Ретропортрет Альманах Миражистов

 
                Альманах Миражистов
  РЕТРОПОРТРЕТ


Константин КЕДРОВ-ЧЕЛИЩЕВ, Елена КАЦЮБА,
             Николай ЕРЁМИН,  Марина ГАРБЕР,
                Михаил ГАР, Елена ЗЕЙФЕРТ
                2026


                Виртуальный Альманах Миражистов
 
Петров-Водкин К. С. Купание красного коня

               
 РЕТРОПОРТРЕТ
 
                2026
      

          
 
Автор бренда МИРАЖИСТЫ,
составитель и издатель Николай Ерёмин
nikolaier@mal.ru
телефон 8 950 401 301 7
Матрёшки Екатерины Калининой
Кошек нарисовала  Кристина Зейтунян-Белоус

© Коллектив авторов 2026г

 
Константин КЕДРОВ-ЧЕЛИЩЕВ
 
   
 
 


УТВЕРЖДЕНИЕ ОТРИЦАНИЯ
(Апофатическая поэма)

Я думаю что человек произошел от обезьяны
я не думаю что человек произошел от обезьяны
я не думаю что человек произошел не от обезьяны
я думаю что не человек произошел не от обезьяны

Я не люблю тебя
я тебя не люблю
я не тебя люблю

Вселенная замкнута но бесконечна
вселенная бесконечна но замкнута

Я мыслю следовательно существую
я существую следовательно не мыслю
я мыслю следовательно не существую

Все люди боятся любви
все люди боятся смерти
все люди боятся жизни

;Бог есть субстанция с бесконечным множеством атрибутов;
;Бог есть субстанция с бесконечным множеством...;
;Бог есть субстанция с бесконечным...;
;Бог есть субстанция...;
;Бог есть...;
;Бог...;

;Человек рожден для счастья как птица для полета;
;Человек рожден для счастья как птица...;
;Человек рожден для счастья...;
;Человек рожден...;
;Человек...;

Познайте истину - истина сделает вас свободными
Познайте истину - истина сделает вас

Ты тот которого я ждала
ты не тот которого я ждала
ты тот которого я не ждала
ты тот которого не я ждала

Я знаю то, что ничего не знаю
Я знаю то, что ничего
Я знаю то

Я знаю не то
Я не знаю то

Вселенная конечна но бесконечна
вселенная бесконечна но конечна

Многие люди боятся темноты
многие люди боятся света
многие люди боятся тишины
многие люди боятся шума
многие люди боятся

Человек не только человек, но и животное
Человек не только животное, но и человек

В космосе столько же людей сколько космосов во
вселенной
во вселенной столько же космосов столько в космосе людей

Этот мир есть лучший из миров
этот мир есть лучший
этот мир есть этот мир
этот мир есть
этот мир
этот

Мы не можем ждать милости от природы
мы не можем ждать милости
мы не можем ждать
мы не можем
мы не
мы

В Китае есть обычай любоваться цветами
в Китае обычай цветами есть любоваться
в Китае любоваться цветами обычай есть
в Китае цветами обычай есть любоваться

Некоторые птицы летят на восток
некоторые птицы летят на запад
некоторые птицы летят
некоторые - птицы
некоторые

Музыка Моцарта душу облагораживает

Моцарта музыка душу облагораживает
душу облагораживает музыка Моцарта
осторожно - двери закрываются
Двери двери премудростию вонмем
осторожно - двери закрываются
Покаяния двери отверзи мне Жизнедавче
осторожно - двери закрываются
Радуйся, двери райские нам отверзающая
осторожно! Двери закрываются
Чаю воскресения мертвых
осторожно... двери закрываются
и жизни будущего века

Тела при нагревании расширяются
а при расширении сужаются
приближаются отдаляются
отдаляются согреваются
приближаются отдаляются
приближаются отдаляются
приближаются отдаляются

Человек состоит из водорода и кислорода
кислород состоит из водорода и человека

2 - любовь = 1
1 + 1 = любовь
2+ 1 = ревность
2 - 1 = смерть

Не трогать смертельно
смертельно не трогать

Чижик-пыжик,
где ты был?
Чижик-пыжик,
где ты?
- Был.

© Copyright: Кедров-Челищев, 2020
Свидетельство о публикации №120090708784

Кедров-Челищев
Елена КАЦЮБАиКонстантин КЕДРОВ
Изображённые на медалях ДООСА.
ДобровольногоОбществаОхраныСтрекоз
 
Елена КАЦЮБА
Альманах Миражистов
 
 
елена кацюба Восьмигласие Мироздания
Кедров-Челищев: литературный дневник
Евгений В. Харитонов,
ДООС-Азоразавр

Есть поэты «тёмные», чей гений неуловим, распознаваем не сразу. Есть те, кого с первых строк, с первых звуков безошибочно определяешь: перед тобой большой поэт.
А есть ещё и третий тип: тот, кто по одному ему ведомым причинам очень не хочет, чтобы в нём угадали большого поэта, по какой-то неведомой причине ему неловко и застенчиво быть большим поэтом, он охотно раздаривает этот свой, Богом ему данный статус, другим.

Такой была Елена Кацюба.

Она и в самом деле редкий случай поэта-экспериментатора, поэта-исследователя, в котором сразу и безошибочно распознаешь большого русского поэта. Редкий поэт, впавший в формальный эксперимент, в исследование языкового нутра, удерживается на скейтборде собственно поэзии. Лене, при всей её жадности, охотности до эксперимента, формальных игр, это удавалось легко и изящно. Поэтому даже те, кто на дух не переносит любое отступление от стихотворных конвенций, от «традиции», в поэзии Елены Александровны видели Поэзию (справедливости ради: конечно, не все, но всё-таки многие).

Лена жила творчеством и дышала творчеством: поэзия, визуальная поэзия, видеоарт, клипы, журналы, исследование палиндромов… Оказываясь рядом с ней, в её круге общения, уйти незаражённым шансов не было. Другое редкое качество — небывалое в поэтической среде чувство литературного такта и уступчивости. Такой была Елена Кацюба.

…И вдруг сейчас вот поймал в памяти: я за двадцать лет знакомства с Еленой, кажется, ни разу не видел её без улыбки. Мелочь — да, но мне эта мелочь кажется важной и значимой.

Двенадцать лет назад я посвятил Лене крохотульный моностих-анагриф (анаграммическое стихотворение, в котором используются только буквы, входящие в заголовок, в данном случае это «Елене Кацюба»): «Ал бал неба, юн!» И сама Лена, и её поэзия, да и всё, что она делала (а Лена — это классический человек Возрождения), был какой-то немыслимо радостный, пылающий огнями бал абсолютного творчества.

Невозможно понять, осознать (понадобится время), как этот мир, пусть даже в границах нашего литературного мирка, сможет обходиться без Лены, Леночки, Елены Александровны. Как-то, видимо, будем, привыкать, приспосабливаться.

«На берегу музыки / грохочут волны безмолвия / оглушают молчанием чайки / Здесь убивают любовью / воскрешают отчаянием…»

Света Литвак

Абсолютно позитивный настрой, улыбчивый взгляд, смешливые интонации и всё лучезарное обаяние её образа не предполагают никакого печального нытья некролога. Что я представляю при звуке имени Елена Кацюба — зачарованное мелодичное медитативное чтение, любование каждой буквой, слогом и полное восхищение словом.

Розы сами не растут —
их создает садовник, конструктор розы.
Он Р — заберёт у грома,
О — отдаст рот,
З — закажут замок и загадка,
А — выдыхает май.
Роза в ней Ра солнца,
Ор восторга
За согласия,
Аз вязи азбуки.

Елена — конструктор РОЗ в саду поэтического универсума, теоретик и практик ДООС, неутомимый издатель оригинальнейшего и очень красивого «Журнала ПОэтов», поэтесса, неуклонно следовавшая своему призванию, легко и свободно, несмотря на подводные камни и необходимые препятствия.

«Я люблю неожиданное, люблю, когда меня удивляют, и пишу для таких же, как я. Одним людям уютно и спокойно в сотворенном мире, как в меблированной комнате. Вселились и живут, ничего не меняя, не переставляя. Другие предпочитают создать свой мир — от начала времен. Я так и делаю. У меня много вариантов сотворения мира» (Е. Кацюба).

Автор «Первого палиндромического словаря современного русского языка» (1999), экспериментатор и комбинатор, она упорно, трудолюбиво, но словно играючи, вылавливает «элементарные праформы из первозданного хаоса».

Современному читателю, в том числе и нам с вами, предстоит прочитывать и перечитывать книги Елены Кацюбы, осмысливать и осваивать её миры, любоваться садами и цветниками поэритмов и стихоформ.

Я только ещё открывала для себя мир московского поэтического андеграунда, когда Елена была уже его настоящей звездой. Её имя я запомнила и отметила для себя на первом же вечере, где прозвучали для меня её стихи. С тех пор уважение к мастеру переросло в любовь и восхищение поэтом, человеком, женщиной, другом, сподвижником и даже куратором (не побоюсь этого слова). Я благодарна ей за поддержку и неизменные добрые слова в мой адрес. На литературных вечерах, которые она устраивала, состоялись премьеры отдельных моих экспериментальных поэтических опытов. В журнале, издаваемом Леной, публиковались стихи, которые трудно было бы представить в любом другом бумажном литературном издании. Я гордо ношу имя ЗИОСА в стрекозиной стае ДООСА.

«Ты всё пела? Это — дело!» Это самое наше важное дело, Лена. Ты права!

Сергей Бирюков

Елена Кацюба представлялась стрекозой, которая лето красное пропела. И это была правда. Редчайший дар естественного слова она несла на стрекозиных крыльях. Прозрачных, светящихся. Стрекозиными очами выхватывала из онтологической глубины тайные смыслы слов и снов.
Пламя живет в глазах, глядящих на пламя.

В полете одной строкой охватить и продлить мгновение. Стрекозиная школа ДООСа, созданная в гнездовье Кедров — Кацюба. Сколько раз я поднимался в их гнездовье в Большом Гнездниковском переулке… Крылатые угощали нектаром поэзии, собранным в полетах.

Лена читала:

Часы слов — чары снов
Часы снов — чары слов

И это было так естественно, как будто часы и чары снов и слов сами заставили поэтессу произнести их в таком сочетании. Такие схождения слов и снов — Лена называла «лингвистическим реализмом».

Можно бы сказать, что к ней само шло слово, и она только записывала, проговаривала, заговаривала. На самом деле это было встречное движение. Слово двигалось к ней, и она сама двигалась к слову.

И в некоторой точке происходила встреча.

В «Азбуке» она прямо говорит:

Розы сами не растут —
их создает садовник, конструктор розы.

Итак, не только стрекоза, но и садовница, создающая словесный розариум так, чтобы этот словесный рай возникал словно невзначай — из игры! Поэтому главная книга называется «Игр рай» или «игРай». Книга лучевая, проницающая пространство и время. Настолько, что время настоящего прочтения ещё впереди.

Своим «Палиндромическим словарем русского языка» Елена соединила палиндромически прошлое и будущее. Буало и Ломоносов одобрительно аплодировали новому поэтическому трактату, а Милорад Павич приветствовал достиги Елены в художественном жанре «словаря»!

Лена на моей памяти стала первой среди поэтов, принявшей компьютер как умную помогающую машину. В соавторстве с компом она создала сверхпоэму «Свалка» в нескольких вариантах, в том числе виртуально вращающийся.

Расширение поэтического начала в виртуальную сферу. Создание видеоклипов не только на свои тексты, но и на тексты других доосов. И наконец «Журнал ПОэтов», придуманный в гнездовье стрекозьем. Невероятная по художественной фантазии визуальная проработка. Аналогов просто нет в мире.

Это всё Лена, воспринимающая мир, как цепь метаморфоз.

