Переложение 3-ей книги с помощью ИИ. Стивенсон

5. Переложение 3-ей книги с помощью ИИ.  Роберт Стивенсон
(Исходник, свои тексты, которые перелагаются, здесь не привожу, слишком их много; желающие сами могут их отыскать, я буду двигаться последовательно, каждый следующий автор будет  перелагать следующую группу текстов... 
К тому же, эти переложения предлагаются единственно для восхитительного и беззаботного развлечения, во славу  остроумия и ради приколов)


1.



1. Странная история доктора Кровати и мистера Холода

Доктору Кровати было за пятьдесят, когда он совершил свое главное открытие. Будучи человеком уютным и домовитым, он изобрел порошок, позволяющий телу покинуть постель, а душе — остаться под одеялом.

— Теперь я буду работать, не просыпаясь! — ликовал доктор, поправляя ночной колпак.

Но химия — дама капризная. В одной из пробирок что-то пошло не так, и вместо блаженной полудремы доктор Кровати превратился в мистера Холода. Мистер Холод не знал жалости. Он вставал ни свет ни заря, пил ледяную воду и с ужасающей ясностью понимал, что комната пуста, а за окном — сырой ноябрь.

— Довольно с вас благодати! — кричал мистер Холод, вышвыривая пуховые перины на улицу. — Настоящие дела делаются грязными руками!

Ужас ситуации заключался в том, что доктор Кровати больше не мог заснуть: ему казалось, что подушка пахнет железом, а луна за окном — это остывшее солнце, за которым из черных укрытий следят чьи-то блестящие глазки.



2. Остров Сковород

— Йо-хо-хо, и бутылка постного масла! — орал старый пират Сковорода, потрясая черпаком. Настоящее его имя было давно забыто. Все звали его просто — Паровоз для еды.

Когда я, Женя (имя крайне несчастливое), нанялся юнгой на шхуну «Суповая», я еще не знал, что нас ждет. Карта, которую мы нашли в сундуке утонувшего кока, вела не к золоту, а к Острову Сковород. Говорили, что на этом острове посреди Моря Банальности стоит шалаш, набитый диковинными вещами, которые жмут и протекают, но без них — никак.

— Команда, слушай мою команду! — гремел Сильвер в тельняшке. — Мы возьмем этот остров измором! Там полно «хоббитов»! Они смотрят на солнце из нор и называют его своим!

Мы высадились на берег. И тут началась не битва, а сплошное недоразумение. Пираты разделились: одни хотели строить бунгало на полпути, другие — лезть обратно в яму, потому что там темно и привычно. Я стоял на ажурном мосту, глядел на звезды (остатки солнца) и думал: «Кто же нас уверил, что товар хороший?»




4. Похищение (Среднего человека)

Был ясный, солнечный день (месяцами солнце, делать надо, но погодите). Я, чисто средний человек, идеальное пустое место по имени Вовка, стоял на остановке и думал о чувствах своих, склонных к лукавству.

Вдруг подъехала карета, расписанная под хохлому, и дюжие молодцы в масках (все как один — самообманутые ханжи) схватили меня.

— Вы похищены! — объявил главарь, почему-то пахнущий жареной сковородой. — Вы нужны нам для переговоров с миром банальности!

— Но я же пустой! — возразил я. — Я даже не знаю, за кого болеть — за футбол или за Христа?

— Тем лучше! — захохотал злодей. — Значит, вы идеальный посредник! Вы будете сидеть на ажурном мосту два километра высотой и выбирать: обнять рельсу или глядеть в бездну.

Меня привязали к рельсе. Снизу дул ветер перемен. Вдали виднелось то самое бунгало, из которого меня уже выпинали. Я подумал: «Отлежусь и опять полезу», — и заплакал от собственной самокритичности.


2.


