыл и представился. На заднем сидении сидел плотный мужчина в кожанке (командующий) и венгерский генерал в военной форме. Командующий спросил: какая задача мне поставлена. Отрапортовал: район разведки 10 километров юго-западней Весперма, задача – поиск и уничтожение ракетной установки вероятного противника. Адъютант всё записывал в блокнот. Командующий кивнул и пожелал мне успеха. Колонна из трёх чёрных «Волг» двинулась дальше. А я понемногу стал приходить в себя: почему не наказал, ведь я только что нарушил его же приказ. Ответ напрашивался сам собой: в присутствии генерала армии ВНР отчитывать советского офицера как-то некорректно. Да и для такого большого военачальника опускаться до банального разноса лейтенанта, как-то мелковато. Как говорится, хотите, верьте, хотите, нет, а дело было так.

     Вспомнились большие учения МЧС в Астрахани с приглашением делегаций из многих стран (США были представлены бригадным генералом, который прихватил с собой и сына) в сентябре 1974 году. Для размещения участников учений и гостей был зафрактован самый комфортабельный теплоход Волги – «Советская Россия». На трапе теплохода мне довелось встречать министра. Свой доклад я начал со слов «Товарищ генерал-майор», совсем не как когда-то, представляясь командующему войсками ЮГВ. Тогда я смекнул  заменить предусмотренное уставом  «товарищ генерал-полковник», а неуставное подхалимское «товарищ командующий». На этот раз всё было по уставу. Проводив министра до его каюты, я сразу увидел перекошенное от негодования лицо вспотевшего полненького полковника из его свиты: «Полковник, у министра в подчинении генерал-полковники, и обращаться к нему следует только «Товарищ министр». На что я только ухмыльнулся: на этот раз никакие разносы мне уже не грозили.
 
     Многие мои однокашники стали генералами. Один из них стал моим другом. Это легенда морской пехоты России Герой России генерал-майор Александр Отраковский. На снимке Александр Иванович со своими морпехами в грозненском аэропорту Северный 20 февраля 2000 года. Это его последняя прижизненная фотография. Через полмесяца – 6 марта 2000 года ночью он скоропостижно скончается на командном пункте 876-го отдельного десантно-штурмового батальона Северного флота близ чеченского селения Ведено. По одной из версий его изношенное двумя чеченскими компаниями сердце не перенесло запрета вышестоящего командования оказать помощь погибаю-щей на высоте 776 6-й роте Псковской десантной дивизии (29 февраля-2 марта).
     Подчиненные, девять из которых стали Героями России, величали его «Королём морской пехоты».  «Полководец от Бога». Вот только одна из характеристик, взятая из множества публикаций, которые можно прочитать, набрав в поисковике Интернета «Генерал Отраковский». «Прибывшему на замену Отраковскому офицеру заместитель командующего федеральными силами в Чечне генерал Геннадий Трошев заявил, что "впереди тяжелые задачи и Александра Ивановича я ни на кого не поменяю". С 22 декабря Отраковский был назначен старшим направления Анди-Харочой. Помимо морпехов, принял под свое командование соединение ВДВ» – по одной только этой выдержке из многочисленных публикаций об Александре Отраковском можно судить о масштабе этого человека, его ценности как военачальника.

    Но как складывалась жизнь Александра Отраковского в его курсантские годы? Если ответить коротко, то неоднозначно, и люди, хорошо знающие его по учёбе в ТВОКУ, это подтвердят. Он был своеобразным Робин Гудом в погонах курсанта. Уже начались выпускные экзамены, когда нас собрал в учебном центре в Чирчике наш комбат полковник Кусов, который с неподражаемым  кавказским акцентом обратился к нам с экстренным сообщением: «Вчера в Ташкенте курсант Отраковский, который всем более известен как бандит по кличке «Лимон», устроил драку с патрулём, досталось и проезжающему мимо полковнику милиции.  Будем отчислять». А дело было так.. Александр, прогуливаясь по Ташкенту, увидел, как патруль вяжет курсанта-ленинца, и не смог пройти мимо. Начал отбивать. Проезжающий мимо на своей личной «Волге» полковник милиции местной национальности возмутился: как это так, патрулю оказывают сопротивление?! Решил вмешаться. И получил от уже повязанного Отраковского сапогом... Вот так уже в который раз встал вопрос об отчислении Отраковского из училища. Но на этот раз всё закончилось как никогда быстро – уже состоялся приказ министра обороны о присвоении Отраковскому воинского звания «лейтенант». И уже очень скоро, когда на плацу мы прощались со Знаменем училища, среди обособленно стоящих и щеголяющих своей черной морпеховской формой Корнеева, Иорданова, Самсонова и других стоял счастливый Саша Отраковский.