Лена-Лена-Лена — летящая в бессмертие…


24.02.2020




Кедров-Челищев

Широко распространённое заблуждение, что количество палиндромов в русском языке ограничено полностью опровергнуто двумя палиндромическими словарями Елены Кацюбы.Но дело даже не в количестве палиндромов, а в самом принципе обратимости многих слов русского языка, открытый Еленой Кацюбой.
Именно в творчестве Елены кацюбы выявилось , что палиндром есть лишь один из частных случаев анаграммы, как таковой. В поэзии Елены Кацюбы анаграмма и палиндром пересросли в анаграмно-палиндромическую систему стихосложения, напоминающую генетический код из бесконечных цепочек ДНК и РНК.
Найден своего рода геном поэзии русского языка. Найден и поэтически расшифрован. Девиз поэтессы-меня интересуют только совершенные тексты. Что такое совершенный текст-это текст порождающий сам себя из кристалических глубин русской речи. Слова Вознесенского-если бы Хлебников жил сегодня, он писал бы, как Елена Кацюба глубоко продуманы и точны, как всё, что говорил Вознесенский о поэтике дооса.Евтушенко назвал поэзию Елены Кацюбы уникальной и не на кого не похожей. И это тоже очень точное определение места поэзии Елены Кацюбы в русской поэзии 20-го и 21-го века.
Кацюба непподрожаема, как Маяковский. Звуковая свежесть и первозданность её стиха не оставляет равнодушным никого, кто наделен поэтическим слухом. Современная критика не в состоянии произнести об этой поэзии ни одного слова. Критики привыкли говорить о знакомом, а тут не знакомо и ново абсолютно всё. Поэзия Елены Кацюбы-это освежающая гроза-чистейший озон поэзии в духоте и глухоте современной критики.
Этим озоном уже дышат и будут дышать поэты и читатели 21-го века.

ГЛАС ПЕРВЫЙ


Пламя Паламы

Мы — сыны ОГНЯ

дочери ОГНЯ

мы среди ОГНЯ не сгорим

Брошенные в ПЛАМЯ

наше слово-ПЛАМЯ

мы не предадим

Мы среди ОГНЯ

мы — душа ОГНЯ

каждый человек — ПЛАМЕНИ язык

Мы играем

мы сверкаем

мы горим и не сгораем

пляшет ПЛАМЯ

языками

в нас

Если нет в тебе ОГНЯ

не ходи вблизи ОГНЯ

берегись детей ОГНЯ

не глядись в глаза ОГНЯ

не коснись рукой ОГНЯ

Вмиг испепелит тебя

ПЛАМЕНЬ-человек.


Игр рай

Игра вечера — четыре карты:
рама, дверь, зеркало, картина.
В середине
бабочка замерла — туз,
где остановился оконный слайд.
Сладко
и горячо
музыка движет движенья,
между кожей и жестом микрон простора —
простой повод
рвануться навстречу,
перетасовать и очнуться
лет десять назад.
Козыри — пятница, день Венеры.
Лишние разговоры
записаны на листьях и летающих существах,
уносят страхи в г р о т с ов ,
оставляя нам в о с т о р г
и и г р о р г и и —
рай.
Мистика вроде мостика
оттуда к нам,
по которому по вечерам
мы свободно гуляем.

Blue Blues

Скручена туго в волну вода,
глаза скажут НЕТ, а губы ДА.
Ktno же спорит с волной?
В слове ЛЮБЛЮ две гласных Ю
и ни одной другой.
Губы смешают вино с водой,
сердце и музыку, кровь и покой.
Ворону — песню, хрип — соловью,
"ныне же будешь со мнрю в раю",
скрипнул заветный ключик Ю-Ю
в двери, где -ает, -чает, -ачает,
качает blue blues.
Нетерпеливый сдержанный хлыст —
гонит синие волны блюз.
Гребень ЛЮБ,
пропасть ЛЮ,
З-з-з — это волны
поймали пчелу, blue blues.
В море созвездий лунный круиз,
парус наполнит легчайший блюз — бриз.
Мели надзвездные выверит лот.
Н Е Т не растопит в стакане лед,
но неразбавленным ДА обожжет даже вода...
Словно гусеница, звезда
переползла небосвод.
— НЕТ! — оглушающе вскрикнет волна
— ДА.. — отзовется у самого дна
себе самой.
Ты не заметишь,
как променяешь,
как променяешь всю веру мира
на эту игру с волной,
В слове ЛЮБЛЮ две гласных Ю
и ни одной другой.

На мой взгляд, поэзия делает то, что Мефистофель запретил делать Фаусту, - останавливает мгновения. Фауст - ученый, а не поэт, поэтому он с легкостью заключил этот договор. Ведь сегодняшнее открытие завтра может устареть. В мире чувств все иначе. Прекрасное мгновение, запечатленное поэтом, переживается снова и снова совершенно новыми людьми. Если вначале было Слово, то все слова так или иначе содержат его в себе, поэтому я не тащу слово за собой, а сама следую за ним.

Десант

Уже тяжелеют легкие,
леденеют ладони –
видишь,
в прозрачных погонах
резидент небесной разведки
на квадраты обстрела
делит лазурь стрекоза
libellula bella.
Огневые точки ее зрачки.
Стрела вертикали, размах параллели,
летней метели
зуд и озноб.
Парашютистка,
ближе, чем близко,
спускается к сердцу,
разумна – безумна, танцующий зуммер,
поцелуем в упор – прыжок! –
но улетела,
оставила тебя на произвол любви.
Каждое облако – благо,
если все небо – слепящий глаз.
Просьба?
Мольба?
Приказ!

COR-корабль

Сердце – COR–КОРабль
CROss-крест внутри трюма
пробоины в переборках
проливы – приливы – фьорд аорты
COR – КОРоль – сердце
изнутри миром правит
плавит металлы в кратере страсти
плывет в магме
магнитом тянет железо из звезд –
КОРм КРОви
COR – КОРвет – сердце
мерцают пульсы
пульсируют снасти
паруса-протуберанцы
в КОРоне солнца
горят в эфире
Мы – твое море, COR – КОРсар!

Лад ладони

Не позволяй никому чужому
вникать в рисунок твоей ладони.
Из-за небрежного прикосновенья
формула смысла изменит значенье,
линия взлета собьется с пути
и превратится в крутые ступени.
На левой ладони – всеобщий чертеж,
его изучает медленный взгляд жука.
На правой ладони – каждому личный рельеф,
его повторяют в воздухе быстрые взгляды ос.
Это окно в квадрате луны,
это деревья в кубе домов,
это прозрачные дроби дождя,
нет им решенья в пределах дня,
это круглые скобки век,
что прикрывают формулу сна.
Сложи ладони обложкой книги себя,
она проста и доступна, словно узор...
на луне.
Там тайное тайно,
а явное – тайно вдвойне.



Линия

В глазах много места для цвета
цвет – зрению хлеб
но я линию люблю
она лания – ления – лония – луния
Она слева направо – линия
она справа налево – я и Нил
где на берегу зашифровано
число ПИ
где царит РА
вершину тянет МИ
основание утверждает ДА
Там по стенам вьетца вереница
рабов – писцов – царей – танцовщиц – цариц
Но кто перед кем склоняется
кто падает ниц?
Или было просто похоже,
когда острой раковиной
очерчивал на песке мою тень
и розовел
раз - рез
зар - зер

Нить Ариадны

тебе меня плеНИТЬ
раНИТЬ
мне тебя замаНИТЬ
одурмаНИТЬ
в лабиринте НИТЬ
НИТЬ
чтобы нас соедиНИТЬ
оборвется НИТЬ -
некого виНИТЬ
только в памяти храНИТЬ
помНИТЬ
НИТЬ
НИТЬ
помиловать нельзя казНИТЬ


Майский жук


Майский жук,

ударяющий с лета в лоб,
влетающий в крону волос.
Настоящее дерево я,
шелестящее,
где живут жуки и звезды,
где птицы строят гнезда
и уже поет скворец.

Майский жук

шуршит в коробке спичечной,
словно крошка-репродуктор возле уха,
словно раковина морская,
только он еще летает
и жужжит
Дом летает и жужжит,
сад летает и жужжит.
Кверху лапками мелькая,
суетливо жук лежит.
В темноте окно зажжется,
лбом в стекло упрется кто-то,
кто-то в трубку помолчит,
и за облачком дыханья
сквозь окно проникнет май.
Мой
жужжащий телефон –
это лишь воспоминанье
о жуке, что, улетая,
никогда не обернется,
потому что жук не может,
обернувшись,
не упасть.
Этот смуглый, этот серый,
и коричневый, и спелый
ж-ж-ж-ж-жук.

Часы

Солнечные часы считают птичьи часы
Часы песочные шуршат для ящерицы
Для рыб и дельфинов водяные журчащие
капли роняют
Время себя доверяет
только часам швейцарским
A для истории мы строим часы-башни
Храмы – хронометры Бога
У дьявола ходики – ржавые гирьки
маятник – злые мысли
туда-сюда, туда-сюда
Время людей измеряет сердце –
то ускоряя то з-а-м-е-д-л-я-я
Сам себе часы человек
 
Николай ЕРЁМИН
Альманах Миражистов

   
Николай ЕРЁМИН, Лауреат премии Константина КЕДРОВА
 
НЕОБРАТИМЫЙ ПРОЦЕСС    
ПОЛУСОНЕТ БОРИСУ И ГЛЕБУ
***
Мрачнеет свет
И каменеет хлеб.

Но строят Божий храм
Борис и Глеб
На радость нам,
То грешным, то святым…
И – слава им! - процесс необратим.

СОНЕТ ПРОЩАНИЯ
Я знаю всё, что было и что будет
Среди давно известных мне дорог…
Вокруг меня живут родные люди,
Они зовут на Запад, на Восток…

Эх, родина! Прости за всё, что было…
За всё, что будет, я тебя простил.
Ведь ты меня без памяти любила…
А я - тебя без памяти любил.

Был грешным, да… А ты была святая…
Среди случайных слов, нежданных дел…
И остаёшься – вечно молодая,
А я душой и телом постарел.

Прости меня, я  сделал всё, что мог,
Покуда сожалел, что я не Бог.

***
То  спорт, то Спид,
То водка, то Ковид…

Опять – к чему бы? –
Голова болит…
Года – на убыль…
Кашель… Бледный вид…

Ученье – свет. А неучёных – тьма.
Эх!  Самоизоляция – тюрьма…

Куда ты? Погоди, мой друг, Емеля!
А он: - Туда, где свет в конце тоннеля…


СОНЕТ ПРО ВСЕМИРНЫЙ ДЕНЬ ПИСАТЕЛЯ
                Кому: Николай Ерёмин
                ПИШИ ЕЩё БОЛЬШЕ. ЧИТАТЬ ПРИЯТНО.
                Е.П. 2018г

Вчера был День Писателя… И что?
Среди влюблённых охов, нежных ахов
Меня поздравил вдруг поэт Монахов!
И друг мой Эдик-медик Русаков…
И пожелал прожить ещё  лет сто…
А что? И проживу! Как дед Пыхто…

И мне напомнил – сам! – кто я таков,
Евгений Анатольевич Попов:
- Приятно почитать! Ещё пиши! -

- О, космос поэтической души…
Как необъятен ты  и как велик! –
Вскричал во мне поздравленный Ник-Ник…
И сочинил в ответ – Вот я каков! -
Немного прозы и чуть-чуть стихов…
2018год
            Полусонет-коммент 2026 года:
Вчера был день писателя. И что?
Меня, увы, не посетил  никто!
Скончался Русаков… Чуть жив Попов….
А дедушке Пыхто не до стихов…

Он сбил  вчера,   снимая  на смартфон,
Увы и ах, летящий с юга Дрон…
И спит, пыхтя… И видит сладкий сон…
***
И вдруг редактор и поэт
Виталий Кузнецов из города СевероМуйска поздравляет меня
С Днём Писателя! Честь ему и хвала!
И присылает в формате ПДФ  журнал СМОГ, в котором
Подготовленная им самим подборка :

«Земля меняет полюса. . .»

СОНЕТ ПРО ПОПАВШЕГО В СЕТЬ

Я жил
Не там, где хочется.
Дружил
Не с тем, с кем хочется.
Ел-пил не то, что хочется
Среди стыда и фальши...
И перестал хотеть
И жить, и умереть, –
Чего хотел я раньше...
Увы, что будет дальше?..
...Лишь Интернета ропот
На всех, попавших в Сеть...
Но как, что я «НЕ РОБОТ»,
Ей доказать суметь?

