Иерусалимский гамбит

  В одном старом иерусалимском дворике, где запах кофе «Элит» вечно сражался с ароматом жареного сулугуни, жили два осколка великих династий.
Исаак Абрамович, потомственный одессит, каким-то чудом не «продлил свой сионизм» в Вене и не очутился на Брайтон-Бич. Виной тому была его жена Полина. Коренная одесситка до мозга костей, она знала: в Америке Исаак будет просто «одним из многих», а здесь он — Исаак Абрамович, муж Мамы. Её решение в доме было законом, а её одесский юмор — лучшим средством от иерусалимской жары.
Их соседом был Гиви Ревазович — грузинский князь в изгнании, из Тбилиси, которого в своё время занесло в Минск на учёбу. Там он и встретил свою синеокую красавицу Соню. Соня была минчанкой с ростовскими корнями — сочетание, перед которым капитулировал даже тбилисский князь.
Еврейка с фарфоровой кожей и манерами классной дамы, которую Гиви полюбил ещё в хрущёвскую оттепель. Он обожал её всеми фибрами своей огромной княжеской души, хотя Соня всю жизнь пыталась приучить его, что кричать «Генацвале!» на тихой улице в Минске — это не комильфо.
И вот теперь, спустя десятилетия, эти двое сидели в Иерусалиме под сенью виноградной лозы, которую Гиви умудрился вырастить даже на камнях.
— Гиви Ревазович, я вас умоляю! — Исаак Абрамович отодвинул тарелку с сациви так решительно, будто в соуснике лежало обвинительное заключение. — Такого количества грецких орехов в каждом вашем блюде моя печень не выдержит. Она уже начала разговаривать со мной на грузинском и требовать политического убежища в аптеке.
Гиви посмотрел на соседа с терпеливым состраданием хищника, заметившего перед собой суетливую жертву.
— Исаак, дорогой, ты ничего не понимаешь! Орех — это мозг земли! Моя Сонечка, золотой человек, когда мы уезжали из Минска, говорила: «Гиви, если в доме есть орех и книга, мы никогда не будем бедными душой!»
— Ваша Соня — святая женщина, — вздохнул Исаак, — но она же из Минска! У них там бульба — это религия, а орех — это экзотика для праздничного пирога. А вы из этого ореха сделали культ личности! Вы его кладёте даже в заварку, я боюсь просить у вас стакан воды — вдруг там тоже плавает ядро высшего сорта?
— Вай! — Гиви всплеснул руками. — Ты посмотри на него! Я ему принёс сациви, где курица плавает в соусе, как царица Тамара в объятиях истории! А он считает калории! Одесса-мама...
— Ревазович, не путайте одесский устав с моим метаболизмом, — отрезал Исаак. — Нас никогда не заставляли грызть соус! Мы больше по барабульке и форшмаку... Давайте договоримся: вы забираете этот ореховый склад обратно к себе, а я, так и быть, не буду рассказывать вашей дочке, что настоящий цимес — это поэзия, а ваше лобио — это просто очень громкая проза.
Гиви, застывший с ложкой в руке, как со скипетром, посмотрел на соседа с искренним состраданием, какое бывает только у зоркого орла при виде очень капризного воробья.
— Лобио — проза?! — Гиви схватился за сердце. — Исаак, ты хочешь, чтобы я умер прямо здесь?
— Слушайте сюда своими ушами, Гиви, — парировал Исаак, методично вытирая салфеткой капли соуса с жилета. — У нас в Одессе душу вкладывали в слова, а в тарелку клали то, что можно прожевать без привлечения стоматолога. Моя печень — это дама деликатная, она привыкла к нежному форшмаку, который тает, а не к вашим кулинарным снарядам, от которых в животе начинаются кавказские войны! Вы в это сациви положили столько кинзы и орехов, что если я сейчас просто глубоко вздохну, то в Иерусалиме наступит весна, даже если на календаре глухой декабрь. Я хочу, Гиви, чтобы мы дожили до свадьбы наших детей не в очереди к гастроэнтерологу, а как приличные люди — с рюмкой коньяка и одним маленьким, заметьте, очень маленьким кусочком рыбы, которая видела орех только в ботаническом атласе!
Мама решила, что Шмулику, этому небесному человеку, нужна ваша Тамара. Потому что в Тамаре есть кавказская кровь для страсти и минская закваска для тишины. Полина сказала: «Исаак, Шмулик летает слишком быстро, ему нужно, чтобы дома его ждал кто-то, кто умеет медленно и правильно варить кофе».
— Вах! — Гиви просиял. — Она права! Моя Тамара варит кофе так, что даже мёртвый просыпается и просит добавки! Но скажи мне, Исаак... А дети об этом знают?
— Гиви, — Исаак сочувственно положил руку на плечо соседа, — против Мамы не пойдёт даже ваш княжеский род. Ваша Тамара и мой Шмулик — это, по её мнению, проект более надёжный, чем покупка облигаций госзайма.
Гиви замер, прижимая к груди пустую тарелку из-под сациви.
