Монастырь, свеча и ветер... ч. 1

Осень в тот год пришла в Петербург неожиданно,  ворвалась ветреным днём уже почти в конце августа, сорвала листву с клёнов на набережной, постучала ледяными пальцами по окнам и, словно испугавшись собственной дерзости, отступила, оставив после себя удивление и легкую простуду в горле у Николая...

Он стоял сейчас у окна своей мастерской на Васильевском острове и смотрел, как редкие прохожие кутаются в пальто, хотя на календаре всё  еще числилось лето. Пятый этаж его  старого бывшего доходного дома давал хороший обзор,  крыши, шпиль Адмиралтейства вдалеке, и если прищуриться, виден был кусочек Невы между новостройками.

Коле нравилось здесь работать. Архитектурное бюро, где он числился ведущим специалистом, позволяло иногда брать ему проекты на дом, и он пользовался этим без зазрения совести. В его мастерской было уютно...
На стенах висели наброски,  собственные и друзей-художников. Жизнь текла размеренно, предсказуемо и, в общем-то, устраивала его своей этой  предсказуемостью...

До того самого вечера устраивало, пока...

— Коля, ты обязан это увидеть!, — голос Лёшки, его давнего приятеля и по совместительству владельца маленькой галереи на Лиговке, звучал в трубке взбудораженно, как у ребёнка, нашедшего ценную и интересную игрушку. — Там такая девушка выставляет... Нет, ты просто приезжай! Всё сам и  увидишь!

— Лёша, я же  работаю, — лениво и по привычке отбивался Коля, рассматривая эскиз загородного дома, который никак не хотел ложиться на бумагу. — Что за девушка? Модель? Ты же знаешь, я на эти вернисажи хожу только ради тебя и твоего скверного коньяка!

— Дурак, — в шутку обиделся Лёшка. — Она виолончелистка. Но не просто играет! Она делает что-то непонятное с пространством. Фотографирует звук, что ли... Я сам не понимаю, но это так красиво,  до мурашек! Приезжай. И коньяк, кстати, тоже  будет!

Коля вздохнул, посмотрел на эскиз, который всё равно пока никак не клеился, и сдался:

— Через час. Хорошо?

Галерея называлась «Фонарь» и располагалась в подвальном помещении, что было до смешного как-то нелогично. Но Лёшка утверждал, что в названии заложен самый глубокий смысл:

— «Мы светим в темноте, из глубины!».

Когда Коля спустился по скрипучей лестнице, первое, что он услышал, был звук. Низкий, тягучий, он словно обволакивал пространство, заставляя воздух вибрировать. Виолончель плакала где-то в глубине зала, и Коля, забыв поздороваться, пошёл на этот звук.

Народу было немного,  человек двадцать. Кто-то стоял с бокалами, кто-то рассматривал странные фотографии на стенах: снимки музыкальных инструментов в разрезе, наложение волн, какие-то абстракции, в которых угадывался ритм. Но Коля смотрел сейчас не на стены...

Он смотрел на неё!

Девушка сидела на простом деревянном стуле посреди зала. Никакой сцены, никакого пьедестала. Виолончель покоилась между её колен, и казалась продолжением её тела.

Глаза её были закрыты. Она не играла,  она дышала музыкой!

На ней было простое серое платье с длинным рукавом, закрытое почти до горла. Никаких украшений. Ничего лишнего. Только руки,  тонкие, длинные пальцы, которые с невероятной нежностью касались струн.

Коля стоял, боясь пошевелиться, боясь, что она откроет глаза и эта  магия рассеется. Звук виолончели заполнял его целиком, вытесняя мысли о работе, об эскизах, о пустой квартире, куда он собирался после этого  вернуться. Это был не концерт. Это было какое-то  волшебное и пронзительное откровение...

Она доиграла...

Повисла тишина, такая густая, что её можно было резать ножом. Потом все  захлопали. Девушка открыла глаза, улыбнулась смущённо и кивнула всем:

— Спасибо!

Голос у неё оказался тихий, чуть сипловатый от волнения. Коля почувствовал, как что-то внутри него дёрнулось и замерло в каком-то  ожидании.

Лёшка тут же материализовался рядом и  с бокалом коньяка:

— Ну как? Я же тебе говорил? Мария. Талантище! Хочешь, познакомлю?

Коля молча кивнул, всё еще не в силах отвести от неё взгляд.

Они познакомились у столика с водой и дешёвым печеньем. Лёшка сделал рукой щедрый,  приглашающий жест и исчез, оставив их вдвоем в углу зала, где гул голосов казался далёким и уже неважным.