СОНЕТ БУРЛЕСК

Шарль Гуно
И Шекспир
Собирались давно
Засветиться в кино
И устроить кекс-пир...
Разослали билеты:
– Приходите, поэты!
Приводите подруг!
Будет избранный круг!
Но никто не пришёл...
Ни верблюд, ни осёл...
Ни Эдип, ни Эзоп...
Отчего? Почему?
До сих пор не пойму!

СОНЕТ ПРО ЗВЁЗДНЫЙ ЧАС

Я сам себя от смерти спас.
Причина стресса позабыта.
Трепещет крыльями Пегас,
Стучат подковами копыта...
Над головою – звёздный час...
О, звёзды, света не жалейте,
Когда я пробую – для вас
Сыграть на лире и на флейте.
Ещё дрожат мои персты.
И звуки музыки чисты,
И Муза вновь глядит влюблённо,
И сыплет на меня цветы
Из покорённой высоты
Приотворённого балкона...

СОНЕТ-ЭПИТАФИЯ  ХХ-му веку

Жизнь зависела от пустяка:
От любви, от глотка молока...
Только не было в мире любви,
И совсем не доились коровы,
И законы житья меж людьми
«Жить? – Не жить?» были очень суровы.
На врагов и, увы, не врагов
Разделившись, трясясь от испуга,
Торопясь, кто скорее кого? –
Убивали людишки друг друга,
Повторяя: «Не дрогнет рука!»...
Век прошёл. Все убийцы – на воле.
В магазинах полно молока,
И любовь изучается в школе.

СОНЕТ ПРО ЗАПАД И ВОСТОК

Так хорошо на белом свете! –
Что вновь внушает мне Восток
Недоуменье перед смертью
И вдохновения восторг...
Так плохо, что мрачнеет Запад
И, вдохновенью вопреки,
Сгущается смертельный запах
В тумане около реки...
Так – Ах! – что молнии сверкают...
И громы оглашают лес...
И вновь орешник полыхает...
И дроны падают с небес...
Горят леса и небеса...
Земля меняет полюса...
2025
  М,арт 2026г


КРЫЛЬЯ ПЕГАСА   

ОКТАВА О КРЫЛЬЯХ
                В.В.МОНАХОВУ

Где, скажи, твои крылья, Пегас?
Я хотел бы опять – на Парнас!
В самом деле, на крыльях судьбы…
И на крыльях своих… Но – без «бы»
Всюду – ложь.
Отвечай, где они?
Что ты ржёшь?
Разыщи и верни!

ПОЛУСОНЕТ ПРО ЛЁД НА  БАЙКАЛЕ

И я услышал, пригубив бокал,
Загадочную байку про Байкал:
- Лёд на Байкале до того прозрачен,
Что страшно: как по воздуху идёшь!
Да нет, летишь…Всё дальше, не иначе  -
На птицу вдохновенную похожа…
Провалишься? Исчезнешь? Ну, так что же…

***
Я шёл путём вина:
Сибирь, Россия, Крым…
И жизнь была полна.
- Ау! - Париж и Рим…
Петрарка и Лаура…
Была губа не дура
В объятиях Амура…
Мой путь неповторим.

СТИШОК НА ПОСОШОК

Она сказала: - Мой дружок,
Прочти стишок на посошок
О том, что было между нами…
На память - и тебе и мне..

- Не называй стихи стишками! –
Воскликнул я… Сонет «Цунами»
Прочёл, ступая за порог…
И у неё случился шок.

СОНЕТ ПРО АНДРЕЯ БАРАНОВА
                «Мой мир идет к закату 27.09.2015 06:39
                Прощание с собой  08.10.2015 16:36
                Андрей Баранов»
***
Куда исчез Андрей Баранов,
Любитель муз и ресторанов,
Вдруг «попрощавшийся с собой»,
Увы, и с творческой судьбой…
Чтобы на жизненном пути
«Второе Я» себе найти…
В каких он  палестинах бродит –
Один, при всём честном народе?…
Кто, где, когда его встречал?
Куда исчез?  Зачем пропал,
Весёлые стихи писавший
И мне с улыбкой   посвящавший…
Кто знает? - ведь из года в год
Поэт шёл только на восход…
                2016 г-2026

СЕМЕЙНАЯ ПЕСЕНКА

Счастлив я вполне:
Истина – в весне!

В солнце и в луне…
В молодом вине…

И в морской волне…
И в моей жене…

Ах, где мы вдвоём
Наяву живём…
2016

ДВОЙНОЕ ГРАЖДАНСТВО

- Я по чётным дням – Почётный академик…
По нечётным – БИЧ, без званий и без денег,
Сочиняющий романы…  - Ай, лю-ли –
До чего меня, беднягу, довели…
Но зато меня - О, кей и вери гуд! –
Беспроблемно за границей издают…
Выживающий - во сне и наяву -
Я по чётным дням на доллары живу…
А рубли мои соперники, ценя,
По нечётным отбирают у меня…-

Так признался мне, браня текущий век,
Бывший, ах, Интеллигентный Человек…
2016-2026

СОНЕТ ПРО ПОЭТА В РОССИИ

Поэт в России должен долго жить
Среди кентов, ментов и диссидентов,
Чтоб всех в итоге напрочь пережить
Царей, секретарей и президентов…
И никому в итоге не служить,
Мечтая о любви и о свободе…
И даром песню новую сложить,
И спеть её при всём честном народе…
…Увы, навряд ли сбудутся мечты,
Которые так радостно звучали…
Но, Муза-долгожительница, ты
Не покидай меня в моей печали,
Давай с тобой по-прежнему дружить…
Поэт в России должен долго жить!

***
С тобой умру…И без тебя умру…
Я это понял нынче поутру…
Неважно, ах, когда… Когда-нибудь…
И в этом возмутительная суть
Всего, что накопили между нами
Шторм, ураган, торнадо и цунами…


ИЗ НОВОЙ КНИГИ ЧЕТВЕРОСТИШИЙ
КОК-ТЕБЕЛЬ

В полдень – Хармс…А вечером – Брамс…
Ночью – море… Купания час…
И коньяк под луной, Экстра-класс…
И молчание – только для нас…

НАШИ ПАЛЬЦЫ

Наши пальцы –
Р-раз! –
Со-единились…
И разъединиться не хотят…
               
ПОЮТ СОЛДАТЫ
                Николаю Негодину
Вновь на войну  - за строем строй  - идут солдаты…
Они поют для нас,  ни в чём не виноваты:
- Верните нас, верните нас, живых, с войны!
Ведь мы, убитые, вам будем  не нужны…
               
***
Болит душа – из года в год,
Пульс разгоняя во всю прыть…
Ты говоришь, что всё пройдёт…
Но «всё» не хочет проходить!

 М,арт 2026г

 
Марина ГАРБЕР
 Альманах Миражистов
 
 
Марина Гарбер – поэтесса, эссеист. Автор нескольких поэтических сборников. Стихи, переводы, рецензии и эссе публикуются в литературных изданиях США, России и Украины, таких как «День и ночь», «Звезда», «Знамя», «Нева», «Интерпоэзия», «Крещатик», «Лиterraтура», «Нева», «Новый журнал», «Плавучий мост», «Слово/Word», «Стороны света», «Студия», «Эмигрантская лира», «Шо», «Новый журнал», «Встречи», «Побережье», «Грани», «Рубеж», «Ренессанс». Участвовала во многих поэтических антологиях. Член редакции журнала «Интерпоэзия» (Нью-Йорк). Окончила аспирантуру Денверского университета (штат Колорадо), факультет иностранных языков. Магистр искусств, преподаватель английского, итальянского и русского языков. Живёт в США.

Несбыточный лирический герой

* * *
Поднимут в небо траурный лоскут
и плакальщиц печальных созовут,
а за городом высадят аллею,
где вишни, опрокинутые ввысь,
прошелестят прохожему: молись! —
а я уже лет сто, как не умею.

Зеленорукий лиственный десант
строчит некрологический диктант
и к осени краснеет от ошибок,
от выдохом озвученных -жи/-ши
и до амбивалентного: «души» —
императив? родительный?.. Но гибок

родной язык велеречивых сих —
читателя колонок новостных,
дежурного базарного пройдохи,
торговца, соглядатая — они
нечаянно «спаси и сохрани»
меняют на проклятия и охи.

Я собираю ягоды в пакет,
в них сбережён не вылущенный свет
немых, бесследных, сложно-подчиненных,
сквозь дым проросших пепельной травой, —
я их несу тебе, детёныш мой,
покамест гладит звёзды на погонах
несбыточный лирический герой.

И удаляясь, вижу на бегу
чужих детей, оставленных в снегу,
но затыкаю уши и не слышу,
как голос оседает в молоке,
как холодеют двери на замке
и небо разрывается над крышей.

За то, что жизнь летела под откос,
любовь на слом и отчий дом на снос,
чёрт-те кого благодарили люди —
за то, что Бог, как водится, не спас.
И этот страшный мультик не про нас
не кончится и мертвых не разбудит.

Но кто там ходит за глухой стеной,
какого чёрта вздыбленный конвой
мигает огоньками преисподней?
Ах, это ветер давит на стекло,
и нам сегодня просто повезло,
нам повезло, — я повторю, — сегодня.

А завтра предстоит такой расклад:
я утром отведу тебя в детсад,
в лоб поцелую, дверь прикрою, чтобы
никто из посторонних не вошёл,
покуда детям спится хорошо
в мертвецкий час, крахмальный, твердолобый.

Лет сто назад, не выключив мотор,
сплыл оператор, смылся билетёр,
и мы одни на целый мир киношный
досматриваем чёрно-белый сон
про то, что ты спасён и сохранён,
дитя с тревожной бабочкой подкожной.

 

* * *
Разведи гуашь, растолки стекло,
из походной фляжки плесни огня,
чтобы стало мне до тебя — светло,
а тебе до меня — три дня.

Посмотри, как свет, подобрав предмет,
заполняет им пустоты пазы,
достаёт заряженный пистолет,
страх с глазищами стрекозы

и заносит росчерком в зеркала,
где тебе искать не придётся впредь,
как звезду, что, вчера догорев дотла,
продолжает внутри гореть.

Распусти моток, шерстяной комок,
белой спицей воздух проткни, блесни,
зря ли тройственный лик твоего трюмо
застеклил слюдяные дни?

Ты готова сплыть, навсегда пропасть,
отступить в зияющий коридор,
но покуда тот раскрывает пасть,
свет, невиданный до сих пор,

с головы окатит, как будто сня –
и тебя, возникшую во весь рост,
и меня в отдалении, и три дня,
между нами плавучий мост.

Так бывает, какой-нибудь промельк — и
озарятся трещины половиц,
во дворе прикармливающий с руки
чёрных птиц

мальчик в зимнем, шапка, потуже шарф,
снеговик, игрушечный самосвал, —
всех невидимых высвети, продышав
на стекле овал.

Вспыхнут мелочи — ночь, за окном метель,
фитилёк, ларёк, огонёк такси,
или мышка-вспышка в дверную щель, —
что бы ни было, не гаси!

Чтоб совсем отхлынуло, отлегло,
и в начале третьего дня
оказалось, мне до тебя — светло,
но тебе светлей — до меня.

 

* * *
Г.Б.

Детские тайны — скромная предоплата
за маету, что выпадет нам обоим, —
вспышки, смешки и шепотки в палатах
после отбоя.

Вместо романных, бишь романтичных, вместо
сказок (увы, не всё, что блестит — злато), —
спешность признаний, выдышанных в подъездах
после заката.

Всё потому, что в нашем метро бессонном,
тёмном в конце, впрочем, темней в начале,
морок, любовь-морковь — да ничего нам
не обещали.

Свет папиросный, вырванный календарный,
выпорхнув из подземки, прибился к чайной,
нет ничего нашей любви бездарней
и не случайней.

Позолотив пальцы пыльцой шафрана,
чаю глотнув, горло оттаяв наспех,
в спешке тепло не выронить из кармана
нА снег.

Не отвечать фарам на недомолвки,
не различать птиц вороные масти,
в реках витрин видеть себя воровкой
счастья.

Под огонёк скорой, под вызов ложный,
под похоронный марш, под фанфары свадьбы —
тихо нести, тайно и осторожно,
не расплескать бы.

Время слежалось в паузах зимних пазух,
каждый из нас — бродяга и безбилетник,
будь же любим за всех нелюбимых сразу,
двадцатилетних.