1. Странная история достоинства и мистера Хайда


— Доктор Джекил, вы ли это? — спросил я, застав его за примеркой нового сюртука перед зеркалом. — А где же ваше знаменитое благородство?
Доктор обернулся, и я с ужасом увидел, как по его лицу пробежала тень — та самая, которую лондонские обыватели привыкли видеть в подворотнях по ночам.
— Милый друг, — ответил он голосом, в котором смешались патока и купорос. — Я всего лишь решил, что моя совесть слишком засиделась в лаборатории. Я выпустил её погулять. Теперь она будет ходить по магазинам, писать глупые книги и называть свою жадность — бережливостью. А я? — Он подмигнул мне омерзительно-веселым глазом. — А я пойду в люди. В конце концов, кто из нас двоих настоящий? Тот, кто корпит над ретортами, или тот, кто умеет хрустеть яблоком на диване?

2. Остров сокровищ (инвентаризация души)

Когда я высадился на этот остров, у меня была карта. На ней был крестик, под которым было зарыто «Человеческое достоинство».
Я продирался сквозь заросли Срочных Дел и болота Обид. Компас врал, потому что стрелкой служило «Что подумают люди». Я встретил пиратов — они называли себя «Все». Они курили в курилке и убеждали меня, что сокровище зарыто там же, где и их медяки.
— Брось, парень, — сказал одноногий Джон Сильвер (в кепке, которая была лучше моей). — Тут всё схвачено. Твой сундук давно пуст.
Я не поверил, добежал до места, разрыл кучу... и нашёл спичечный коробок и маленький ржавый ключ.
— Чёрт возьми, — сказал я, садясь на песок. — Партия проиграна. Но с другой стороны, спичками можно поджечь дом, а ключом открыть дверь. Жаль только, что ни дома, ни двери на карте не значилось.

3. Похищенный (или возвращение блудной души)

Меня похитили и увезли на корабль под названием «Общественное Мнение».
— Налегай на вёсла! — кричал боцман Рынок. — Видишь, вон тот уже купил остатки, а ты ещё сомневаешься!
Я грёб, пока ладони не стерлись в кровь. Я покупал гнилой товар, потому что все покупали. Я курил в трюме, потому что там курили все. Я даже танцевал джигу, когда вся команда пьяно дрыгалась на палубе под аккордеон.
А потом мы причалили к скале. На скале стоял Дом. Обычный, с открытыми настежь воротами. Из него вышли какие-то малые дети, которые исписали мою стену, и прошёл прохожий, жаловавшийся на машину.
— Это чей дом? — спросил я у капитана.
— Твой, — ответил он, зевая. — Но ты же хотел быть как все. Так что плыви дальше. Там, за мысом, сейчас будут распродавать иллюзии по оптовой цене.

4. Клуб самоубийц (рафинированный случай)

В том самом клубе, куда меня завёл принц Флоризель, за круглым столом сидели господа в чёрном.
— Ваше преступление? — спросил председатель, поправляя капюшон.
— Я... равнодушен, — ответил я.
— Это не преступление, это профессия, — усмехнулся кто-то. — Вы сначала убейте, а потом приходите.
— Но если я убью в себе ребёнка — это двойное зло или почти никакое?
В комнате воцарилась тишина. Сыщик, прятавшийся за портьерой, вздрогнул и выронил блокнот. Председатель побледнел.
— Милорд, — сказал он тихо, — мы принимаем дуэлянтов, фальшивомонетчиков и даже отравителей. Но философов с их метафорами — никогда. Это слишком страшно. Уходите, и заприте за собой дверь покрепче.

