На реке

День стоял сегодня ясный, солнце плавило луга, бронзой лучик ржицу нежил, ветер кудри тонкие пшеницы гребнем острым в зной чесал. Сойки возвещают о начале дня, кругом стоит мышиная возня.
Церковь блещет куполами над высокими дубами, вода шуршит на речке камышами — она полна не только карасями.

Небо плещется в реке, дед Герасим держит удочку в руке, мысли все его — о крупном судаке; усы повесив на губу, дымит махоркой у брегов.

Всплески рыбы дрожью катят по волнам. Дед Герасим уж не молод по годам, но даёт он фору юным рыбакам. Рядом с ним сидит дружок — это верный деда пёс. Малый был совсем он в рост; длинный, чёрный вышел нос, чёрно-белый машет хвост — поплавок Дружка глаза пленит.

Парит над лесом чёрный ворон, пасутся в поле белые коровы. Годы жизни тикают часами; не спеша в лесу парит душа; слышны птичек голоса.

Сегодня как-то клёв не шёл: пустой совсем уж был садок, и не дёргал поплавок. Дружок залаял хриплым стоном — появился кто-то за лесхозом. Это шёл мужик Макар, с него хмельной дышал угар; к деду близко подошёл, руку крепко он ему пожал.

— Привет, Герасим! Что-то ликом ты не красен, а совсем хмурной, будто я пришёл с бедой, — сказал с улыбкой и шутя Макар.
— Здоров, Макар. Да вот сижу с утра, как солнце вышло из бугра, нет поклёвок прям совсем. Вот сижу и сало ем, — проворчал Герасим, сплюнув хрящ от сала в руку и отдав его Дружку.
Подобрал его Дружок с улыбкой на глазах, со слюнями на губах; хрящ хрустел недолго на зубах. Ветер лёгкий берег обдувал, лаская ивы волосы густые, а зной ложился ватой по цветам, рисуя образ миража.
Макар — мужик не стар ещё собой, носил усы он с бородой, по вискам немного был седой. В рубахе расписной ходил всегда, любил он выпить — вот беда.
— Бать, а может, тяпнем по стопарику? — с улыбкой обратился он к Герасиму.
— Начисляй, коль принёс, пока не скрылось солнце за утёс.
Дед достал закуску: хлеба, сала, огурцов, помидор, яиц — разложил поверх газеты. Перец, соль — этим был у деда полон двор. Накатили по наливке, а на вилке салом закусили. Макар рюкзак открыл, достал он удочку оттуда, решил тоже счастье попытать. Удилище расправил, на крючок червя надел и забросил ближе к камышам. Началась молва о том о сём и как раньше клевал огромный сом.

— Вот раньше, помню, были времена, — начал рассказывать Герасим, годы молодости вспоминая. — Бывало, полмешка ловил за час, а что сейчас? Помню, случай был такой: рыбачил с лодки я тогда, смеркалось небо над водой, думал — сматывать пора уж снасти, и тут поклёвка в руку бьёт, я уж думал — кашалот.
Дружок притих, свои большие уши навострив, даже он внимательно хозяина выслушивал.
— Значит, я тяну, удочка изгибается вся, подтягиваю ближе я и вижу: огромное бревно висит и тычет мне в лицо, — смеясь, рассказывал Герасим.
— Ха-ха-ха! — со слезами на глазах рассмеялся громко в тон Макар.
— Ну ты это, Макар, разливай понемногу, а то уж стопки-то остывают, — беззубо скалясь, улыбнулся дед.
Выпили ещё, закусили бутербродом: хлеб, а сверху сало с огурцом, а рядом — тонко нашинкованный чеснок и слёзы выбивающий лучок.
— Помню, — начал дед, — как-то ехал на повозке я с полей, в роще кликал соловей. Застрял по пузо я в повозке, лошадь вытянуть не может, хрипло всё бормочет. Сам тогда я впрягся, и что думаешь? Да за мною не угнаться! — с лёгкой гордостью вскричал Герасим.
А вообще Герасим был всегда силён, носил и брёвна на подъём, что весом килограммов сто. Да и сейчас он в форме неплохой, хотя идёт ему десяток уж восьмой. Совсем покрылась грудь уж сединой, но по-прежнему — горой.
Утка выплыла с утятами по ряби гладкой в штиль воды. Стрекоза уселась на Макаров поплавок, плавунец ныряет лихо прямо в глубину. Еловый запах леса пьянит хмельными ароматами, кукушка голосит на высохшей сосне, а солнце ликом плещется в реке, лучами брызгая в воде. Герасим, потирая жёлтые от табака усы, смотрел на парящего в небе сокола и над ним — огромного орла.
Поплавок у деда притопило так, что удочка с рогатки в воду улетела. Герасим удочку схватил и как с подсечкой дёрнет на крюка большого судака!