Вынырнуть Эвридикой на левобережной,
сжав в кулаке зёрна граната, сдачу,
мелочь наречий — «пьяно», «легато», «нежно» —
пряча.

 

* * *
Вот так всегда в такое время года:
в окне повисла скрипка без смычка,
никчёмная, как будни счетовода,
прилежного конторского жучка.

Бумажный ворох рассыпает шелест,
вращается точилки колесо
и абажур, стремящийся на нерест,
в оранжевый выкрашивает все.

Но глух сосредоточенный бухгалтер
к тому, как суетится по углам
кормилица-природа, альма матерь,
приладившая небо к потолкам.

Когда он, щурясь, раскрывает ставни,
пейзаж расфокусирован слегка,
скрипач в саду снимает нарукавник
и к шее прикрепляет мотылька.

Окном разделены, экраном плоским,
и все-таки живут накоротке
два близнеца — кудесник дел конторских
и дерево с мелодией в руке.

Что им сулит дорога на развилке?
Пыль — одному, другому — пятачок.
Но музыка уже звучит в затылке
и ручка превращается в смычок.
 

 
Михаил ГАР
Альманах Миражистов

 

 

ПОЧТИ ЗАВЕЩАНИЕ

Не стою слезы-одиночки.
За что мне такое дарить?
Строка - с отрицанием точки -
Сама умудряется жить.

Не надо разрозненным хором
Крошить похвалу и хулу.
Развейте мой прах над Анхором.
А дальше я сам доплыву.

 

Тень богомола

Арсению Буран

1

Азия, Азия, сады, пески…
Хриплая дудка рифмуется раем.
Мозг мой – как шах на краю доски –
Круглая клетка с больным попугаем.

То ли пространство пестро, как халат,
То ли забрызган гранатовым соком
Жар терракоты – и он виноват
В том, что хрусталик обманут Востоком
В час предзакатного буйства цикад.

Азия, Азия, золото, пыль…
Время теряется – как река
В глотке песка. Однострунный гармсиль*
Заглушает рёв ишака.

Удивленье порой вырастает в страх.
И когда под рукой рассыпается в прах
Холмик халвы и на вскрике «ах!»
Просыпается стая шакалов в кустах,
Остаётся гадать, что задумал Аллах.

Азия, Азия, райский покой…
В здешних местах со своей верстой
Проще пропасть, чем попасть домой.

2

Я родился в Азии. Тебе о ней
Известно столько же, сколько пингвину.
Слушай: любой из ее лучей
Рискнет растопить твою пресную льдину,
Если представит, что он длинней.

В Азии грёзы всегда под рукой.
Не увлекайся. Руины Ирема**
Мстят легковерным. Под чёрной чадрой
Может нагрянуть хозяин гарема:
Хочешь расстаться с одной головой?

В Азии грех порицают все:
Банщики, евнухи, нувориши…
В Азии ангелов держат в узде –
Ибо нашкодили ибн-фариши***:
Шибко прилипчивы к лести и мзде.

В Азии пепел старше песка.
Сердце – камыш: никакое чувство
Так не горит, как горит тоска;
Спички швырнул бы в огонь Заратустра,
Глядя на эту громаду костра.

Худшее в Азии – жажда, зной,
Надрыв живота на пятом баране,
Бдительность каверз: ни от одной
Противоядия нет. В нирване
Лучшее – сразу уйти домой.

3

В краю, где одинаково тепло:
Когда январь неотличим от мая;
Где грусть светла, как тонкое стекло,
Обласканное кисточкой Китая;

Где небосвод, как неизбежность, гол,
И приучает прыткие арыки
Смолкать тотчас, как скрытный богомол
Настроит струны хищной повилики;

В краю, где сны со спящими в ладу,
И достоверно тишина ночная
Укажет место тайное в саду,
Где воспитали семена для рая;

В краю, где свет настойчиво, как лев,
Несет восторг в тенистые гаремы –
И рёв любви подбадривает дев,
Лавины гор и тутовые грены…

Так вырастает праздничный мираж
Среди чужой заснеженной пустыни
В душе того, кто, завершая хадж,
Идет домой. Но дома нет в помине.
Нижний Новгород, 1998–2001 гг.

Гармсиль –  монотонный ветер пустыни.
Фариш – тюркский ангел; ибн-фариши – сыны ангелов, по смыслу – падшие.
Ирем – заброшенный райский сад; черновик Рая.

 

Ветер поющих

ПЕСНЯ БАЗАРНОГО ЗАЗЫВАЛЫ

Покупай орех! Покупай орех!
Орех не яблоко  –  в яблоке грех.
Вот почему орех – не для всех.
Покупай орех! Орех – без прорех!

Орех с высокого дерева,
Дерево то  –  в горах.
А та, кто яблоку верила, –
Вся в грехах.

Не проходи, красавица,
К тем рядам!
Вряд ли тебе понравится:
«Аз воздам».

 

ПЕСНЯ ЛЕПЁШЕЧНИКА

Солнце за горами спит.
На земле топор стучит.
Для молитвы надо слов
Меньше, чем тандыру дров.

В небо с гаснущей звездой
Не гляди, как неродной.
Проходя свой путь земной,
Поперек пути не стой.

Пой, тандыр, пылай, тандыр!
Жизнь – не масло, я – не сыр.
Я твой хлеб: вода, мука,
В огонь ныряющая рука.

 

ПЕСНЯ РАЗНОСЧИКА ВОДЫ

Кому-то не праздник весь океан.
А мне в радость – один стакан,
А если его хватило едва –
То в радость и два.

Пустая гортань – от пустой головы;
Пуста голова – от избытка халвы.
Задушит халва гортань дурака.
Жажда больше глотка.

Любите дожди, арыки, ручьи,
И слёзы, которые вечно ничьи, –
Пока не коснёшься их ртом и душой,
Или сам не стечёшь слезой.

 

ПЕСНЯ КАЛЛИГРАФА

Перенося буквы на кожу козы,
Испытай их на глаз, кожу – на прочность.
После тебя остаются азы,
Красота смысла, его точность.

За твоим порогом стоят века,
В них не родились пока
Те, кого эта строка – по буквам, по слогу –
Через века приведет к твоему порогу.

Капли чернил, слез, крови,
Дождя – по тростниковой кровле.
Камыш пальцы в троицу сложит.
Буквы твердеют на козьей коже.

 

ПЕСНЯ КИРПИЧНИКА

Бог вылепил человека, а я – кирпич.
Глина  –  одна, душа – едина.
Если это  умом постичь,
Найдутся и душа и глина.

Главное  –  чтобы жил.
Каждый в кого-то душу вложил:
Будь то тело, земля, солома.
Я никого не прогоню из дома.

Где это видано, чтобы дети, забравшись в сад,
Не обрывали фрукты?! Грех – это личный разлад
Между вечным и ближним. Ай, не ворчи!
Лепи кирпичи.

 

ПЕСНЯ МОГИЛЬЩИКА

Семь раз отмерь, один раз оберни.
Поверни лицом в сторону Мекки.
Те, кто остались поверх земли,
Много ли знали о человеке?

Земной путь и оканчивается в земле,
Пусть в белом, а все равно во мгле:
Там – глухо, темно, одним словом – смерть.
И выходя наружу – сначала надо прозреть.

Обычно: лопата, земля, речи, ленты в две шлеи.
Вряд ли признают прозревшего те, кто поверх земли.
Речь не о богах, им, поверь, недосуг
Сутолочь наших дрязг и похоронных услуг.

 

ПЕСНЯ КАРАВАНЩИКА

Дело пустыни – пересыпать песок,
Громоздить барханы, обжигать висок,
Уносить души на запад ли, на восток, –
Смотря, кого куда занесло.
Это ее ремесло.

Об этом знает первый верблюд,
Знает раньше тех, кто за ним идут.
Эй, дромадер, бактриан, или как вас там?
Ступайте по его следам.

А нет, поступайте, как ссудил Бог:
Сами ищите тропу, оазис, исток…
Дело пустыни – пересыпать песок.

 

ПЕСНЯ ВОИНА

Коли, руби, коли, руби…
Никакой любви.
С ближним сходишься только в момент броска.
В общем – тоска.

Памятники сложат позже, но не тебе, не мне.
Дымом уйдем, сгорев на общем огне:
Братском ли, адском  – убитому все одно.
Забредем туда, где и без нас полно.

Сосед по костру мастерит невесте подарки впрок:
Трофейные уши нанизывает на шнурок.
Другой победитель спит, сжимая топор и щит.
Кто-то еще поживет – пока он спит.

 

ПЕСНЯ БАНЩИКА

Туловище за туловищем: дряблость, силища…
Баня – дагерротип чистилища:
Все – черно-белые. Заплати обол!
Всякий здесь – гол.

Чего изволите? Пенка, пемза, массаж
На горячем камне, где в неге, войдя в раж,
Выпячивают животы, бицепсы, ягодицы –
Кто чем гордится.

В бане возможно все, на любой вкус:
Расчленить складки, напомадить ус,
Отутюжить совесть, но если гадил -
Не жди глади.

 

ПЕСНЯ ПРЕДСКАЗАТЕЛЯ

Кости, камни, бобы, линии на ладони…
К чему они, если никто не помнит
Хотя бы то, что две тысячи лет тому
Что-то наобещал, но не помнит  –  кому.

Проследи за полетом птицы, вглядись в ее кал –
И увидишь не больше, чем в нем искал.
Хочешь повыше  – в планетах, в звездах
Отыскать свой путь по следам в их гнездах?..

К тому, что дано, уже не прибудет.
К жизни подписано множество судеб:
Нетерпеливых, орущих, бьющихся в очередях –
Чтобы обставить сущих на их бобах.

 

ПЕСНЯ ПЬЯНИЦЫ

Шах, падишах, шахиншах…
Титулы – гирями на ушах.
В ушах тоже, скажу честно,
Все это сборище неуместно.

Смертный, не рой другому зиндан,*
Зиндан проглотит твой сан.
Хочешь без страха явиться к Нему? –
Не строй на земле тюрьму.

Мне, выпившему из ума, –
Не поперечь ни тюрьма, ни сума.
Здесь, на кошме, под чинарой усну.
Саки,** не гаси луну!
______________________________________________________
Зиндан – глубокая, часто – пожизненная тюремная яма.
Саки – виночерпий.

 

ВТОРАЯ ПЕСНЯ КИРПИЧНИКА

Сорок пять в тени.
Господи, не тяни:
Или сразу добей,
Или налей.

Вода входит в тело, как ангел в ад.
И ты вспоминаешь: какой-то сад,
Женщина, дерево, тень, взмах топора…
Везде жара.

Попытка укрыться в мире сём
Обречена.  «Мы тебя пасём» -
Напоминают пастыри: углы, врачеватели, палачи…
Ай, не ворчи!
Источник https://textlit.de/index.php/2021/05/26/40754/




Елена ЗЕЙФЕРТ
Альманах Миражистов
 
Источник сайт 45япараллель
Non credo*

 

Пять лет ты был мой слух, мой Бог Отец,

Служил дворецким в непросторном холле

Жилища моего и в сто сердец

Меня, как сто невест, любил и холил.

 

Шли сто невест с тобою под венец.

Они (я) шли, и было кредо их:

Я – credo. Ave. То, что ведал стих,

Спелёнутый, как белый лист, как свиток,

Ты знал и тело пел моё. Из ниток

Жемчужных вил ему наряды, сам

Облекшись в рубище, уча чужой устав,

Мой лоб прижав к воркующим устам.

 

Но не зачал детей мне. Предал их?

О нет, ты – чудо, божество морали! –

Уже любил их. Но, увы, в Аннале

Жила твоя семья. Не поминали

Они тебя за праздничным столом

И косточки от персиков роняли

В портрет, где ты был мужем и отцом.

Но ты всегда их помнил, милый.

                Где б

Тебя их окрик не застал…

                И хлеб,

Мной испечённый, скажется отравой,

И мне не быть с тобою, первым, правой,

Когда не суждено второю стать,

И детям нашим вздоха не познать.

И, как тебя ни буду целовать я,

Лишь белоснежный мне подаришь креп –

На подвенечно-траурное платье.

 

* Non credo (лат.) – не верю.