     Через два года после выпуска я приехал к Отраковскому в бухту Казачью под Севастополем, где стоял полк морской пехоты ЧФ. Он  был на взлёте – уже командир роты. Первые радостные минуты встречи вскоре стали сменяться ощущением, что он чем-то расстроен. Это только потом я узнал от его друзей, которые к нему относились с искренней любовью и большим уважением, что блестящего лейтенанта Отраковского не так давно судили судом офицерской чести за то, что он «воздал по заслугам» офицеру, сильно обидевшему женщину. На плечах уже не курсантские, а лейтенантские погоны, но он всё тот же неисправимый Робин Гуд! Александр потом мне пожаловался, что всю последнюю получку пришлось отдать «на золотые зубы негодяю», и не на что даже отметить встречу. Я тогда рассмеялся и сказал: «Саша, я только из Венгрии, в Чёпе именное поручение получил, так что гуляем». Сидели в местном ресторане, Саша всё время заказывал песню «Берёзовый сок» – он только вернулся из многомесячного стояния в Средиземном море напротив Порт-Саида, где сполна напитался ностальгией.

     Последний раз мы встречались в январе 1995 года в Моздоке. Меня тогда поразило его окружение – какие-то прямо-таки былинные богатыри под два метра ростом (и это видно по фотографии в грозненском аэропорту). Сразу ощутил, с каким уважением и заботой они относятся к своему генералу. Отметить встречу я ему предложил на своей территории – в одном из модулей опергруппы МЧС РФ. Первым делом я пригласил на встречу «с настоящим боевым генералом» главврача центра защиты катастроф Ирину Назарову. Она примчалось такая эффектная в своём фирменном комбинезоне с огромной профессиональной видеокамерой на плече. Я едва успел представить их друг другу,  как Александр Иванович дал команду своему порученцу доставить для неё полный комплект обмундирования морского пехотинца соответствующего размера.
     Застолье, насыщенное многими событиями, продолжалось до глубокой ночи. Сначала вместе с комплектом морпеховского обмундирования для Назаровой порученец принёс целую кипу свежего выпуска газеты «Красная звезда» с огромной статьёй, посвящённой генералу Отраковскому. Потом обмывали орден «Мужества» только что награждённого им его порученца. Потом всё тот же порученец постоянно вытаскивал меня из модуля покурить и заодно пожаловаться на своего генерала, который каждое утро в Грозном садится верхом на  БТР и, не скрывая своих генеральских погон, объезжает позиции: «Вы же друзья, отговорите, может он вас и послушается». Что я тогда мог на это ответить молодому капитану-орденоносцу? Только то, что штабному полковнику негоже советовать боевому генералу.  Где-то в полночь зашедший в модуль полковник-морпех доложил, что прибыл борт из Североморска со специальным грузом для генерала – контейнером с замаринованной для шашлыков оленятиной. Надо костёр разводить. А вокруг – снег, слякоть, дров, шампуров нет.  Всё нашли, под шампура шомпола от АКМ приспособили.
     Только под утро утихомирились. Залезли с Александром Ивановичем в модуле на второй ярус (обыкновенные носилки, закреплённые на стойках) и немножко соснули. А уже утром я его провожал в Грозный в Северную группировку, которой командовал закончивший на год позже нас ТВОКУ генерал-лейтенант  Рохлин. Это была наша последняя встреча. На прощание я ему подарил именные часы, несколько дней до этого вручённые мне министром Шойгу. А он мне – тельняшку.