Ружейный выстрел бахнул где-то рядом, и солнце близилось к закату. Решили рыбаки ночевать на природе. Макар развёл костёр и поставил воду над огнём. Надумали сварить ухи на берегу тихой реки, к этому всё располагало. Герасим очень ловко и быстро почистил пойманную рыбу и отправил её в котелок. Все рыболовные принадлежности, включая даже такие вещи, как раскладной нож, где имелось сразу несколько предметов, таких как ложка, вилка, открывашка и т. д., маленький котелок буквально на пару литров и минимальное количество продуктов — дед всегда брал это с собой на рыбалку.
Уха потихоньку варилась, и все расположились вокруг тёплого, нежного огня, тогда как на небе, чистом и ясном, стали потихоньку показываться звёзды. В траве у деревьев хороводят сверчки, заводя звонкую мелодию. Дрова нежно облизывали языки пламени, и было такое уютное ощущение, что во всём мире больше нет людей, а остались только наши герои, расположившиеся на боку и вытянувшие ноги у костра. И только Дружок от радости валялся на спине кверху лапами, при этом задние лапы были раскинуты в стороны, а передние наполовину согнуты и поджаты к груди.
Уха тем временем уж сварилась, и Герасим с Макаром принялись вечерить. Ели прямо из маленького котелка и одной на двоих ложкой из раскладного ножа, а дрова потихоньку потрескивали в костре.
— Ну ты это, Макар, так ещё и не женился, что ль? — с вопросительным выражением лица и лёгкой улыбающейся гримасой спросил Герасим.
— Да нет, дед, всё как-то не складывается. И проклятая горилка тоже жизни не даёт: последнее время стал много пить. Давеча вот как мать схоронил, так и не просыхаю каждый день, — с лёгкой грустью на лице произнёс Макар.
— Ну, это не дело — этим лечиться. Это всё равно что мясом поститься, — громко произнёс дед.
— Да я это и сам понимаю, да вот не отпускает, проклятая, — покачав головой, проговорил Макар.
— Мы вон с бабкой тоже вдвоём живём. Все дети уж повырастали, поразъехались кто куда по городам, там и живут, детей растят — то бишь внуков моих. Так-то бывает изредка приезжают навестить, — с чувством гордости говорил дед.
— Да ты, дед, богатый, оказывается, — улыбаясь, сказал Макар.
— Ну! Богатый не богатый, а вот что имею — ни за какие деньги не продам. Это всё моё, родное, под сердцем ношу, и оно мне душу греет.
— Оно дело ясное.
— Жить в тишине и видеть, как солнце тебе улыбается в окне, как природа шепчет нежным голоском, как с поля ветер щебечет колоском... Запах сладкий лугов, ароматы цветущих цветов — и нет лучше нам этих духов. Великое богатство всё это видеть, слышать и душою внимать, а ты говоришь — богат... — Герасим хриплым голосом проговорил, наверное, даже лучше будет сказать, профилософствовал.
— И не поспоришь.

За вкусной ухой и за разговором время пролетало быстро. Начал показываться мордой из-за кроны деревьев скуластый месяц; он как будто бы нарочно спрятался за листьями, внимательно прислушиваясь и подглядывая за рыбаками. Большая Медведица в реке давно уже плещется, и огромный пёс появился в небесной темноте, зубы скаля на Дружка.
— Тебе, наверно, лет уж сорок? А ты всё ходишь на воле.
— Да вот уж будет сорок три, — тихим голосом проговорил Макар.
— Ты главное не унывай, — сказал позитивным голосом Герасим. — И поменьше наливай, — добавил дед, похлопав Макара по плечу своей рук... а правильнее, наверно, будет сказать — медвежьей лапой; это и впрямь была лапища.
Кивая головой, соглашался Макар.
Река своим полным телом ласкала кудрявые берега, поглаживая их нежно волной, словно тёплой девичьей рукой.

Порхай, душа, над лугом
Ромашкой на ветру.
Да быть тебе супругом —
Пока я не помру,

— напевал тихо дед Герасим, как бы адресуя этот текст Макару:

Кандалы у души,
Что сковали тебя,
Молотком оглуши,
А иначе — труба.