 

Sonne и Schnee: Солнце und Снег

 

1. Перед сном…

Чёрная колыбельная Sonne

 

слово «солнце» рождаясь сначала звучит как сон

и волнуются в дрёме стога светло-рыжих ресниц

«эль» беззвучно течёт по прозрачной речушке Слюна

русло речки – язык – бугротел хитроуст краснолиц

пьёт податливый эль допьяна-допьяна-допьяна

закрываются веки как вещие створки икон

 

слово Sonne рождаясь сначала звучит как сын

Sohn фланелевый мальчик упрямо встаёт на носки

и лучами-руками рисует нам смертным окно

словно мать я беру его в руки горячим босым

от ресниц его заживо тлеют лоза и жуки

и со стен осыпается радужным пеплом панно

 

махаоны-дедалы мой маленький Sonne не спит

воск на лоб его каплет не с ваших ли горестных крыл

потерявшим икара не нужно сиянье Звезды

майна

прочь

опускайтесь

обугленных рук моих тыл

ненадёжное место для тех кто ударом под дых

или солнечной пылью с безумной античности сыт

 

Sonne бэби зачем тебе белый твой свет

ты умрёшь белым карликом сморщенным (ты не готов?)

сквозь пяток миллиардов впустую растраченных лет

солнце-сан не грусти эль неслышен

от нежного эль-фа увы

только фён лёгкий-лёгкий из детских рассыпанных снов

лишь духовное -ф-

ветер гелия у головы

головёшками рук

только так я способна ласкать

пепел губ твоих жаркие волосы

древний янтарь жёлтых век

поостынь мой ребёнок космический князь

мой страдалец не знающий холода нечеловек

светощупальца пестуют жадно всю тварную мразь

но пойми ты для них не звезда ты бесплатный фонарь

 

мой малыш ты растёшь

водородный гремучий коктейль

принимая во чрево вращаешься в люльке волчком

я пою и качаю но зыбка навеки пуста

дымный след фаэтона

 

о геЛиос вот он твой «эль»

 

чернота

благодатна бесплодной земли чернота

в ней никто не увидел бы пятен на теле твоём

 

---

Sonne (нем.) – солнце

Sohn (нем.) – сын

 

2. Во сне…

Белая молитва Schnee

 

сон склоняясь в предложном скорее похож на снег

плавкий и незаконченный ангелов перистых пот

что стекая на землю становится легче пера

Schnee! мой зыбкий не выпавший Schnee это имя идёт

твоим белым рукам целовавшим меня до утра

талой влаге висков и всему что весомо во сне

 

ты закрой меня Schnee от людей от тепла и золы

и целуй пока рот твоих рук розоватый мотив не забыл

божество моих снов белый снег кисея моих снов

не учи отучи меня знать как снежинок лучи

оплавляются с болью

в ладонях замёрзли ключи

водопады корзинка моих свежевыжатых слов

 

Schnee wer bist du прости что тревожит мой шёпот но кто –

снегобог снегочей снеговек снегомиг снегоснег

ты присядь у постели осыпься несердцем

пойму

что не надо любить жаркий мир тёплый шар шапито

где снегурочка серною вновь начинает разбег

ты приходишь зимой или ночью лишь в холод и тьму

 

Schnee приносит с собою толчёное злое стекло

снежно сыплет на волосы крошку растёртых судеб

в зорких белых глазах отражается детский мой рот

это так безопасно щепотка и в мареве нот

поцелуев блаженство

но я выпрямляюсь иглой

на иконах не Schnee я не верю не верю тебе

 

я беру его в руки о бог мой не выпавший Schnee

я дышу тебе в уши любимый Неснег иль Веснег

подари мне себя но эфирен как эхо как смех

ты хохочешь так колко

взвеваешься ветром

поёшь

откликается блеском на песню зазубренный нож

ты не пепел ты тёплая белая кровь ты живёшь

Schnee обмяк как под снежным покровом дышать и творить

створки склепа захлопнулись я для тебя аналой

проникаешь под веки меж пальцев за ворот в живот

жить кричу я и ты разрешаешь небесный мне жить

я ослепла от снега ты мёртв снова лижет тепло

ты был снег просто снег белых ангелов перистых пот

 

---

Schnee (нем.) – снег.

 

 

* * *

 

А ведь только узнав тебя,

я остро осознала благодарность Господу

за

слух – как бы я услышала твои песни?

зрение – как бы я увидела твой рот и веки?

голос – как бы я рассказала тебе об этом?..

 

Автоэпитафия

 

Я – камень – не тяжёл ли для неё,

Чьи хрупкие останки подо мной?..

Ей мал был и высокий окоём,

И сердце, и безоблачный покой…

Она любила изнутри сиять!

И знала, кто ей лучшие друзья:

Язык, поток людей, златая прядь,

Взгляд к небесам и поневоле – я…

 

Апельсиновая девочка

 

У девочки апельсиновые ноги,

У девочки апельсиновые руки.

И детские нафталиновые боги

Для девочки наги и безруки.

 

Она живёт и не верит в чудо.

Она всего лишь купается в солнце.

У девочки есть собственный Будда,

Целующий оранжевое лонце.

 

Недевичья апельсиновая кожа

Со вкусом горечи и сладкого перца.

У девочки в апельсиновые ножны

Запрятано нафталиновое сердце.

 

Она сошла с лубочных картинок –

Весною апельсинового цвета.

А думает, во что одета,

Про цену надетых ботинок.

 

Она прекрасна, как тропическая ракушка.

Она достойна иных полотен,

И признаний солёных на ушко,

И десятков любовников, и даже сотен!

 

Со страстной африканской гетеры

Сдирается кожура, и сочно

На дольки рассыпается вера,

Надежда, любовь и прочее.

 

Ах, девочка – апельсиновая мякоть!

У тебя апельсиновая зрелость.

Разгляди свою завтрашнюю прелость,

Не пади в свою завтрашнюю слякоть.

 

Бог Анубис «толстого» журнала…

 

Бог Анубис «толстого» журнала

или шеф-редактор, скажем проще,

в прорези собачьего оскала

мудрые слова весь день полощет.

 

«Не пишите! Сор и эпатаж. Но

выиграли конкурс… И за сколько?..»

А глаза завистливы и влажны,

и кадык кислит лимонной долькой…

«Судорог не знаете душевных…

 

Всё – литературщина, пороша...»

Бог Анубис – бог, но не волшебник:

даже книг не написал хороших…

«Жалкие случайные наброски…

 

Со стихами, друг, повремените…»

Пёс, шакал… К нему идут подростки –

он их «опекает», дерьможитель…

В кладбище-гроссбухе – ряд фамилий.

 

Крестики – на самых даровитых.

Царство мёртвых… Этого убили,

этот спился, с этим тоже квиты…

Бог мумифицирует поэтов…

 

Многих он готовит к тихой смерти –

примет Лета, и не станет света,

а в душе довольны будут черти…

Бабочка, ах, бабочка живая!

 

Если ты влетишь (на крыльях – лира!) –

бог Анубис, скалясь иль зевая,

пасть откроет… Вира, детка, вира!!!

 

Бог. Новый Вавилон

 

Гортань разодрана, язык – смешной довесок.

Века мы ищем Бога…

                Бог был Текст.

Бог состоял из слов, из нот, из фресок…

Бог был и Текст, и Песнь, и Холст. Исчез.

После потопа, в стылом дне вчерашнем,

не знали (таял в небесах колосс),

что Бог был сам той Вавилонской башней…

С тех пор – незрим, неслышен, безголос.

Мы ищем Слово. Господи, как смеем?!.

Как смоем дерзость?.. Чудо! – осмелев,

послушник Рильке, лучший из пигмеев,

нашёл останки Бога на земле.

Чуть тронь – они рассыплются… Но крепок

сжимающий их светлым спрутом стих.

Из слов-осколков, зёрнышек и щепок

растёт Господь, Который всех простил.

Стоит Отец. Он слишком человечий.

Но найден путь, и это путь наверх.

…Челом к челу поэту – Божьи речи,

и жить в земле сырой, сытнее всех,

и ангелом с тяжёлыми крылами

дышать на крест, творя суровый гимн...

Отца-мозаику мозолями, губами

сложить бы чадам, избранным Самим…

 

В Филёвском парке   

 

Ю.

 

Лечила душу

поиском смыслов,

аллюзиями,

интертекстом,

авторским кино…

 

А оказалось, не хватало

юбки горчичного цвета,

случайно купленной

на прогулке с тобой,

и забытого ощущения полёта

на качелях

в Филёвском парке.

 

Верлибры шашечные

 

* * *

 

Со мной у тебя не будет эндшпиля.

Потому что не было игры.

 

* * *

 

Твоя рука, занесшая в воздух шашку,

вдруг с тоской вспомнит

мои бережные поцелуи,

и капельки пота, как слёзы,

проступят на ладони.

У кожи хорошая память…

Ну же, твой ход – не медли…

 

* * *

 

Мой Мастер…

Ты не думай, что я шашка –

послушная, гладкая, белая…

Мол, можно прикоснуться,

спохватившись, поправить (волосы),

на время расстаться…

 

Я – шашечная доска.

Неприкосновенна,

загадочна,

опять нова…

Я поле боя.

И ты опять не сводишь с меня глаз.

 

 

Верлибры… Еврлибры…

(Автоперевод)

 

* * *

 

Миллилитры моей лишь на четверть еврейской крови

впадают в Иордан.

А ты, еврей,

вообще не вода, а рыба,

родная плоть библейских вод.

Значит, ты во мне как в родной стихии.

 

* * *

 

Я больше еврейка, чем ты думаешь.

Мои светлые волосы и белая кожа –

идеальный предмет для истязания

на израильской жаре.

 

* * *

 

Мы с тобою вышли из Библии.

Мы покинули Библию…

Я надеюсь – ненадолго.

Наш грех праведен, но Священный Текст

позади нас или

над нами.

Мы с тобой упали с Библии, как с неба.

И на бренной почве

испытали мгновения вечного счастья.

Давай солжём себе, что Библия повсюду, она бесконечна...

Но это не оправдание.

 

Визит

 

Виктору Бадикову

 

Бумага-плющ и плюш моих игрушек

могли б мечтать, что Вы придёте к нам?..

К той девочке, что младше пополам,

и беспокойна, и ничем не лучше

других… Ах, рты моих бумажных рыб

уже разинуты, стихи спешат на волю…

В Вас есть талант – рожденье обезболить

и вновь уйти до солнечной поры.

 

Вы – друг. Отчётливый, живой мираж? Но

сидите рядом, льёте ровный голос…

Не небо ли в апреле раскололось

на слитки поднебесных птиц? Бумажных,

чьё горло – ватный рокот и урок…

Я помню важность первого урока:

кораблик с грузом желтопёрых строк

был пущен Вашею рукою – лёгким хокку.

 

Я к Вам на «Вы» с огромной буквы «В».

Не оттого, что трушу иль пасую –

я опасаюсь обесценить всуе

сердечный гул... Так можно лишь молве

и тем, кто в жизни Вас зовёт на «ты»…

Прошу, знакомьтесь: мини-Хиросимка –

мой хрупкий мир икон и фотоснимков,

стихов и сказок, снов и суеты.

 

* * *

 

Виток за витком

идёт черновая работа Бога.

Люди становятся похожи на горы,

горы на ветер.

 

Пока не остановишь взгляд внутри себя,

вертишься волчком.

 

Но Бог несёт тебя по серпантину.

Тебе решать – стать человеком, горой или ветром.

Несомым.

Несущим.

Не сущим.

 

Время собирать смоквы

 

* * *


Время собирать смоквы
и в позе зародыша
лежать у самого края морской чаши.

Начало нового начала.
Конец конца.

 

* * *

 

Я пишу на прибрежном песке своё имя.
Болгарское Чёрное море
слизывает его тёплым языком.

Теперь мы знакомы.


* * *


Бережно возвращаю в море
выброшенных на берег медуз.
А они потом меня обжигают.

Так и среди людей.


* * *


Морю всё нужно.
Оно уносит к себе нектариновую косточку.
На дне моря вырастет нектариновое дерево
и будет потчевать плодами
рыб и морских животных.

 

* * *


Прибрежный камень
похож на буйвола,
пришедшего на водопой
и ещё не знающего,
что вода солёная…


* * *


Море и песок
состоят из единиц времени.

Человеческая жизнь –
лишь микрочастичка
другой единицы времени –
эпохи.