5. Путешествие внутрь страны

Я путешествовал по бескрайним равнинам собственной головы. Это была страна дураков, где всё влетало в одно ухо и, слегка задев мозжечок, вылетало в другое.
Я встретил там великанов — они назывались «Проблемы». Они топали своими ножищами, но проваливались в ушные раковины, как в зыбучие пески, и исчезали без следа.
— Это вас, мозгляков, всякая мелочь с ног сшибает, — улыбнулся я, сидя на облаке из ваты, которое тут же унесло ветром.
А потом я забрёл в пещеру, где на стене было написано: «Имя твоё — Женя, и будешь ты несчастлив, ибо боги ревнуют к гениям». Я хотел возразить, но забыл, с какой целью.
Путешествие вышло захватывающим, но карту я где-то обронил. Кажется, в той луже, что налилась от слова «бурда».


3.



I. История одного плена (по мотивам души-обманщицы)

И вот, джентльмены, когда корабль «Жизнь» дал течь, а команда взбунтовалась, я понял главное: не должно человеку быть рабом у собственной души. Моя же, сударыня, была настоящей пираткой.

Бывало, выпросит она у судьбы что-нибудь соблазнительное — новое платье из индийского ситца или сладкий ром — и тотчас меня жалует: смеётся, знаки внимания делает, словно мы с ней на палубе «Испаньолы» танцуем....


II. Путевые заметки доктора Джекила о состоянии дорог

Чувствовал я себя тихо и уютно в своей лаборатории, смешивая соли, как вдруг, на грех, подвернулся мне смех — ну и растрясло меня. Уюта уже не вернешь: все колбы перетряслись, все реторты сдвинулись, кое-какие набок попадали. Что-то разбилось вдребезги, и нечто глухо шлепнулось, словно ставилась последняя жирная точка в истории мистера Хайда.

И подумалось мне тогда: «Что-то пусто, всё по инерции идёт». А внутренний голос, который, надо полагать, был голосом Хайда, тотчас меня перебил: «Значит, дурак!»

Пожалел я бедного Хайда, хотел ему помочь, дать волю, но не стронулся с места, потому что пожалел себя. «Пожалел себя» и «обиделся на весь свет» — для нас с ним это почти синонимы. Заткнулся я, замкнулся, обиделся и ушёл жалеть себя в дальнюю комнату. Долго жалел, потом вышел — и опять сразу обиделся на людскую несправедливость.


III. Карта сокровищ (Сентябрь, Октябрь, Ноябрь)

Всякий бывалый моряк знает, что осень — это не просто время года, а самый настоящий океан, в котором мы плывём к неведомым берегам.

· Сентябрь — это Золотые Острова. Радостная, молодая осень, где ветер надувает паруса надеждой, а солнце ещё золотит мачты. Команда весела, провизия не кончилась.
· Октябрь — это Море Серых Туманов. Взрослая, суровая осень. Штиль сменяется штормом, карты намокают и рвутся, и ты уже не уверен, туда ли держишь курс.
· Ноябрь — это, сэр, Лагуна Гнили. Старая, промозглая осень. Корабль дал течь, команда бунтует, а единственная награда, которая ждёт в конце пути — это ржавый сундук, набитый сырыми листьями.

И плывёшь ты по этим водам, мой друг, и думаешь: не пора ли уже встать на вечный прикол в какой-нибудь тихой гавани?


IV. Приключения сэра Генри на ярмарке тщеславия

— Бой был, — сказал я своему старому приятелю, возвращаясь с городской ярмарки. — Думаешь, просто покупку сделать? Настоящее сражение!

...А продавец, нахал, стоит, руки в боки, и ухмыляется:
— Что-то вы, сэр, больно спокойны? Товар у меня специфический. Для джентльменов с фантазией.




4.




Пародия 1: Странная история доктора К. и его души

Последнее время меня не покидало ощущение, что в моем собственном доме я не один. Нет, речь не о воровстве и не о призраках. Дело было в ней. В моей душе.