— Продолжал напевать дед Герасим: — Оно выпить-то неплохо, да и вообще самое главное — знать меру в любом деле. Будь то даже благородное — всегда нужна разумная умеренность, ни в коем случае не впадать в крайности и зависимости, — нравоучительно говорил Герасим.
— Как попадёт — пиши пропало, уж и не знаешь, что будет, а всё как в тумане. Засыпая, думаешь: а проснёшься ли? — с каким-то чувством отчаяния пробормотал Макар.
— Надо делом заниматься. Мне вон уж восьмой десяток идёт, а форма — будь здоров, и молодых ещё за пояс заткну! Скотину накорми, напои, летом сена накоси, на зиму дров заготовь — оно и стимул какой-то к жизни есть, как будто она тебя сама тянет, — размахивая руками, говорил дед. — Оно и понятно: бывает, и литруху достанешь из погреба — она вся такая холодненькая, покрывшаяся испариной... Сальца, огурчик — оно ж в выходной день-то благородное дело. Но оно ж, как говорится, с умом надо ко всему, то есть с головой... — опять философствуя, с хрипотцой говорил дед.

— Макар, лежа на траве и почесывая затылок, говорил под нос себе: «Ну-у-у, дед заучил... У тебя-то всё есть и, соответственно, есть стимул к жизни, а у меня что? Матушку — и ту схоронил, последний родной человек был», — с тяжелым грузом на душе пробормотал про себя Макар.
— Тебе ведь никто не поможет, если сам не возьмешься за себя, — говорил Герасим, лежа на спине, заложив руки за голову и смотря на звездное небо. — Когда пытаешься человека вытянуть из канавы, в которую он сам же и влез, а он при этом, кидая в тебя землей, еще глубже зарывается в нее, тут уж все желание пропадает протягивать руку помощи такому человеку.
Тем временем Макар уже спал, тихо похрапывая, а дед все продолжал говорить — уже, получается, сам с собой, как бы по инерции. Ему уже не особо было важно, слушает его кто-то или нет. Так и уснул под треск дров в ярком огне.

Заря поджигала макушки деревьев, река уже горела алым огнем. Наши герои, умывшись кристальной водой, стали собираться в дорогу домой. Путь занимал около часа или, может, полтора неспешным шагом по лесным оврагам до тропинки уже на сам хутор. Дед и Макар шли, особо не разговаривая — даже совсем не разговаривая, а просто шли и наслаждались густым и чистым воздухом девственной природы тихого утра. Дружок бегал по лесу, что-то рыская носом, но держался рядом с хозяином и далеко не убегал.
Вот и вышли уже на ровную тропинку, откуда открывался вид на маленький хутор и виднелись золотые купола старой церквушки. Это означало, что до дома осталось не более пятнадцати-двадцати минут ходу. Приближаясь к хутору, уже можно было услышать голоса людей во дворах и на улицах. Кто-то даже распевал — или даже распевали, так как слышна была группа голосов, мужских и женских, — частушки:

Дама в шляпке
Взором плавит,
Сердце в прятки
Не играет.

Станом груши,
Душу манит.
Сердцу хуже
Уж не станет.

Так не спеша Герасим и Макар, а за ними Дружок добрались до хутора; пришла пора прощаться и расходиться по разным улицам.
— Ну что, давай, Макар, до встречи, — весёлым голосом проговорил дед, протягивая свою огромную, натруженную и мозолистую руку Макару. — Ещё, надеюсь, свидимся.
— До свидания, дед Герасим, — проговорил с улыбкой на лице Макар, протягивая навстречу руку для пожатия. Рука действительно была медвежья, но при этом от неё шло какое-то доброе тепло и что-то родное и близкое сердцу — это почувствовал при рукопожатии Макар.
Так и разошлись по домам заниматься каждый своими хлопотами. Дня через два или, может три, в хуторе кого-то хоронили.
— Слушай, Галь, а кого это у нас там хоронят? — с вопросительным и удивлённым выражением лица спрашивал Герасим у своей супруги, что лет на шесть была младше Герасима. Ходила она в ярко-красном узорчатом платке, в расписном халате; была маленькая такая и щупленькая старушка — прям под стать богатырю.
— А ты что, не знаешь? Да давеча Макара Старова нашли в кустах мёртвого. Бабки сегодня на улице гутарили: наверно, опять напился, окаянный, и помер. Ну, земля ему пухом, — тоненьким голоском, присущим её лёгкому стану, проговорила бабка. — Пил, конечно... Но главное — зла людям не делал и подлостей...
— Кандалы, стало быть, не смог разорвать, — тихо пробормотал дед.
— Что? Какие кандалы? — удивлённо спросила бабка. — Ты что, не с той ноги встал?
— Да это я так, о своём, — тихо промолвил Герасим.
И только река вдали всё ласкала тёплыми волнами кудрявые берега...