     А 5 марта 2000 года мне позвонил начальник оперативного отдела штаба ГОЧС Волгограда и печальным голосам сказал: включай радио, Россия прощается с твоим  легендарным другом (в январе 1995 года он в ту ночь был с нами). Я сорвался с работы домой, включил телевизор. По всем программам передавали сообщение о смерти Александра Ивановича, зачитывали его биографию, показывали видеозаписи с эпизодами его службы, в последующие дни – его грандиозные похороны. Многое из того, что я тогда увидел, меня поразило: главком ВМФ адмирал Куроедов прилетел проститься с Александром Ивановичем не как парадный адмирал, а неотличимый от других людей, одетый в гражданскую одежду. Не только жёны морпехов, но их мужья не скрывали своих слёз. Его сын Олег, красавец-гренадёр, капитан-морпех, тоже прошедший Чечню, на проводах сказал, что отец офицеров, допустивших неоправданные потери, считал своими личными врагами. И этим всё сказано.               

     Каждую весну и осень из Южной группы войск в Союз нескончаемыми потоками шли эшелоны с отслужившими свой срок солдатами и сержантами. Навстречу им шли эшелоны с новобранцами. В какой-то из этих годов, видимо, для ускорения ротации военнослужащих срочной службы на территории Венгрии, МО СССР решило демобилизованных эвакуировать домой самолётами Аэрофлота. Самолёты прилетали в Москву, а сопровождающие их молодые офицеры, раздав дембелям документы на бесплатный проезд до мест проживания, не торопились скорее возвращаться в свои воинские части, предпочитая, имея на руках хорошие командировочные, хотя бы сутки погулять в столице нашей Родины.
     А в кассах Киевского вокзала, от перрона которого отходил наш фирменный поезд «Тисса» «Москва-Будапешт» почему-то решили всем таким загулявшим офицерам предоставлять места в одном вагоне. Их можно понять: не хотели шокировать чопорную европейскую публику. Исключение сделали для небольшой группы СОВЕТСКИХ студенток-отличниц, мечтавших по комсомольской путёвке увидеть ночной Будапешт. Хотели как лучше, а получилось… ну уж точно не как всегда. Сразу хочу прояснить, что все офицеры при себе имели табельное оружие: пистолет «Макарова» и к ним две обоймы по 8 патронов в каждой. В настоящее время это абсолютно недопустимо.         Итак, один купейный вагон «Тиссы» был укомплектован только одними офицерами, очень молодыми, очень навеселе и с очень приличными запасами спиртного да случайно затесавшимися комсомолками, любительницами вечернего Будапешта. Нештатные странности с этим вагоном начали проявляться уже часов через пять после отправления от Киевского вокзала. Сначала начальник поезда не смог дозвониться до старшей проводницы вагона. Потом выяснилось, что двери в вагон с двух сторон изнутри были заблокированы! А вскоре и вообще из вагона стали раздаваться выстрелы!
     Перепуганный происходящим начальник поезда сообщил куда следует. Вскоре взбунтовавшийся вагон отцепили и загнали в отдалённый железнодорожный тупик. Когда спецназ взломал входную дверь, первое, что они увидели, так это студентку-активистку-комсомолку, весь наряд которой состоял из офицерской фуражки и портупеи с пустой кобурой. Экстравагантная красавица и комсомолка была изрядно навеселе и из двух пистолетов азартно палила по ещё уцелевшим плафонам. Весело резвившуюся публику вскоре удалось утихомирить. Всех разоружили, комсомолок одели, офицеров повязали, отрезвили и потом долго всех допрашивали, то  поодиночке, то устраивали очные ставки. С офицеров взяли письменные заверения, что «такое уже никогда не повторится». А затем дали добро на пересечение границы и прибытие в свои воинские части для принятия дальнейших решений. С оружием и боеприпасами!!! Во как!!!