— Полина сказала? Исаак, если Полина сказала, то почему мы здесь спорим про орехи? Нам надо обсуждать, где ставить хупу! Полина — это женщина, перед которой даже Кнессет должен снимать шляпу. Она же из тех женщин, что в Одессе держали кассу, а заодно и порядок.
Мама, наблюдавшая за этим спектаклем с балкона, знала: настоящие правила диктует не история, не их споры об орехах, а она. У неё был любимый сын Шмулик (Самуил) — двухметровый атлант, прошедший курсы военных лётчиков. А у Гиви была Тамара — красавица, которой достались самые лучшие гены от родителей, да ещё и защищающая докторат по экономике.
В дворике наступил час «высоких переговоров». Исаак Абрамович сидел с видом человека, который только что подписал пакт о ненападении, а Мама Полина, в идеально отглаженном фартуке, вышла «в народ» — то есть к Гиви Ревазовичу.
— Гиви, дорогой, — начала Полина голосом, от которого у Гиви сразу возникло желание встать по стойке «смирно» и спеть гимн, — ваша Тамара — это не просто девочка, это настоящий ихес для нашего двора. Красный диплом экономического факультета... Иерусалимский университет... я вчера смотрела на этот диплом и думала: «Полина, наконец-то в этой семье кто-то будет знать, куда уходят деньги Исаака, кроме как на антикварные лавки!»
Гиви просиял, как свежевыкрашенный фасад.
— Полина, золотая ты женщина! Тамара — мозг! Она считает быстрее, чем я успеваю заказать вино!
— Это прекрасно, Гиви, — мягко перебила Полина. — Но давайте будем реалистами. Мой Шмулик — двухметровый орёл, который летает в небе и защищает нас от всех неприятностей. Но когда этот орёл приземляется, он хочет кушать. И он не хочет кушать интегралы и графики доходности. Он хочет фаршированную рыбу. Причём, заметьте, Гиви, рыбу одесскую — с чёрным перцем, от которого просыпается аппетит, а не с польской приправой (сахаром), от которой у Шмулика начинается депрессия прямо в кабине самолёта!
Гиви замер. Тема сахара в рыбе была для него такой же загадкой, как квантовая физика, но тон Полины не оставлял сомнений: это вопрос национальной безопасности.
— Послушайте меня, — продолжала Мама, — Тамара — умница. Но в доме, где на одной плите пекут хачапури, от которых пахнет Грузией, и варят рыбу, от которой пахнет Привозом, девочка должна иметь твёрдую руку. Она должна уметь жарить такие котлеты, чтобы Шмулик забывал, где у него штурвал, а где вилка. И борщ! Гиви, борщ должен быть такой, чтобы в нём стояла ложка, а не просто ваше кавказское гостеприимство!
Исаак Абрамович, до этого хранивший молчание, подал голос:
— Полина, душа моя, но Тамара же экономист... Она может рассчитать себестоимость борща до третьего знака после запятой!
— Исаак, закрой рот с той стороны, — ласково ответила Мама. — Себестоимость борща Шмулика не волнует. Его волнует густота сметаны. Гиви, скажите мне честно: ваша дочь готова сменить калькулятор на поварёшку хотя бы по субботам? Потому что мой сын привык к качеству, которое гарантирует только ростовская закалка и минское терпение вашей Сони.
Гиви выпрямился, поправил воображаемый кинжал на поясе и торжественно произнёс:
— Полина! Моя Тамара — дочь Сони! Она знает, что такое дисциплина. Она будет жарить котлеты так, что Шмулик будет просить добавки даже во время боевого вылета! А насчёт сахара в рыбе... я сам прослежу! Клянусь честью, ни одна крупинка сахара не попадёт в кастрюлю, пока я жив!
Мама удовлетворённо кивнула.
— Вот и славно. Теперь, когда мы решили вопрос с перцем, можно поговорить и о свадьбе. Исаак, принеси Гиви рюмку коньяка — человеку нужно прийти в себя после такого серьёзного экономического форума.
Во дворике воцарилась тишина затишья перед бурей. Родители, как два генеральных штаба, уже прочертили на скатерти стрелки наступления, осталось только довести приказ до личного состава. А личный состав в это время жил в полной уверенности, что он свободен как птица.
Шмуль (Самуил) — двухметровая глыба спокойствия — заходил к соседям запросто. Для него Тамара была «своим парнем», только в юбке и с очень умными глазами. Они могли часами сидеть на балконе: она — зарывшись в распечатки своего доктората по макроэкономике, он — лениво листая технические регламенты.
— Тома, — говорил он, закидывая ноги на перила, — ты когда свой докторат защитишь, мы это дело отметим. Поедем на море, поедим нормальной человеческой еды без этих отцовских специй.
— Договорились, Шмуль, — смеялась Тамара, поправляя очки. — Только чур, ты за рулём, а я сплю всю дорогу.
Она видела в нём надёжное плечо и верного друга, с которым не надо «строить глазки». А он видел в ней единственного человека, с которым можно молчать и не чувствовать себя обязанным совершать подвиги.
Но в это время внизу, под виноградником, Мама Полина уже проводила «инструктаж» Гиви Ревазовичу.