* * *


Люди в Несебре
едят мясо акулы.

За крепостной стеной
в царстве рынка
обитает Гермес,
он меняет евро и доллары
на вышедшие из обихода болгарские деньги…

Моё синее платье не отражается в воде.


* * *


Беспокойное море
выносит на берег камни
и предлагает их собирать.
Море, уже не время!
Я годами носила на спине
мешок бриллиантов,
но оставила его
у входа
в радость.


* * *


Дома украшены
смоковницами и виноградом.
Зреют чьи-то успехи, награды, надежды.


* * *


В Ахелое
ослик, запряжённый в упряжку,
везёт старьёвщика…

Я прилетела в Бургас
не на самолёте,
а на машине времени.


* * *


По мере обретения загара
теряешь память
о суете.


* * *

 

Река Ахелой как замкнутый человек,
к которому не подступиться.
Её берега – обрывы.

Но есть створка и в душе Ахелой.

Там, где холодным пресным ручьём
река впадает в Чёрное море,
она поит прибрежных птиц.


* * *

 

Всему своё время.

Мне выпало сейчас
слушать море,
писать стихи,
собирать смоквы,
ронять бриллианты.

 

Грузинский танец.

Он и она

 

Между ними нет даже воздуха,

хоть и поодаль друг от друга

живут их лица, плечи, руки…

Девушка – белое вино в закупоренной бутылке.

Мужчина – патронташ.

Они свободно дышат воздухом между его ладонями,

которые он поглаживает одна о другую.

Она тихонько превращается в фарфоровый памятник страсти,

пока узкий сапог его обнимает голень.

 

* * *

 

Виток за витком

идёт черновая работа Бога.

Люди становятся похожи на горы,

горы на ветер.

 

Пока не остановишь взгляд внутри себя,

вертишься волчком.

 

Но Бог несёт тебя по серпантину.

Тебе решать – стать человеком, горой или ветром.

 

Несомым.

Несущим.

Не  сущим.

 

* * *

 

Дантов город, что создан из моего ребра,

из моих молочных желёз, из моих кишок,

дышит прямо в лицо, он болен, он зол с утра,

у него закончился угольный порошок,

он готов забрать мои чувства, знамения, сны

и взамен ничего, ничегошеньки не отдать,

он кричит – тебе не дожить до весны, до луны,

он молчит, головою качает то «нет», то «да».

 

Я внимаю, я каждого слова слюну ловлю,

тру пощёчины мартовским настом (весна пришла),

я люблю его очень, я очень его люблю,

мы любовники, если родственна пеплу зола,

мы родители, только дети покинули нас,

прижимаюсь губами к его ледяным губам, 

как невкусен, как чёрен карагандинский наст,

как горька его корка, безрадостна и груба.   

 

Мы с ним в чреве носили друг друга. Кто святей?

Он единственный знак, что мир бывает благой.

Уголино оправдан – не ел он своих детей,

своих внуков и даже своих и чужих врагов.

 

Дары

 

Сеттер Макс дарил брызги.

 

Я лежала на шезлонге у самого моря.

Бродяга Макс, окунувшись в воду,

выбегал на берег и радостно осыпал меня брызгами.

Я вставала, перетаскивала шезлонг в сторону,

снова ложилась.

Тогда и Макс забирался в море поближе ко мне…

И щедро дарил брызги!

 

Еды он, голодный, никогда не просил.

 

 

Девочке Ботагоз, рядом с которой тепло

 

Имя – верблюжье око

влажной от слёз души…

Девочке знать до срока

в жизни уже не «жи-ши»,

 

не избежать соринок,

брёвнышек-фраз, трухи…

Сколько стальных пружинок

ты распрямишь в стихи?

 

Сильная, с сердцем горячим,

зёрнышком головой –

новый упругий мячик

по бытовой мостовой.

 

Розовых восемнадцать –

мало? Дырявых сит

ношено!!! Стынут пальцы

от загибанья обид.

 

Милая! Настоящей –

страшно, зато – дано…

Жизненной скорби ящик

быстро теряет дно.

 

Пусть меж миндалин камень,

боль, как в последний раз, –

даришь тепло зрачками,

полной пригоршней глаз!..

 

Плачь! Бей лучом в колодец!

Тесно поэтов держись:

мы небольшой народец,

но понимаем жизнь.

 

Детский ангел

 

Я вдруг отчётливо

Ощущаю себя четырнадцатилетней.

 

Мужчина, во все глаза глядевший на меня в метро,

Вернул мне детство –

Кофейные волосы, острые локти, тонкую детскую кожу.

Я часами смотрела в трюмо,

А затем показывала язык и смеялась.

Я не убегала от себя.

Наоборот – та, зеркальная девчонка, ускользала,

Скрывала свои прелести, не дразнилась и не кокетничала.

 

Так хотел наш общий ангел-хранитель.

 

Откуда ей и мне было знать,

Что я уже тогда нравилась мужчинам

И они внимательно смотрели на меня не потому,

Что я растрёпана или неряшливо одета,

А потому что я маленькая женщина.

Я и себе не нравилась, чтобы не видеть этого.

 

Как я рада, что ни один сладострастник

Не целовал мои детские колени.

Ave, мой детский ангел.

 

* * *

 

Жалкий торговец снежками, брошенными в меня,

мокрыми варежками, цыпками на руках,

носишь женское имя, да и его променял,

просишь оставить в покое, только не знаешь как,

бьёшь под дых, упаду, и даже руки не подашь,

ранишь в живот, а потом заставляешь воды испить…   

Я влюблена в тебя, бережный мальчик Караганда,

только поэтому я у тебя на цепи.

 

Смотришь, жива ли, гадаешь на языках костров,

выдержу или уеду, издохну или вспорхну,

ты, как любой возлюбленный, – милый сердцу острог,

крепость, в которой крысы, замок вечных минут,

что тебе скажут зёрна, травы, остатки льда –

снова ударить с размаху или бросить в степи… 

Я влюблена в тебя, трепетный мальчик Караганда,

ты меня несколько лет ещё потерпи.

 

Веки закрою – видится белопенный лес,

тролли снуют по лагерю, вскинулись знамена… 

Людям тепло и спокойно в карагандинской земле,

стоило здесь родиться, чтобы это узнать.

 

Из цикла «Армения – камень и камнерез»

 

* * *

 

Здесь всё – камень.

И даже деревянный домик Мандельштама. 

 

* * *

 

Камень и камнерез дают хачкару жизнь.

Мать становится ребёнком.

Отец – стариком.

 

* * *

 

Рождаясь, хачкар кричит.

 

Если он молчит,

значит, он ещё не родился…

Или родился мёртвым. 

 

* * *

 

Когда ложишься спать,

между землёй и небом

в воздухе возникает хачкар.

 

Его все видят,

но сказать о нём можно только в стихах.

 

Он межевой знак.

Знак водораздела между правдами.

 

Кто-то видит светлый крест,

кто-то – тыл холодного камня,

а кто-то – ребро падающей на него плиты.

 

* * *

 

Если камни здесь бывают младенцами,

то люди – уже нет.

Они реликты.

 

* * *

 

Как больно камню

и как резок взгляд мастера,

когда на камне проступает цветок креста.

 

Армения, ты и камень, и камнерез. 

 

Из цикла «Грузинский серпантин»

 

 

* * *

 

Время впадает в Риони…

 

Продавщица глиняной посуды

у самой кромки автострады.

 

Машины наезжают на носки её кожаных туфель.

Рождённая из глины, она поджимает пальцы.

В туфлях мягкая сухая трава.

Мальчик внутри огромной амфоры для вина.

 

Время, словно чьё-то детство, впадает в Риони…

Возле притока Риони – Дзирулы –

купальня, деревня, дети.

 

* * *

 

Свечевидные кипарисы

созданы для того,

чтобы поднять голову к их вершинам

и удивиться необъятности неба.

«Надо же!»

 

* * *

 

Земля Грузии плодородна.

Стихи здесь рождаются, как орехи и лимоны…

Скорлупа и кожура на них прозрачны.

Ядра и мякоть – тоже. 

 

Икона нашего времени

 

Спешу по делам,

но вдруг обращаю внимание

на двери

маленького продуктового магазинчика.

Какое-то прекрасное изображение на них…

 

Икона?

 

Фигура с покатыми плечами,

в нимбе,

в голубом свечении…

 

Подхожу:

Рекламный плакат. Бутылка водки.

 

Русский калибр.

Platinum.

Сделано по-нашему.

 

Сколько людей приложится к этой иконе…

 

* * *

 

Кем осталась я после нежной дружбы с тобой?

Деревом или косточками в его плодах?

Я уже никогда не узнаю, что значит боль,

Даже если как ценность её никому не отдам.

 

Может (скажешь), я стала ещё живей,

Тронешь пальцем меня, и рана кровоточит?

Из таких деревьев, как я, не строят церквей,

Потому что Слово в храмах таких горчит.

 

Посмотри, как прекрасна падалица моя!

Ей не нужно стремиться к небу – страх высоты.

И без спила понятно: я старше, поблекла явь

И корней не пускают ни храмы мои, ни кресты.

 

Я отныне статична, мне некуда больше бежать,

Но я в силах носить в себе дупла и гнёзда других,

Подставлять своё жёсткое тело, снимать беспокойный жар

И тихонечко петь сочинённый с тобою гимн…

 

 

Красная книга. Homo ubludens

 

Ныне первая буква в кириллице – увы, Человече.

Этой буквой сейчас открывается тонкая Красная книга…

В ней шершавы курганы-страницы. Ещё две (Ч –

первая), вторая и последняя, буквы ига

 

над живым, флорой-фауной – Эго и Я. А по мифам

Человек был создан из птичьих и рыбьих скелетов,

из орехов, деревьев, яиц, тростника или рифов…

И по Библии – из праха и божественного дыхания-света.

 

Человек встал на лапы, выпрямил гордо хребтину,

отрастил язык, значительно уменьшил сердце,

приручил волков, кабанов и прочую скотину…

Но шершава, как почва, его ладонь (от курка?) по инерции.

 

Ах, либидо-мортидо! Ты ешь человечишку – ап! Он,

двуногий homo erectus, на четвереньках, как кошка, любит,

homo sapiens к смерти идёт – прямо в ад – уверенной тихой сапой,

homo ludens* (о Боже) – не homo ль ubludens, о люди?

 

Человек сносит нутрий, песцов, соболей, чернобурок,

выпьет кровь куропаток, разденет до жил черепах и,

наг, безумен, начертит на узких вратах: «Аз есмь Бо» и, окурок

сплюнув в рай, растворится зародышем Завтра, да в том же прахе.

 

Книга-кладбище – сгустки преКрасной творящей глины.

В ней застыли в разодранной пасти животные звуки.

Человек Гуттенберг (где папирус и литеры-исполины?)

ждёт себя, чтобы в Красную книгу вернулись Аз, Буки…

 

*Homo ludens (лат.) – «человек играющий» (транслитерация: хомо люденс),

термин философа Й. Хёйзинги

 

Красный песок

 

Мальчик был совершенно здоров.

Но шаман сказал ему: «Ты умрёшь через три дня», –

и насыпал возле хижины красного песка.

Мальчик не хотел умирать, но

вид красного песка постоянно напоминал о шамане,

ни на секунду не отпускал мысль о смерти…

Мальчик умер.

 

Я была уже свободна от тебя.

Но ты сказал мне: «Ты любишь меня», –

и замолчал, ушёл, исчез…

Я хотела забыть тебя, но

твоё отсутствие постоянно напоминало о тебе,

ни на секунду не отпускало мысль о любви…

Я люблю тебя.

 

В прозрачных жилах твоего молчания струится красный песок.

 

Кроворечение

 

Между нами кроворечение.

Кровь-речение, речь из крови.

Ведь река под названьем В-лечение

Убежала в песок, под кровлю.

 

Ведь дома оказались вехами.

Поцелуями. Утром ранним.

Проаукали мы, проэхали

Даже отзвуки пониманья.

 

С многочисленными заботами

Размешается что есть силы

Горе плотное и животное…

Я ребёнок? Спасибо, милый.

 

Мы вершили на грани, на грани… Власть

Ты мячом бил о пол моих чаяний.

Лишь лицо моё нежное ранилось

О твою кольчугу молчанья.