    Большая часть офицеров – участников этой скандальной истории была из нашего военного городка, конкретно из 105 гв. мсп. Приехав в Кишкунмайшу, они не стали торопиться представляться с повинной своим командирам. Для успокоения расшатавшейся нервной системы посетили местную корчму, где утилизировали почти все запасы палинки. После чего их планы кардинально поменялись. Они направились в хутор, где в отдельном большом доме проживала самая популярная жрица любви нашего небольшого городка - Юлька. Юлька сразу высказала своё несогласие сразу такому большому появлению своих поклонников. И тогда для выявление претендента на роль первого героя-любовника прилично налимонившиеся  офицеры затеяли…  Д У Э Л Ь! Стреляли из табельного оружия на расстоянии 30 шагов. К счастью, все были настолько хмельны, да ещё во мгле, что обошлось без новоявленных Лермонтовых. Расстреляв весь боезапас, изрядно притомившиеся  герои нашего повествования в предрассветном тумане понуро побрели в военный городок сдаваться.  А совершенно ошалевшая от происшедшего Юлька, осталась в невинно-целомудренном одиночестве.
 
    Спустя неделю, по всем воинским частям группы зачитали секретный приказ командующего ЮГВ с разбором полётов. Дуэлянтам было предписано в 24 часа покинуть пределы Венгрии и продолжить службу в пгт Кизыл-Арват, в затерянном среди песков Каракумы полку, где я в 1968 году курсантом проходил стажировку. Почти невероятная, очень грустная история. Но я почему-то уверен, что если б эти отчаянные дуэлянты сейчас встали на линию огня где-нибудь под Купянском, то они уж точно не уронили свою Честь.

     Решившись описать предыдущий эпизод, я понял, что эти воспоминания уже точно не для широкого круга – уж слишком всё откровенно и неприкрыто. Но тот, кто в теме,  поймёт.

    Особо стоит остановиться на суворовских банях, проводимых по субботам. В Оренбурге баня находилась в подвальном помещении здания училища, позднее переоборудованная в банкетный зал, в котором мы отмечали юбилеи училища. В Куйбышеве и Казани ходили строем в городские общественные бани (в Казани рано утром, до завтрака). В Куйбышеве кроме шаек был уже и душ. А в Казани аж самая настоящая, облицованная деревом парная. При входе в баню  каждому выдавалась сотканная из растительного волокна, обшитая по краям тесёмкой жёсткая мочалка и кусочек хозяйственного мыла. Все бани того времени были оборудованы массивными каменными скамьями. Первым делом выбранное для сидения место обдавалось кипятком из шайки для дезинфекции. Также в шайке с кипятком промывалась мочалка многоразового пользования. Этими мочалками мы нещадно стирали с себя недельную грязь, а поработать со спиной звали лучшего друга. На выходе из банного отделения в раздевалку стояли грозные церберы-старшины, которые беспощадно тёрли пальцами по мокрой коже и при обнаружении малейших признаков несмытой грязи – катышек возвращали обратно домываться. Банная суворовская традиция сохранилась на всю жизнь. Обязательная каждую субботу двукратная тщательная промывка каждой частички тела жёсткой мочалкой с банным хвойным мылом так, чтоб вся кожа горела. Вот и вызывает недоумение, что многие современные люди считают вполне достаточным без мочалки просто руками размазать по телу жидкое мыло и обмыться под душем или просто полежать в тёплой пенной ванне.

    Моя сестра, кандидат медицинских наук, категорически против моей «банной традиции». Мол, с возрастом кожа становится сухой, истончённой, требует бережного ухода, который никак не предполагает жёсткой намыленной мочалки. Что ж, согласен. Согласен, что чистота требует жертв.