Она вела себя как капризная и вздорная супруга, которую я, по глупости, поселил в лучшей комнате. Стоило мне принести ей новое платье или забавную безделушку — она делалась ласковой, напевала и называла меня благодетелем. Но если я осмеливался просить ее о помощи или хотя бы о тишине, пока я работаю, она начинала браниться на весь свет. Свое лукавство она величала умом, упрямство — настойчивостью, а раздражительность — благородным гневом против несправедливости. Я слушал ее и диву давался: не я ли, глупец, создал себе этот эфемерный образ, а теперь он пожирает меня самого, требуя построить для него большой дом, сочинять умные книги и гнать прочь соседских псов? Истинно говорю вам, джентльмены: если вы не возненавидите душу свою в этом мире, она превратит вашу жизнь в адскую комедию, где вы будете говорить не то, что чувствуете, и делать не то, что велит разум.



Пародия 2: Ночная охота мистера Хайда

Когда за окном сгущались сумерки, вещи в моей комнате начинали жить своей жизнью. И это была злая жизнь. Темные кучи платья на стуле казались вражеским войском, разбившим лагерь прямо у моей кровати. Старая китайская ваза, подарок покойной матери, вдруг переставала быть бездушным фарфором и являлась мне в образе жены моего заклятого врага, обнаженной и враждебной. Даже карандаш, которым я писал днем, теперь выводил на бумаге чужие, подлые мысли.

В такие минуты я чувствовал, как сам становлюсь частью этого черного мира. Я был землей, по которой ходят мои недруги. Я был отравленным воздухом, тяжелой стоячей водой. Потолок превращался в низкое грозовое небо, и клубы дыма из моей собственной трубки казались мне дымом пожара, уничтожающего мой дом. Я несся в никуда, и лишь по краям этого кошмара маячили редкие, равнодушные лица прохожих, пока, наконец, в комнату не входил ОН — человек в черном пальто...


Пародия 3: Исповедь таракана

Мне всегда казалось, что Иванушка из русских сказок слишком легко управляется с нечистью. Помахал мечом-кладенцом, свистнул Сивке-Бурке — и готово, зло повержено. Я же задумал роман о подлинном страдальце — Иване-таракане.

Он жил в теплой щели за печкой, в мире, где у власти стояли толстые, лоснящиеся прусаки, а в подполе правили бал черные крысы с наглыми глазами. И вот однажды наш Иван затосковал о человеческом достоинстве. Он пожелал покинуть уютный мирок объедков и щелей.

Увы, его путешествие по комнате было полно настоящих трагедий. Он опрокидывался на спину при каждом дуновении ветра из форточки. Его лапки судорожно скребли воздух, словно он пытался ухватиться за ускользающую благодать. Он извергал какую-то липкую слизь, защищаясь от паука, который и внимания на него не обращал. «Господи, — шевелил он усами, в отчаянии глядя на высокий, как Эверест, плинтус, — доколе?



Пародия 4: Товар и продавец (Этюд в мрачных тонах)

Я стоял у прилавка и чувствовал себя солдатом после проигранного сражения. Сапоги, которые мне подсунули, казались добычей, за которую заплачено кровью. Продавец, низкий человек с глазами профессионального гробовщика, лениво наблюдал за публикой. «Отдыхаю», — казалось, говорил его взгляд. — «Я уже вложил в этот товар всю свою гниль, устал даже. Берите, не стесняйтесь. Он у меня специфический».

— И не съел, и унижен, — пробормотал я, вспомнив утренний соблазн купить дешевую, аппетитную на вид гадость в харчевне на углу. Вот она, цена отказа от мелкого греха — вечное чувство, что тебя надули.

---

Пародия 5: Из записок путешественника (О природе игр)

В Лондоне я часто наблюдал за играми взрослых людей. Это, доложу я вам, зрелище почище любого театра. Вот почтенный банкир предлагает своему компаньону: «Не хотите ли сыграть партию в откровенность?» Компаньон надевает маску доверия, и игра начинается. Вот чиновник в министерстве затевает сложный гамбит «в официальную деловитость», надеясь поставить шах и мат начальнику. Женщины же предпочитают короткие, но страстные партии в «веселость» или «беспечную глупость».