 

Бросьте – щупальце этого крабика

Не назвать осторожным сроду

В день, когда вернулась силлабика

В моё горло, к тебе – свобода.

 

Я не жертва. Но их количеством

Измеряют любую победу.

Мой Желанный, Твоё Величество...

Мы не встретимся в эту среду.

 

* * *

 

Мальчик Пушкин, открывший в Стихире окошко,

тщетно ждёт номинаций, вникая в игру,

и, побит за глагольные рифмы немножко,

возвращается мирно на «Классика.ru»…

 

* * *

 

Между нами – пятнадцать лет.

Между нами – по-весеннему юная,

прелестная девушка…

Она ещё озирается по сторонам жизни,

ищет себя

в зеркалах витрин и луж на асфальте…

 

И если ты обнимешь её,

то сможешь приблизиться ко мне,

но она, ощутив твоё тепло,

тебя уже не отпустит…

 

Мой Ад

 

Стоять у бесконечной, высокой бетонной стены,

знать, что с другой стороны – ты, мой родной,

жаться изнемогшим телом к бетону,

звать, но бетон глух к звуку…

 

От бессилия плакать в голос…

 

Ладоням и коленям уже не больно.

 

Ни трещинки в этой стене,

каменном памятнике разлуке…

 

Нет, это ещё не ад.

 

Вдруг умолкнув, едва ли не сердцем

услышать

твои удаляющиеся шаги…

 

Москва

 

Он покорил Москву.

Он завёл сотни нужных знакомств,

Взял на приступ лучшие издательства

И книжные магазины.

 

А, оказалось, что он случайно попал

В зеркало Москвы,

В её черновую копию,

И настоящая Москва его не узнала.

 

Жизнь впустую.

 

 

Муки творчества

 

При близком общении

с мужчинами-

поэтами

женщины нередко впадают в муку паронимии:

кто он –

парнасожитель или просто порносожитель?

 

* * *

 

Мы знаем, что делать друг с другом.

Как высказать это ясней?

Так лезвие жадного плуга

вбирает земля по весне…

 

Так время ложится на камень…

Так воздух угоден костру…

Не надо учить нас строками

стихов, переборами струн…

 

И только Творец заглянул бы

в один из таких виражей,

чему не обучены губы,

но мёдом сочатся уже...

 

Мюнхенская Золушка

 

Казахстанской Золушке здесь невмоготу:

Лечь на мостовую бы, под шины – тс-с, молчок…

Выронила зёрнышки в полночь – красоту,

Ёкавшее сердце и хрустальный каблучок.

 

Стерпится и слюбится… Воровато принц

Мюнхен смотрит Золушке в нежное лицо.

– Фройляйн в белом платьице, ах, зачем же ниц

Вы упали, милая? Будьте молодцом.

 

Фабула закончилась: брак на небесах,

Флаги на рейхстаге или на дворце…

Русская принцесса спит не на бобах –

На дорожном вымощенном добела кольце.

 

* * *

 

На улице потешная девочка лет четырёх

нянчит Деда Мороза.

 

На стариковских щёчках куклы –

детский румянец.

На голове – задорная треугольная шапка

с крупным помпоном.

 

Баюкая куклу, девочка

заботливо поправляет её красный халатик и

по-матерински воркует…

 

Люди рождаются стариками

и умирают младенцами.

 

По мере жизни

мы теряем мудрость

и, как подростки,

увлекаемся азартными играми быта…

 

А быть бы всегда такими взрослыми,

как четырёхлетняя прабабушка Снегурочки

в этот тёплый, паутинный сентябрьский день…

 

Или хотя бы

на поре поздней зрелости

не потерять

возможность

войти в новорождённый мир мудрости…

 

Найдёныш

 

Полутораухий щеночек

(«Пустите, пустите в подъезд!»)

то кость после Лорда обточит,

то с птицами крошек поест…

 

Бедняжке и имя не дали

и кликали все вразнобой.

Бывало, камнями бросали,

а в общем… не брали с собой.

 

Взгляд ищущих влажных горошин

за каждым бежал наперёд:

«Ну кто же, ну кто же, ну кто же

собачку с собой заберёт?»

 

А как подмораживать стало,

в песочнице, лапы под грудь,

он плакал всю ночь – холодало

и псу не давало уснуть.

 

Вставал, и ножонками – лап-ца! –

плясал – вот бы в мусорный бак!..

Попробовал, было, скитаться,

да сильно боялся собак…

 

Один старичок старой шалькой

тщедушного пса обмотал.

В одёжке, за брошенной галькой

он, как за подачкой, бежал.

 

Но счастье бывает. Промозглым

октябрьским утром одним

под чей-то отчаянный возглас

в ладони попал пилигрим.

 

Прижался к руке той покрепче

(тепла, словно вата, мягка!),

по-своему что-то лепечет

и гордо глядит свысока.

 

А Кто-то Хороший находку,

как ветошь, засунул в трубу.

Застряли собачьи обмотки,

восторг захлебнулся в мольбу.

 

В подмёрзшей октябрьской луже

труба дожидалась весны…

Засунул щеночка поглубже

и прочь зашагал – хоть бы хны.

 

Он полз из последних силёнок,

боясь и собак и людей.

Найдёныш. Подкидыш. Ребёнок.

Взъерошенный мой воробей.

 

* * *

 

Не беспокойся. Не болей. Не бойся.

Как я возникла, так же и уйду…

И облачко моё растает вовсе

на небесах твоих нелёгких дум…

 

Любимый! Что раздольней и бездонней,

чем – это не мечта и не мольба! –

на млечном животе – твои ладони,

твои ладони – на моих губах?..

 

Ты мне ещё принадлежишь всецело.

Но пожелай – и сразу я умру,

я выскользну волнующимся телом,

русалочьим, из водорослей рук…

 

Ты выдохнешь меня, вдыхая холод…

И облачком невидимым клубясь,

я, может быть, живая… очи долу,

уйду, любя – тебя, тебя, тебя…

 

Недостёршееся слово Liebe*

 

Когда сбываются сказки,

разбивается небо.

 

Я в Германии.

 

Еду в чужом автомобиле по чужим дорогам,

а душа моя, сжавшись до километра боли,

вселяется в игрушки, прикованные к лобовому стеклу.

 

Пеппи Длинныйчулок, Заяц с морковкой и Гном.

 

Девочке спокойнее всех, только жёлтый локон,

прицепившийся к Гному,

не даёт ей покоя.

 

Зайца, серо-грязного,

судорожно сжимающего бутафорскую морковку,

нещадно бьёт по стеклу.

 

Отвожу глаза.   

 

Гном на верёвке, в сидячем положении,

смешон и страшен.

Его улыбающийся рот –

антоним грустных глаз.

 

Трое висельников – человек, животное

и сверхъестественное существо –

приветствуют меня на обетованной вотчине.

 

Таксист смеётся с немецким акцентом.

 

Под скрежет тормозов

я подаю ему евро,

щёлкаю непривычное «Danke»,

хватаю трёх бедняг в свою добрую жменю

и под хлюпанье их присосок

выпрыгиваю из красного жерла «мерседеса»…

 

Глаза таксиста превращаются в ромбы.

 

Я сумасшедшая русская

оттуда,

где была сумасшедшей немкой.

 

В области сердца у спасённого из неволи Зайца

вижу недостёршееся слово «Liebe».

---

*Die Liebe (нем.) – любовь.

 

 

Никто

 

Я Пимен твой. Я скульптор твоей тени.

Я чистильщик камзола твоего.

Я та, что есть на свете без сомнений,

И та, что может всё из ничего.

 

А ты Давид. Ты статуя нагая.

(Камзол висит на стуле до утра.)

Ты, как слепец, уверен – я такая

И буду вечным светоносным Ра.

 

Но я не Феникс. Я живу однажды.

Я Жанна д’Арк, уснувшая от жажды

Любви. Я Одиссей из шапито.

 

Я подожду, пока ты, ослеплённый,

В пещере сердца дочерна влюблённый,

Взовёшь: «Кто ты?» и оглушу:

                «Никто!»

 

Но как мы много знаем друг о друге…

 

Я многого не знаю о тебе –

нерозовым туманом ты подёрнут…

Пускал ли ты мальчишкой голубей…

небритости твоей новорождённой…

твоих душевных тяжб с самим собой…

мой мост к тебе, ещё туманно-шаткий…

и тех, что взор твой бледно-голубой

не сохранил, прельщённый, на сетчатке…

 

И ты не видел девочки трёхлетней,

что, бросив в лужу мячик, замерла

от серых брызг… И, вся белым-бела,

растила душу, чтобы не болеть ей…

Что в радужках моих – метеориты

и океанов полноводных залп,

и только Ледовитый и сердитый,

увы, никак не мог попасть в глаза…

 

Но как мы много знаем друг о друге!

Как будто знались долгие века…

И на твоём бедре, как на хоругви,

благоговея, спит моя щека...

 

О странной независимости предметов

 

До утреннего кофе

он спешил открыть её электронное письмо…

 

(Нежные, тёплые письма почти каждый день…

Если их не было, он бил в набат, и они приходили.)

 

Время шло.

Кофе и письмо постепенно менялись местами.

 

Заварив утром кофе, он с наслажденьем пил его

и читал очередное письмо.

 

Маленькими глотками выпив утром кофе на кухне,

он шёл вникать в новое послание…

 

Но однажды устал от полноты бытия!

 

«Да погоди ты с письмами!

Дай мне спокойно попить кофе!

Что за беда пошла – письмо вместо кофе…»

 

Выпив свой утренний кофе, он ждал её письма…

 

Назавтра

с чашкой кофе в руках он всё ждал письма…

 

Он так и не дождался письма, и кофе после ожидания был горек.

 

Как хотелось письма вместо кофе…

 

* * *

 

Обещал забрать в тридцать два –

было много знамений и снов.

Пожалел… превратил в слова

яму, крест, кладбищенский ров…

 

Я готова идти к Тебе…

Или я уже не с Тобой?

Ты убей молодых голубей –

тридцать три моих года, Бог.

 

Разве я боялась?.. Ждала.

Я не знала других молитв.

Иль ребёнка не родила,

или сердце ещё болит?

 

Я успею грехов натворить

на святом тридцать третьем году…

Как несчастье, грядёт тридцать три.

Я иду… Только встреть… Иду.

 

Боже – боль, что как смерть – не ночь! –

или даже ещё черней…

Это Ты посылаешь мне

или просто не можешь помочь?

 

Возраст Сына не по плечу.

На заутрене свет горит…

Я лечу… Только встреть… Лечу.

Забери меня в тридцать три.

 

* * *

 

Онемечить меня отчизне.

Онеметь на время стихам.

Вскрикнуть фениксом к новой жизни

И уже не болеть потрохам –

 

Русской крови ни капли в жилах,

А язык до восторга родной!

Четверть красной семитской застыла

В трёх четвёртых густой – голубой.

 

Место жительства – тесная юрта.

Время жизни – страдания клеть.

Куцым мозгом кыргыза-манкурта

«Вещь в себе» мне, увы, не узреть.

 

Канту, Ницше, клокочущим в венах,

Отзываюсь на лающий «Heil»*.

В казахстанских славянских Еленах

Заплутала моя Lorelei**.

 

Свои корни руками латаю,

Рвусь в Москву и иду на Берлин.

Я душою, как спрутом, врастаю

В свой восточный и западный сплин.

 

Рассекаю на части кифару.

Не живу – задыхаюсь в дыму.

Остудите меня. С пылу, с жару

Голос крови своей не пойму.

 

Рассудите меня. Не судите.

Вам ли, люди, судить свысока?

А умру, вы на холм приходите –

Для кивка, для плевка, для венка.

 

* Heil (нем.) – форма пафосного приветствия, пожелания блага.

 

** Lorelei (нем.), Лорелея, Лореляй – персонаж немецкой мифологии, златокудрая красавица. По своей функции является аналогом античных Сирен: расчёсывая на берегу свои золотые волосы, Лорелея очаровывает странников, и они, заглядевшись на неё, гибнут в реке.

 

 

* * *

 

Ю.

 

Оставить на полдня Москву,

проплыть на спине больше, чем

путь от метро до работы,

разглядеть песчинки,

из которых состоит песок,

и обнаружить на голени любимого

ковш Большой Медведицы

из родинок.