     В те далёкие времена в ходу были железные кровати с панцирными сетками, которые под тяжестью те-ла в середине продавливались, что скверно отражалось на состоянии позвоночника. У нас же были настоящие армейские кровати из сцепленных проволочных элементов, натянутых жёсткими  пружинами. К ватному матрацу прилагались синее шерстяное одеяло, две простыни и подушка с наволочкой на тесёмках. Иногда по вечерам, дождавшись, когда уйдёт старшина, мы затевали настоящие баталии, запуская друг в друга подушки. Бывало так, что и окна били. После чего на наши одеяла порой и снежок заносило. Но никто никогда не болел…
В Казани зародилась варварская традиция во время вечернего туалета кого-нибудь «в поход собирать». Помню, больше всех однажды досталось Игорьку Селиванову, который как-то перед отбоем в умывальнике минут десять специальным мылом с угрями боролся. За это время несколько злоумышленников успели его основательно «в поход собрать»: завязали обе простыни узлов на десять, одеяло узла на три, а кровать разобрали до отдельной пружинки! Так потом бедный Игорёк из «похода» до полночи возвращался.

     Семь суворовских лет – это годы, прожитые в суровом режиме казарменной жизни. В таких условиях трудно было бы прожить без друзей. Товарищами были многие, друзьями единицы. Это, прежде всего, Павел Слуцкий, Миша Мещеряков, Серёжа Задорожный, Игорь Штанов. С Мещеряковым связан один эпизод, по-детски наивный, смешной и грустный. А дело было так. Мише из Москвы пришла посылка. По этому поводу нам выдали увольнительные, и получать её пошли вдвоём. Понятное дело, в посылке были всякие вкуснятины, и мы перед её вскрытием пошли на Хлебную площадь, где купили бутылку Гамзы. Это было прекрасное красное сухое болгарское вино (однако, неплохой вкус у начинающих…). Сейчас мало осталось людей,  которые помнят даже само его название. Поэтому привожу эту картинку. Трапеза произошла на третьем этаже нашего отдельно от основного здания училища стоящего строения.

     Чтобы было понятнее: через правый подъезд можно попасть на первый этаж, где располагались наши столовая и спортзал, на второй этаж, где были учебные классы, оружейная, офицерская канцелярия и спальня. Третий этаж был закрыт. А в левом подъезде двери на первый и второй этажи были закрыты. Зато двери на третьем этаже вели в… штаб тыла Приволжского военного округа. Вот на этом третьем этаже у дверей для самых больших начальников мы вскрыли посылку и откупорили бутылку Гамзы. Опустошив содержимое посылки и Гамзу, совершенно счастливые, мы спустились и пошли гулять по территории. А утром следующего дня разъярённый полковник из штаба тыла округа швырнул на стол опупевшего командира нашей роты подполковника Рябова опорожнённую бутылку Гамзы и крышку от посылки с адресом: Мещерякову Михаилу. Когда разъярённый Дэф во время завтрака влетел в столовую и начал буравить меня своими свирепыми глазищами, я сразу понял, что Миша раскололся. Расправа была быстрая. Но это уже совсем другая история.

     Летом 1988, находясь в командировке в штабе Туркестанского военного округа в Ташкенте, я заглянул в отдел распределения путёвок. Выбор был внушительный. Я подумал: на море был, на водах был, в горах был. А тут предлагают целый круиз по Волге: Москва – Астрахань – Москва (24 дня) и всего-то рублей за 40! Я, не раздумывая, выбрал эту путёвку, прежде всего, потому, что могла осуществиться моя давнишняя мечта: посетить в Куйбышеве и Казани здания суворовских училищ, побродить «по волнам своей памяти».

     В середине сентября 1988 года на плавтурбазе Министерства обороны теплоходе «Рылеев» мы отчалили от Речного вокзала столицы нашей Родины и через шлюзы канала имени Москвы двинулись к Волге. Очень скоро мы уже шли по Волге. Я по утрам поднимался на верхнюю палубу теплохода и, расположившись в откидном шезлонге, часами любовался проплывающими мимо видами дивной природы. А дабы усилить впечатление от этих красот в московском военторге предусмотрительно купил 20-кратный бинокль. Манящие прохладой, подступающие к самому берегу леса сменялись бескрайними полями, живописными посёлками со старинными церквями и часовнями. В больших городах теплоход делал остановки для экскурсий, бывали и «зелёные» стоянки на природе. Запомнилась церковь, одиноко стоящая посреди Рыбинского водохранилища, похоронившего под своими водами город Мологу и сотни деревень.
    