— Гиви, посмотрите на них! — шептала Полина, кивая на балкон. — Они сидят как два бухгалтера на пенсии. Если мы оставим это на самотёк, они так и состарятся: она — со своим докторатом, а он — со своим штурвалом. Шмуль думает, что она подружка. Подружка! Вы слышали это безобразие? Мужчина его роста не должен иметь «подружек», он должен иметь семью и горячий ужин!
— Полина, золотая моя, — Гиви нервно покручивал ус, — но Тамара... она же сейчас защищает докторат! У неё в голове одни цифры, там для Шмуля места почти не осталось, только для дружбы. Она говорит, что замуж — это экономически невыгодно в её возрасте!
— Экономически невыгодно?! — Полина даже замерла с полотенцем в руках. — Это она папе своему будет рассказывать. Я ей докажу, что один Шмуль в доме выгоднее, чем три доктората в библиотеке. Значит так, Гиви. План такой: в пятницу у нас шаббат. Но не просто шаббат. Вы приходите к нам. Тамара должна принести... что она там умеет?
— Она умеет очень быстро считать сдачу, Полина... — виновато шмыгнул носом Гиви.
— Понятно. Значит, она принесёт свой докторат, а я поставлю на стол рыбу. С перцем! — Мама Полина поправила причёску. — Исаак, ты заманишь Шмуля домой под предлогом, что у нас сломался кран. Пусть этот лётчик посмотрит на Тамару не как на «своего парня», а как на женщину, которая единственная в этом городе понимает, сколько перца нужно его измученной душе.
— Полина, — робко вставил Исаак Абрамович, — а если они догадаются? Шмуль — офицер разведки, он такие манёвры за версту чует.
— Исаак, разведка — это когда ищут врага, — отрезала Мама. — А когда ищут счастье, это называется «материнское чутьё». Пусть попробует сбить мою наводку — я посмотрю, какой он после этого ас!
Тридцать лет пролетели как один тренировочный полёт Шмуля. Дворик в Иерусалиме зарос виноградом так густо, что почтальоны нагибали низко голову, прежде чем войти.
На террасе шло великое заседание. Пятеро внуков — один выше другого, сплошные плечи и командные голоса — сидели вокруг стола, как эскадрилья на привале. Ждали главного. Поводом была хупа старшего внука, который умудрился впоследствии сделать то, что не удавалось Шмулю пять раз подряд — принести в дом девочку.
Мама Полина, восседая во главе стола, перевела взгляд с правнучки на Гиви Ревазовича. Гиви за эти годы не изменился, только усы стали белее облаков над Кавказом.
— Гиви, — сказала Полина, и в дворике мгновенно стихли даже цикады. — Вы слышите этот шёпот? Это история плачет от счастья. Мой Шмулик думал, что Тома — это «подружка для библиотеки». А я ещё тогда знала: мозги Тамары в сочетании с нашими генами дадут такой результат, что Иерусалимский банк закроется от зависти к нашему капиталу.
— Полина, золотая, — Гиви прижал руку к сердцу, — ты же знаешь, я всегда говорил: твоя интуиция — это дар небес!
— Моя интуиция, Гиви, — Полина тонко улыбнулась, — это не небеса. Это гены. Моя мама была третье поколение в Одессе, она научила меня считать до копейки и молчать до поры.
Исаак Абрамович, до этого мирно дремавший над газетой, приоткрыл один глаз:
— Вот теперь я понимаю, почему я тридцать лет назад не доехал до Брайтона. Это был не сионизм, это был захват заложника в особо крупных размерах.
— Именно, Исаак, — кивнула Полина. — В Одессе не просят, там ставят перед фактом. Шмулик, ты видишь эту девочку на руках? Это — наше будущее. И на её хупе, Гиви, я официально разрешаю: пусть будет твой ансамбль, пусть будут твои орехи в каждом блюде...
Гиви просиял и уже открыл рот, чтобы выдать победный тост, но Полина подняла палец:
— НО! Рыба будет наша — одесская. С чёрным перцем. И никакой польской сладости! Потому что в этой девочке течёт кровь людей, которые не боятся остроты жизни.
Шмуль (Самуил), двухметровый полковник, посмотрел на свою жену-профессора Тамару, на своих пятерых сыновей-богатырей и, наконец, на Маму Полину.
— Мам, — пробасил он, — я тридцать лет летал, думая, что я сам выбрал этот курс. А теперь выходит, что ты его проложила ещё до моего рождения?
— Шмулик, — Полина ласково погладила его по седой голове, — лётчик в семье должен быть один. А штурман у нас — я. И запомни: Одесса может научить тебя смеяться, Минск — терпеть, но только Иерусалим научит тебя побеждать.
Гиви Ревазович вскочил, опрокинув стул:
— Тост! Слушайте все! За этот сборный союз! Где Одесса даёт блеск, Грузия — сердце, Минск — тишину, а Иерусалим — силу, которая следит, чтобы мы все не перессорились за этим столом! Горько... то есть, Лехаим!
Над Иерусалимом медленно садилось солнце, освещая двор, где в одной кастрюле мирно уживались кавказские травы, минское хладнокровие и ростовский перец. План Мамы Полины не просто сработал — он стал вечностью.