 

* * *

 

Перевести произведение –

как полюбить чужого ребёнка.

 

Поверьте, это не трудно.
Нужно только уметь любить. 

 

 

Почти по Пушкину

 

Какая-нибудь Маша на mail.ru,

открыв дупло с любовной перепиской,

клавиатуры нежную кору

тревожит пальчиками не без риска.

 

А вот Дубровский нынче не дурак!

Он Маше шлёт приятные амуры,

а сам на порносайтах только так

живёт под ником, скажем, «Троекуров»…

 

Нет, он не остановит кадиллак,

в котором Маша, выданная замуж,

подушечками пальцев, теми – да уж! –

что слали письма, трёт туман стекла…

 

Почтовый солдат

 

Любимой на родину

 

Мы с тобою похожи, палач мой, как хохот на плач.

Тёплый клёкот надрывный – из разных низин и глубин.

Я кладу в твои руки живой пластилиновый мяч –

своё сердце. Родная, играй, только помни: ich bin…

 

Я бытую. Жую опостылевший косный язык

в наших письмах, похожих на руны компьютерных скал…

И взыщу я за всё: за минуту, когда я привык

быть с тобою; за век – я так долго утрату искал…

 

За окном трикотажный сентябрь разукрасил листву

(совершенно безвкусно), зашторил холсты-небеса…

Мне не в радость природа, родная моя, дежавю.

Может, я не художник? Я, впрочем, об этом писал

 

в одна тысяча сорок четвёртом бумажном письме,

в миллионном воздушном конверте подружки «The Bat»…

Существо, что зовётся Господь, тянет руки ко мне…

Я тянусь к его солнцу, безрукий почтовый солдат.

 

На мощёном лице тротуара – квадратам морщин

несть числа, как конца нет страданью…

Младенец мой, лист,

окунается в принтер, как в бездну, где выход один –

потеряв цвет лица, закричать: Дорогая, du bist…

 

Поэт

 

За званым ужином Он вёл себя, как все.

Но в поволоке глаз гнездилось нечто –

ночные тени и дневные свечи,

и время шло: парсек, парсек, парсек…

 

Часы пробили полночь, как сигнал…

Он встал, желая всем спокойной ночи.

Из глаз его, как из весенних почек,

навстречу воле стрелы свет пускал.

 

…У настежь растворённого окна

Он в комнате, как волк в глубокой яме,

втянул прохладу хищными ноздрями

и шкуру дня снял, словно тину дна…

 

Пот капал на пол с дикого чела…

И, обнажённый (хоть и был в костюме),

Он плыл вперёд, скукожен в тесном трюме,

и, пенясь, быль во рту Его жила.

 

Пёс из молока

 

Нет, я не состою в «Гринпис»…

На рукавах, воротнике

Искрится чернобурка-лис,

Зашедшийся в немом пике…

 

Но для паршивого щенка

Я обежала весь квартал,

Чтобы кулёчек молока

В его желудке негой стал.

 

Трясётся… ходуном бока…

Язык влажнеет, как земля,

И блюдечком моя рука

У человечка-кобеля.

 

Пусть кто-то вспомнит «абырвалг»,

Но мой щенок не Полиграф…

Р-р-раскаты всяческих похвал

Звучат в нечеловечьем «гав»…

 

А в апельсиновых глазах,

В чернушках ласковых зрачков,

Недремлющий гнездится стр-р-рах,

Рождённый зрелищем мехов.

 

И архетипное «ни зги»

В глубинах пёсьих, боль о ком?

Дублёнка, сумка, сапоги

На той, что кормит молоком…

 

Не бойся, пёсий бомж. Возьми

В ручонки драгоценный куль,

И млечный путь глотком одним

Соединит тебя и ту (ль?),

 

Что унесёт тебя с собой,

И в тёплых блюдечках-руках

Ты станешь весь из молока,

Щенячий мальчик, млечный boy.

 

* * *

 

Различные начала и продолжения

встречаются

и не исключают друг друга…

 

Бог и человек.

Сила и нежность.

Весна и снег.

Обновление и уход.

Чаша терпения и полная чаша.

Вечность и тлен.

Основа и хрупкость.

 

Рассуждения системщика о сотворении человека

 

Бог – разработчик Евы и Адама.

Адам был создан первым. Из его

Ребра была придумана программа.

И в ней не изменилось ничего?

 

Не может быть. Творец исправил в Еве

Недоработки мужа и создал

Второй раз в этой совершенной деве

Свой образ (но опять не идеал).

 

Так, значит, альфа-версия (мужчина)

Должна быть хуже версии второй?

И, видно, в этом кроется причина,

Что женщина лидирует порой.

 

– Всё это бред, – отвечу я проворно,

Не веря в сотворенье и Эдем.

А даже если верю, то, бесспорно,

Молиться не смогу через модем.

 

Бог не был программистом – не знакома

Творцу наука новая была.

И первый блин у Бога не был комом,

А Ева только яблоки рвала.

 

Репетиция

 

Задерживаясь вечером,

я потом выбегаю из входа-выхода

новой серо-каменной станции метро

во французском стиле,

с остающимися за моей спиной

изогнутыми фонарями

и скамейками, как на бульваре

(возле них так не хватает деревьев!),

и всегда вижу

напротив открывающихся дверей

встречающего тебя…

 

Ты делаешь стремительное движение вперёд.

И, обнявшись, а затем взявшись за руки,

мы идём домой.

 

Но сегодня разрядился мой мобильный,

я не стала звонить тебе с другого телефона

и предупреждать, во сколько освобожусь.

 

Я прошла по бульвару внутри метро.

По мокрому асфальту плит,

в котором отражались

то ли звёзды,

то ли светильники.

 

И вышла в пустоту.

 

Даже такая репетиция жизни без тебя

меня напугала

и долго держала в страхе.

 

А у входа в иную подземку?..

Ты встретишь?

 

Без звонка по телефону.

Заслышав мой приход в еле слышном шёпоте деревьев,

которых не было в метро.   

 

 

Рондо

 

Солнца свет – только символ, что твой материк в темноте.

Ты не спишь, ты мне пишешь, но знаешь, любимый, вон те

Зёрна клавиш не пальцы живые твои – хоть кричи.

Круглым телом вода закрывает твой город в ночи,

И светила смеются над нами, кичась в высоте.

 

Я в коннекте с тобой ощущаю слияние тел.

Мой зрачок – чужеземец, сейчас монитора лучи

Говорят о тебе больше солнца. Любимый, молчи:

Солнца свет – только символ,

 

Оболочка, что лопнет от ненапряжения тем,

Не возникших в беседе с тобой, в мировой пустоте,

Сквозь которую сеть мои мышцы и запах домчит

До тебя. Твоя кожа – к моим ощущеньям ключи,

Каждой порой дающие жизнь неземной простоте:

Солнца свет – только символ.

 

* * *

 

Руки города в глине. Как же бездарен он!

Я его ранний, натужный, самый корявый горшок –

Хрупкий носитель сажи и разбитых окон,

Ветхих бумажных змеев, ландышей нагишом.

 

Горе-ваятелю стыдно? Он не прячет глаза!

Ждёт дароносицу для убогих сосудов своих.

Этих сестёр и братьев город мне навязал,

Взял их под мышки, под ноги бросил, затих.

 

Глиняных кукол болезненны черепа,

Мироточат кресты в их слабых руках.

Карагандинская иконопись скупа

И до небесного таяния легка.

 

Кто Он, горшечник или гончарный круг?

В лёгких величиною с город пробел.

Иконопись как изморозь поутру –

Дышишь и изменяешь рисунок небес.

 

Славянская сага

 

Поселился Веснег в беспокойном сердечке Немиги,

В лёгкой лодочке плыл он по сердцу – по вечной реке…

И Немига от всплеска любви замирала на миг, и

Вёслам в сильных руках покорялась в хрустальном мирке.

 

Лились волосы-волны реки или девушки вешней,

И Веснег, заплутав, целовал их судёнышка дном…

Детским ртом откликалась Немига на голос нездешний

И качала Веснега, как чадо, как чудо – родной!

 

Растекалась Немига… И рыбы, как птицы, кричали.

На прибрежном песке – разноцветье обкатанных дней.

Как тепло было юным влюблённым в забытом Начале,

При рождении чувства, по юной молитве-весне.

 

Кто виновен, что льда незатейливы злые вериги

И зимою любви не укрыться, босой, налегке?..

От Веснега – веснушки на личике нежной Немиги

И весенние сны… Снег на вёслах, забытых в реке…

 

Со дна морского вышел Крым как дом…

Полынный венок (сонетов)

 

Максимилиану Волошину

 

I.

 

…И стала сила Слова серебром,

а век – серебряным. Слова как пули.

Двенадцать стыли, шли, на пальцы дули,

глядели ввысь: Он, «в венчике», – фантом.

 

Но вынул Он ещё одно ребро –

в цветаевскую персть весну вдохнул… И   

нагие пальцы хрупкие согнули

из звуков вёсла… Только Русь – паром

 

разбитый (вплавь… грести нельзя… вести…) –

прибило к Крыму, где в одной горсти

живые травы, мёртвые вулканы,

 

где синий киммериец Коктебель

укладывает ветер в колыбель

седой полыни на кудрях у Пана


ССЫЛКИ НА АЛЬМАНАХИ ДООСОВ И МИРАЖИСТОВ
Читайте в цвете на старом ЛИТСОВЕТЕ!
Пощёчина Общественной Безвкусице 182 Kb Сборник Быль
ПОЩЁЧИНА ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗВКУСИЦЕ ЛИТЕРАТУРНАЯ СЕНСАЦИЯ
 из Красноярска! Вышла в свет «ПОЩЁЧИНА ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗВКУСИЦЕ»
 Сто лет спустя после «Пощёчины общественному вкусу»! Группа «ДООС» и «МИРАЖИСТЫ»
под одной обложкой. Константин КЕДРОВ, Николай ЕРЁМИН, Марина САВВИНЫХ
, Евгений МАМОНТОВ,Елена КАЦЮБА, Маргарита АЛЬ, Ольга ГУЛЯЕВА. Читайте в библиотеках Москвы,
 Санкт-Петербурга, Красноярска! Спрашивайте у авторов!
06.09.15 07:07

45-тка ВАМ new
КАЙФ new
КАЙФ в русском ПЕН центре https://penrus.ru/2020/01/17/literaturnoe-sobytie/
СОЛО на РОЯЛЕ
СОЛО НА РЕИНКАРНАЦИЯ
Форма: КОЛОБОК-ВАМ
Внуки Ра
Любящие Ерёмина, ВАМ
Форма: Очерк ТАЙМ-АУТ

КРУТНЯК
СЕМЕРИНКА -ВАМ
АВЕРС и РЕВЕРС

ТОЧКИ над Ё
ЗЕЛО
РОГ ИЗОБИЛИЯ  БОМОНД

ВНЕ КОНКУРСОВ И КОНКУРЕНЦИЙ


КаТаВаСиЯ

КАСТРЮЛЯ и ЗВЕЗДА, или АМФОРА НОВОГО СМЫСЛА  ЛАУРЕАТЫ ЕРЁМИНСКОЙ ПРЕМИИ


СИБИРСКАЯ

СЧАСТЛИВАЯ


АЛЬМАНАХ ЕБЖ "Если Буду Жив"

5-й УГОЛ 4-го



Альманах Миражистов  чУдное эхо
В ЖЖ https://nik-eremin.livejournal.com/686170.html?newpost=1
На сьтихи.ру
https://stihi.ru/2025/09/14/843



 
               

 
                Альманах Миражистов
    РЕТРОПОРТРЕТ

                СОДЕРЖАНИЕ
 Константин КЕДРОВ-ЧЕЛИЩЕВ, Елена КАЦЮБА,
             Николай ЕРЁМИН,  Марина ГАРБЕР,
                Михаил ГАР, Елена ЗЕЙФЕРТ
                2026


Альманах Миражистов

КрасноярсК
2026
 
                Автор бренда МИРАЖИСТЫ
Николай Николаевич Ерёмин - составитель альманаха  Красноярск,
                телефон 8 950 401 301 7  nikolaier@mail.ru
                Альманах Миражистов
   РЕТРОПОРТРЕТ