Симка

Серафиме Борисовне Тереховой исполнилось сорок шесть лет, но для всех вокруг она по-прежнему оставалась просто Симкой — той самой Симкой, к которой можно обратиться с любой просьбой, будто она и не человек вовсе, а вечный помощник, безотказный механизм, исправно работающий на благо окружающих.
— Сима, какая сегодня погода? — доносился с балкона этажом выше хриплый голос старого Моисея Генриховича. Его глуховатый крик разрывал утреннюю тишину. — У меня всю ночь крутило ноги. Скажи, не сырой ли воздух? Может, опять давление прыгает…
Не успела Серафима ответить, как в дверь нетерпеливо затарабанила Рая, соседка по лестничной площадке.
— Симочка, если не трудно, захвати в булочной маковый рулет! — тараторила она, не дожидаясь приглашения войти. — У нас к ужину будут сваты, а я обо всём позабыла. Ты же знаешь, какая я голова садовая!
Серафима молча кивнула, хотя внутри всё сжалось от усталости. Она даже не успела выпить утренний кофе, а день уже наполнился чужими просьбами, словно её личное пространство растворялось в бесконечной череде «Сима, помоги!»
А потом — экран смартфона, безжалостно вспыхнувший очередным сообщением от начальника отдела Григоренко: «Сима, планы меняются! Совещание состоится рано утром. Приготовь квартальный отчёт по целевому использованию денежных средств!»
Серафима Борисовна опустилась перед зеркалом, вглядываясь в своё отражение. В глазах — усталость, в уголках губ — едва заметная горечь. Она пыталась разглядеть ту девушку, которой когда-то была, но видела лишь женщину с потухшим взглядом, с волосами, собранными в небрежный мышиный хвостик, с лицом, на котором время оставило свои незаметные, но неумолимые следы.
Семь лет прошло с тех пор, как её оставил Генка. Не то чтобы она тосковала по нему — по этому лысому, вечно пьяному дебоширу с наколкой на груди «Не забуду мать родную». Нет, она не скучала по его выходкам, по крикам, от которых вздрагивали соседи, по разбитой посуде и сломанным дверным ручкам. Но в его отсутствии обнаружилась пустота, которую она не ожидала ощутить.
Сима помнила, как укладывала Генку спать — бережно, словно ребёнка, несмотря на всю его грубость. Она кормила его наваристым куриным супом, стирала вонючие носки и застиранные подштанники, а потом, уставшая, прижималась к его груди, где синяя татуировка словно шептала ей о чём-то вечном. Иногда он бормотал что-то невнятное, а она слушала его мерный храп и думала: «Хоть такой, но мой».
Потом случилась неприятность. Генка, вдрызг пьяный, устроил драку, и его отправили в тюрьму. Сима тогда вздохнула с облегчением, но на людях старалась не показывать радости. Срок был небольшим, но охватившая все страны пандемия не обошла даже колонию, и Генка отдал богу душу.
И вот теперь — тишина. Ни криков, ни угроз, ни его грубых объятий. Только воспоминания, которые то ли грели, то ли ранили. В минуты близости, которые, как ни странно, случались у них с завидной регулярностью, Генка говорил:
— Симка, я тебя, стерва, так люблю, аж убил бы!
Эти слова не приносили ей радости, но создавали странное ощущение стабильности. Теперь их не было — и не было ничего.
Сегодня Серафима проснулась поздно. Тело наполнилось непривычной растерянностью, словно она потеряла точку опоры. Она ходила по квартире в пижаме и стоптанных тапках, не зная, за что взяться. В голове крутились планы: уборка, стирка, поход в магазин, отчёт по целевому использованию денежных средств. Но всё это казалось бессмысленным, нереальным.
Ей было ни до ног Моисея Генриховича, ни до макового рулета соседки Раи, ни до квартального отчёта Григоренко. Всё это — словно далёкий шум, не имеющий к ней отношения.
Сима сняла резинку с жиденького хвостика, провела расчёской по волосам, давно требующим окрашивания. Потом долго рылась в кухонном шкафу и наконец отыскала термобигуди — те самые, которые давно пора было выбросить. Она поставила их кипятиться в старом алюминиевом ковшике, потом накрутила с десяток и полюбовалась результатом.
Сняв пижаму, которой по виду было сто лет в обед, накинула халат — тот самый, который они купили с Генкой на базаре. Тогда (она хорошо помнила этот день) ему захотелось жареной свиной прослойки с луком и солёных груздей, а ей перепал вот этот дешёвый, но симпатичный халатик. Она редко застёгивала его — Генкины руки, нетерпеливые и грубые, вырывали пуговки, а ей было жалко.
Просидев неизвестно сколько, Сима достала наполовину сточенный чёрный карандаш. Она медленно провела кончиком по ладони, проверяя, достаточно ли он острый, нарисовала стрелки и наложила на веки синие тени — те самые, которые давно вышли из моды, но почему-то всё ещё лежали в выдвижном ящичке. Вынула из кармашка сумки забытую красную помаду и жирно очертила губы.
— Сима, да ты красавица! — сказала она своему отражению и криво улыбнулась. Отражение улыбнулось в ответ, тряхнув кудряшками.
Но в этой улыбке не было ни капли радости. Лишь тень былой уверенности, лишь попытка ухватиться за что-то невидимое, что когда-то делало её собой.
Синий фломастер, предназначенный для подчёркивания сомнительных цифр в отчёте, оказался в её руке сам по себе. Она старательно вывела на зеркальной поверхности: «Не забуду мать родную». Прижала голову к холодному стеклу и зарыдала — громко, безудержно, как будто вся накопившаяся боль наконец нашла выход.
— Симка, я тебя, стерва, так люблю, аж убил бы… — прошептала она, когда слёзы закончились.
Она вытерла лицо, поправила халат и пошла составлять отчёт. В дверь снова забарабанила соседка с просьбой о маковом рулете. Сима глубоко вздохнула, открыла дверь и кивнула:
— Сейчас схожу…

К нига на Ридеро и ВБ  https://ridero.ru/books/simka/