Теребящие мир

Есть русская поговорка: «Кто старое помянет — тому глаз вон». Мудрость быта: не живи обидой, не вороши прошлое, смотри вперёд. Но время сделало с этой поговоркой то же, что делает с народами, потерявшими память: оно добавило продолжение. И получилось страшнее некуда: «А кто забудет — тому оба».

Вот так и живём. Слепые или кривые. Посередине — только пропасть.
Правнуки войны не понимают ужаса. Это не их вина, это диагноз эпохи. Человек не может вечно носить в себе боль дедов — психика защищается, стирает остроту, оставляет сухой порошок дат и парадных речей. Дед знал, что такое вонь сгоревшей деревни и хруст замёрзшего хлеба. Правнук знает, что такое «неудобная кнопка в телефоне». Масштаб бедствия разный.
Но беда приходит именно тогда, когда исчезает опаска. Тот самый внутренний холодок, который шепчет: «Не надо, сынок. Это не кино. Там мясо и грязь, там цинк и тишина». Опаска — это предохранитель. Когда её нет, люди начинают играть в героев.

Особенно дико и страшно смотреть на тех, кто, настрадавшись сам, надевает шинель палача. Евреи, прошедшие Холокост, сегодня бомбят лагеря беженцев и называют это «борьбой за существование». Человек, познавший боль, не пожелает боли врагу. А народ, переживший газовые камеры, почему-то желает другим палаточных городков и блокадного голода. Формула «мой народ превыше всего» не меняется от того, на каком языке её произносят. На немецком она звучала как «Дойчланд юбер аллес», на иврите — как право на «землю обетованную без людей». Смысл один: мы боги, вы — препятствие.

Но было бы глупо думать, что это болезнь только Ближнего Востока. Европа та вообще решила уйти в отставку с достоинством. «Реконкиста отменяется!» — могли бы написать на воротах испанских городов, где мечетей уже больше, чем церквей. Европа не просто сдаёт идентичность — она её сдаёт в утиль с чувством собственного превосходства. Ей сказали, что патриотизм — это стыдно, границы — пережиток, а история — это просто набор неприятных глав. И она поверила. Теперь её «теребят» со всех сторон: янки ставят базы, арабы скупают футбольные клубы и целые кварталы Лондона, а свои же политики везут миллионы мигрантов, которые и будут делать «евроэмират» из того, что когда-то называлось христианским миром.

Азия? Азия — это шахматная доска, где фигуры ещё не поняли, что ими играют. Китай и Тайвань — это не спор о суверенитете. Это повод. Янки теребят этот узел так же, как теребят Украину и Ближний Восток. Им не нужно, чтобы драка началась. Им нужно, чтобы она висела в воздухе, как дамоклов меч. Пока мир смотрит на Тайвань, янки продают оружие всем сторонам, считают дивиденды и оттягивают свой закат. Китай — это новый вызов, но не потому, что он хочет войны. А потому, что он не хочет быть вассалом. А вассалов в этом мире не любят. Вассалов теребят.

И только руссы, как ни странно, помнят. Помнят ценой крови, ценой постоянного заглядывания в бездну. Может быть, поэтому точка силы ползёт на восток. Не потому, что там больше ракет. А потому, что там ещё есть, кому рожать детей и помнить, зачем они это делают. Там ещё есть страх перед повторением — не истеричный, а глубинный, сидящий в костях.

Закат Европы — это не апокалипсис. Это просто смена декораций. Вчерашние хозяева мира становятся музеем под открытым небом, а вчерашние «варвары» — законодателями мод. История — циничная стерва: она не спрашивает, кто прав, она спрашивает, у кого есть воля.

Так и останется: у кого два глаза — тот видит и прошлое, и будущее. Кто застрял в обидах — тот кривой. Кто забыл — тот слепой. И идёт в пропасть с гордо поднятой головой, думая, что это свет в конце тоннеля.

А это поезд. Исторический экспресс. Без тормозов.

P.S. И машинист тоже слеп.