     Но самое большое волнение я испытал при встрече со своими  близкими сердцу пенатами. В отдельно стоящем корпусе бывшего  Куйбышевского СВУ расположилось управление Туркестанского военного округа. Я был в гражданской одежде и, как всегда в отпуске, не брит. Но стоящий на КПП дежурный солдат, изучив моё удостоверение личности, сам вспомнил, что когда-то здесь очень давно было суворовское училище, и меня пропустил. Первое, что меня удивило, это то, что на месте футбольного поля было построено огромное здание. Но ведь под этим футбольным полем когда-то была огромная пустота в виде огромного бомбоубежища, подготовленного для подлежащего эвакуации в годы войны руководства страны. И каждую весну воды от тающего снега водопадами низвергались через размытую огромную дыру в бездонную чёрную пропасть. Сколько же надо было завезти земли, щебня, бетона чтобы заполнить эту гигантскую пустоту и возвести на этом месте 12-этажную махину!
   
    Напротив здания, где когда-то размещалась наша суворовская рота, на «том же» месте стояли «те самые» старые гимнастические брусья, как будто для них и не прошло четверти века. Они уже совсем не походили на современные и, совсем заброшенные, наполовину заросли высокой травой. С волнующей грустью я подошёл к музейной реликвии, потрогал руками жерди. Они как будто вспомнили мои ладони. Подпрыгнул, сделал на жердях упор, угол, несколько махов, но выйти, как когда-то, в стойку даже и не помышлял – нарзан не тот. В самом здании шёл капитальный ремонт, но не было ни одного строителя. Планировка помещений пока оставалась прежней. Я побродил по первому этажу, где когда-то располагались столовая и спортзал, который был закрыт. На втором этаже прошёл по бывшей оружейной комнате, офицерской канцелярии, зашёл в свой класс, спальню, где когда-то стояли ряды аккуратно заправленных коек, старое пианино, на котором перед отбоем кто-то лихо наяривал  «Ты к нам в Москву приезжай и пройдись по Арбату…». А группа больших любителей уроков танца так же лихо отплясывала твист. Стояли гам, хохот… жизнь бурлила. Но теперь царствовала гнетущая тишина и разлитая по пустым помещениям тоска невозвратимого. Я подошёл к окну и посмотрел на стоящее напротив старинное, построенное ещё до революции некогда принадлежащее купцу здание. Нашёл окно, за которым когда-то жила красивая девочка – наша ровесница. Где ты, весна?

      Но вернёмся на туристический теплоход, на котором кроме капитана был и ещё один штатный начальник: кадровый капитан второго ранга – официальный старший нашей туристической группы. Ясное дело, что главной задачей этого старшего было провести круиз без происшествий и потерь. Поэтому, чтобы отвлечь наиболее «морально неустойчивых» от всяких бед, он в первый же день во  время  инструктажа  призвал  всех активно включиться в занятия художественной самодеятельностью, итогом которых должен стать всекорабельный конкурс, а по его итогам будут вручаться призы. Сразу после этого инструктажа, всей душой отвергающий даже мысль об участии в этом балагане, я трусливо и быстро засеменил в сторону своей каюты. Но меня успела перехватить ярая поклонница и активистка художественной самодеятельности – жена офицера из Группы советских войск в Германии. Она решительно меня остановила и заявила, что я – вылитый ФАКИР, и всё потому, что моя борода за десять дней отпуска успела проявиться и что на всём теплоходе таких больше нет. Мои решительные протесты  ни  к  чему  не  привели.  Тут  же  появились  такие  же  тронутые  головой  её  сторонники,  которые поволокли меня в каюту. Сценарий был такой: я раздеваюсь, меня закутывают в простыни, на голову напяливают чалму с «бриллиантом» посереди, который обязательно найдут, и с браслетами на руках, которые тоже обязательно найдут. Потом сажают меня в эдакой экипировке на скамейку, сзади подсаживают ещё одного туриста полегче, закутывают обоих в простыни и четыре самых крепких отдыхающих скамейку и тех, кто под простынями  выносят на сцену. После чего я под восточную музыку запускаю руки за спину и начинаю вытаскивать, якобы свои, ноги затаившегося сзади меня лежащего на спине ногами ко мне соседа. И пока играла музыка, с непременно невозмутимым лицом я должен был с этими ногами проделывать разные манипуляции: перебрасывать через голову, менять местами и т.д.

