Девятое марта

Утром восьмого марта я подарил жене сковородку.

Новую. Антипригарную. Итальянскую. Дорогую. Она просила полгода. Заказал доставкой в офис. Подарил. Со словами «моей хозяюшке».

— Спасибо, милый! — сказала она. И поцеловала меня в щёку. Искренне. Как будто я ей бриллианты подарил.

Она тут же пошла на кухню жарить блины. Для меня. Для детей. Для всех.

А я сидел за столом и смотрел на неё. И думал о Полине.

Полина ждала меня сегодня. Я обещал. Клялся, что вырвусь. Что восьмое марта — наш день. Что жена всё равно ничего не понимает в праздниках, к тому же с ней уже всё кончено, а она, Полина, — женщина, которая заслуживает настоящего. Вчера она стояла передо мной на коленях. В трусах и чулках. Говорила: не обмани. Я клялся. Я не мог не обещать. Наверное, я сам в это верил. Что смогу сбежать.

Я не пришёл. Даже не позвонил. Сидел с семьёй, ел блины и делал вид, что всё нормально. Потом мы поехали с детьми в ТЦ, и дочь стошнило. Я кричал на жену, а она молча вытирала сиденье. Дочь плакала. В машине пахло рвотой. В ТЦ был ад. Миллиард людей, очереди в каждую примерочную. Я отбывал номер. Магазины, кино, жирные бургеры на фудкорте. Телефон молчал. Полина не пыталась выяснять, где я. Это было страшнее, чем если бы она звонила. На обратном пути оба ребёнка рыдали, а я хотел оказаться подальше от всего этого. Жена надела узкое пальто. Оно расходилось на груди. Раньше она была красивее. Сейчас — нет. И стрижка дурацкая. Под каре. Всю дорогу домой я думал о Полине. Я скучал по ней до боли. И мечтал, чтобы вместо жены и детей со мной сейчас ехала она.

Девятого марта я позвонил на работу и сказал, что еду к клиенту с утра. И поехал в цветочный.

Скидки пятьдесят процентов. Вчерашние букеты. Я выбрал самый красивый — розы, кремовые, с длинными стеблями. Тот, который вчера стоил десять тысяч, сегодня отдали за пять.

С букетом — к Полине.

Она открыла дверь. Увидела цветы. Взяла их в руки. Посмотрела на меня.

И со всей силы — хлёстко, в лицо.

— Ты где был? — закричала она. — Я тебя ждала! Я не спала всю ночь! Я думала, ты попал в аварию! Ты обещал! Ты поклялся!

Цветы летели в меня. Лепестки, вода, стебли. Я стоял, как дурак, и чувствовал, как по лицу течёт вода пополам с кровью — шип от розы пропорол щёку.

— Чтобы я тебя больше не видела!

Дверь захлопнулась.

Я собрал остатки букета. Лепестки обтрёпанные, стебли поломанные. Сел в машину и поехал домой. Машинально потащил этот букет домой. Я ожидал, что она разозлится, но не настолько. Я не думал, что она будет в ярости стегать меня розами по лицу. Я думал, она заплачет. А она ударила. Какая пошлость. Какая страсть.

Дома снова пахло блинами. Жена стояла у плиты. Видимо, блины мы будем есть каждый день.

— Ой, цветы! — сказала она. — Какие красивые!

— Вчера не успел, — буркнул я.

Она поставила их в вазу. Потрогала лепестки, поправила стебли. Улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она просто. И чмокнула меня в щёку. В ту самую, которую порезала роза.

— Ты порезался? — заботливо спросила она.

— Да нет, — хотел ответить я: любовница отхлестала меня розами по лицу, потому что я испортил ей праздник. Но промолчал.

— Садись, блины есть. Со сковородки, между прочим. Спасибо за подарок.

Я сел. Она поставила передо мной тарелку. Села напротив. Смотрела на меня и улыбалась.

И вдруг внутри меня поднялось такое...

Овца.

Какая же ты овца.

Полина швырнула в меня цветы. Полина выгнала меня. Полина орала, плакала, ненавидела меня в ту секунду. Полина — живая. Настоящая. С ней я чувствовал, что я существую. Что мои поступки имеют значение. Что я могу ранить — и меня за это ранят в ответ.

А эта... этой всё равно. Этой можно дарить сковородки восьмого марта. Этой можно приносить битые цветы девятого. Этой можно врать, не звонить, пропадать — она всё равно будет жарить блины и улыбаться. Она делает вид, что не замечает. Или правда не замечает? Что хуже?

Почему ты не швырнула в меня сковородкой?

Почему ты не спросила, где я пропадаю после работы?

Почему тебе всё равно?

Я вдруг понял: она не замечает не потому, что слепая. Она замечает, но молчит. Потому что боится. Боится, что если спросит — я уйду. И выбрала: лучше терпеть, чем потерять. И от этой мысли стало ещё противнее.

Я доел блины. Встал. Пошёл в ванную. Умылся. Посмотрел на себя в зеркало. На щеке — царапина от розы. Полинина отметина. Единственное доказательство, что я вообще существую.

Я достал телефон. Написал:

«Прости. Я всё объясню. Можно приехать?»

Отправил. Смотрю на экран.

На кухне жена напевает. Моет посуду. Ей хорошо. У неё нет слуха, и меня переворачивает от её фальшивых нот. Раньше бесило. Сейчас почему-то жалко.

А я сижу в ванной и жду ответа от той, которая меня выгнала.

Потому что только там я чувствую, что я есть. Что с ней я — это я.

Телефон молчит. Минута. Две. Пять. Я смотрю на экран и ненавижу его за то, что он чёрный.

Я раздеваюсь и встаю под ледяной душ. Холод обжигает, но это лучше, чем думать о том, что она не ответит.

Телефон пищит. Я почти поскальзываюсь, вылетая из душа. Вода с меня течёт на пол, но мне плевать.

Она?

Она. Одно слово. Приезжай. Лучшее слово на свете.

Сердце радостно трепещет и бьётся в висках. Я вытираюсь на ходу, натягиваю джинсы, чуть не падаю в коридоре.

Из кухни доносится голос жены:

— Ты куда?

— По работе, — бросаю я, не глядя.

— А блины? — тихо спрашивает она.

Я не отвечаю. Закрываю дверь.

В лифте смотрю на себя в зеркало. Мокрые волосы, красные глаза, царапина на щеке. И улыбка до ушей.

Какой же я дурак. Глупый, влюблённый, счастливый дурак.