Я сам, грешным делом, частенько засиживался за карточным столом реальности, пытаясь убедить всех в своей искренности. Но сатана — шулер, каких свет не видывал. Он всегда обыгрывает меня вчистую, и, стараясь говорить одну лишь правду, я невольно становлюсь его лучшим помощником, уводя других от истины. Все мы здесь, в этом мире, сидим в одной большой тюрьме, и если не бунтовать, с нами обходятся по-доброму. Главное — не проситься на виллу, ибо за комфорт придется платить душой.




5.



I.
Доселе я полагал, что мы держим курс прямо в порт, но тут боцман, старый морской волк с лицом, изъеденным солью и ветрами, зевнул, почесал косматую бороду и заявил, что на безрыбье, мол, и мы, братцы, сами не лучше раков. А поэт Чичибабин, сидевший на бочонке с порохом, добавил, что Вознесенский и вовсе обезьяна. Я хотел было возразить, что среди команды попадаются и свиньи похлеще, но во рту пересохло от страха, ибо я понял: в этих водах даже самое дно — вещь ненадежная, и грязь непременно просочится в трюм, как только стихнет ветер.


II.
Мы переменили галс — в этом было малодушие и увертка, спору нет. Но разве я не приму бой с любым вражеским судном, будь то испанец или пират? «В том-то и беда, — прошептал мне на ухо мой верный друг, который, как выяснилось позже, и был главарем шайки. — Ты хитришь даже в мелочах, крупное же спрятал за пазуху. Думаешь, раз дело пахнет порохом, то и самообман сойдет за доблесть?»



III.
Я черное дерево, одиноко стоящее на острове.
Я несусь на крыше дилижанса в ночь, и ветки придорожных дубов хлещут меня по лицу, а звезды кружатся в бешеной мазурке.
Я матрос, сошедший на берег под вечер, когда смеркается, а кругом ни души, только шум прибоя.
Я одно из четырех колес в карете, что везет наше семейство к пропасти.
Я сад, разоренный ураганом, но если на пять минут проглянет солнце, словно бледная девушка улыбнется из-за туч, я снова готов цвести.
Я река, слепящая глаза в ясный полдень; я насморк, который схватил старый капитан. И когда мне говорят: «Ты просто усталая лошадь, потому и хандришь», — я отвечаю: «Я гвоздь, что сам себя забивает, надеясь отыскать в пустыне оазис».


IV.
Страсть в этих южных морях всегда отдает жестокостью, а сладость тропических плодов — глупостью. Местный вождь, угощая меня ананасом, изрек: «Как жрешь ты это яблоко, так пожрешь и женщину. Ржи по-жеребиному, чтоб в абордажной схватке быть носорогом, в делах — буйволом, а с командой своей — дойной коровой». Я кивнул, опасаясь , что они собираются съесть и меня самого.

V.
Настоящие приключения трудны. Тут нельзя рассчитывать на чистую шпагу и ясный ум. Тут надо рассчитывать на грязную палубу, на ржавый клинок, на унижение и отчаяние плена. Слова здесь, как пушечные ядра: хочешь — делай замысловатый финт, хочешь — бей прямой наводкой по цели, а можно и в короткий пас сыграть с приятелем, перекинувшись шуткой перед смертельным боем. Скука на штиле порой тяготит похлеще абордажа.


VI.
Реализм в картах — это всегда точная бухта, авангард — неведомые рифы, классицизм — парадный смотр перед казнью. Мы шли на всех парусах, как вдруг из трюма донесся голос: «Чего не ждал? Встречи с Долговязым Джоном?» Я ответил с вызовом: «Я ждал!» — «А дольше не мог продержаться? Или ты хочешь, чтоб я тебе сапоги лизал? Если уж на то пошло, то это ты у меня здесь на боку висеть должен!» Таковы были последние слова, что я расслышал перед тем, как лишиться чувств от удара по голове.