    Выслушав всё это с кислым лицом, я вдруг расхохотался от своей находки: на мужские ноги не согласен, согласен только на самые красивые женские ножки этого теплохода. После этого, помахав им на прощание рукой, пошёл на верхнюю палубу. Полюбовавшись с полчаса природой, я спустился к себе в каюту и обомлел. Каюта была забита активистами от художественной самодеятельности с гармонистом. А на моей койке сидела прелестная девушка в купальнике и с милой застенчивой улыбкой на лице… Медсестра-ефрейтор из харьковского военного госпиталя оказалась тоже «активисткой». Отступать было некуда. Начались тренировки.

   Вечером должен был состояться мой выход на сцену, а утром мы причалили к пристани Казани. Я спустился по трапу на пристань и направился в сторону суворовского училища. На проходной училища дежурный по КПП, проверив моё удостоверение личности и сохранённый ученический билет суворовца, уважительно предложил сопровождать меня по территории училища. Я вежливо отказался от сопровождения и начал волнующий обход. Многое за четверть века изменилось: построили отдельно стоящее современное здание, где разместились просторная столовая и большой благоустроенный клуб. Появился закрытый бассейн – о такой роскоши мы и мечтать тогда не могли. В маленьком скверике, что был напротив центрального входа, который был всегда закрыт, стояла статуя Ленина. В те далёкие годы на меня было возложено почётное комсомольское поручение: когда ночью выпадал снег, вооружившись лестницей и метлой, сметать с лысины и плеч вождя снег. Поэтому после снежных ночей я мог себе позволить после общего подъёма минут ещё десять поваляться в постели и только потом не торопясь следовать к месту выполнения своего ответственного задания.

     В заключении поднялся на этаж, где жил и учился два года (1964 – 1966). При подходе к расположению своей роты меня встретил дежурный по роте суворовец с предусмотренным уставом вопросом: «Разрешите узнать цель вашего прибытия». Я объяснил, что когда-то здесь учился. Дежурный по моей просьбе сопроводил меня в мой класс, спальное помещение. Вскоре меня окружила стайка любопытных суворовцев. Стали забрасывать вопросами. Один самый шустрый спросил: «Вы, наверное, уже на пенсии?..» Я ничего не ответил, попрощался, повернулся и пошёл к выходу из училища. До пенсии мне оставалось ещё десять лет. Но этот нелепый вопрос как бы провёл черту между прошлым и настоящим. Я как бы попал в другую эпоху.

     В ту пору в стране действовал «сухой» закон, и спиртное можно было купить только в спецмагазинах, отстояв длинную очередь. И как мне тогда пригодилась фляжка туркменского коньяка (0,250), которую я специально припас для этого случая.

    Когда я подходил к причалу, где стоял «Рылеев», меня уже ждали на трапе. До моего выноса на сцену оставались считанные минуты. После выпитого коньяка моё факирское небритое лицо было не просто невозмутимым, а полностью отрешённым. Я мыслями был не на сцене, а где-то там, в прошлом. Успех был оглушительным. Был вознаграждён долгими, продолжительными аплодисментами и призами за первое место. К вечеру  даже нашлось спиртное. В столовой сдвинули столы. Меня с моей прелестной напарницей посадили во главе стола. Кто-то, перепив и что-то перепутав, даже кричал «Горько!».

    Вот на этом забавном и одновременно грустном эпизоде я и хочу закончить первую часть своих хаотичных воспоминаний о СВУ (и не только). К сожалению, формат "Проза.ру" не позволяет приложить старые фотографии из далёкого детства куда, как утверждает кассирша из известной песни, «билетов нет».