— Николай, — сказал он и протянул руку.

— Мария, — она пожала её, но как-то странно,  кончиками пальцев, словно боялась задержать это прикосновение у себя.

У неё были удивительные глаза,  серо-голубые, с зелёными  крапинками. Смотрели внимательно, но как-то словно сквозь него, куда-то вглубь...

— Я не очень понимаю современное искусство, — честно признался Коля, кивнув на фотографии. — Но Ваша игра... Это было так невероятно! Вы словно не играли, а разговаривали с Вашим инструментом! И с нами!

Мария чуть наклонила голову, рассматривая его с новым уже  интересом:

— Обычно говорят «красиво играете». Спасибо, что услышали это по-другому!

— А Вы всегда так играете? С закрытыми глазами?

— Когда могу забыть, что на меня смотрят, — улыбнулась она. — Это сложно, конечно. Взгляд зрителя,  он тяжёлый. Давит. Хочется спрятаться от этого...

— Зачем же тогда выходить на сцену?

— Чтобы найти тех, с кем не страшно молчать и так мысленно разговаривать, — ответила она ему просто.

Коля почувствовал, как этот ответ отозвался где-то под рёбрами. Он не ждал такой глубины ответа от случайного знакомства на этом вернисаже.

— Можно Вас проводить? — спросил он, когда увидел, что она начала собираться. — Поздно уже!

Она посмотрела на часы. Половина двенадцатого:

— Можно. Только я живу далеко. На Петроградской...

— Я люблю гулять, — соврал ей в этот раз  Коля, который обычно вызывал такси даже до метро.

Они шли по ночному городу. Фонари жёлтыми пятнами разбивали темноту, ветер гонял по асфальту первые опавшие листья. Мария куталась в большой серый шарф, в который можно было завернуться целиком, и Коля ловил себя на желании замотать её в этот шарф с головой, чтобы никто не трогал, не смотрел, не нарушал её хрупкого покоя кроме него одного...

Говорили о музыке. Оказалось, что она не только играет, но и преподаёт в музыкальной школе, пишет свои пьесы, иногда участвует в таких вот экспериментальных проектах. Живет одна, снимает маленькую квартирку...

— Не страшно одной? — спросил Коля.

— Страшно, — легко призналась она. — Но с кем-то еще страшнее!

— Почему это?

Она остановилась у моста, посмотрела на воду. Черная гладь отражала огни, дрожала, переливалась...

— Потому что когда ты с кем-то, ты начинаешь как-то зависеть от него! Ждёшь звонков, боишься потерять, привязываешься сильно. А потом это всё заканчивается. И ты остаёшься одна, но уже не такая целая, как была  раньше. Часть тебя отрезали и унесли с собой. Лучше уж всегда и с начала  быть целой!

Коля молчал, переваривая сказанное...

— Значит, Вы против отношений? — спросил он осторожно.

— Я за честность, — ответила Мария. — А ведь отношения редко бывают честными. Чаще это какая-то игра. Кто кого перелюбит, кто кого перетерпит. Я не умею так  играть!

— А что Вы умеете?

Она посмотрела на него долгим взглядом:

— Молчать. И всё чувствовать иногда во время молчания. Да, да! Иногда этого бывает достаточно!

Они дошли до её дома, это была старая сталинка с высокими потолками и широкими подъездами. Мария остановилась у двери, протянула ему руку.

— Спасибо за прогулку!

— Можно я позвоню Вам когда-нибудь? — спросил Коля, понимая, что сейчас решается что-то важное для него, или, или. — Просто так. Не в игру играть. Поговорить просто?

Она чуть улыбнулась:

— Можно. Только я не сразу отвечаю. Мне нужно время, чтобы собраться с мыслями.

— Я подожду, — сказал Коля.

И она исчезла за тяжёлой дверью, оставив его одного в осенней ночи, с запахом её духов,  почему-то напомнивших ему мокрую сирень и старые книги...

Следующие три месяца пролетели,  как один долгий, тягучий сон...

Они встречались по два-три раза в неделю. Коля быстро понял, что никакой  напор здесь не работает. Если он звонил слишком часто, Мария мягко, но непреклонно уходила в тень:

—«Коля, я сегодня устала», или  «Давай на выходных», чаще всего  «Мне нужно побыть одной».

Сначала это бесило его немного...
Он привык к другим женщинам, к  тем, кто вешался ему сам на шею, требовал внимания, ревновал. Мария не требовала ничего! Она просто была рядом, когда хотела быть сама. И когда она была рядом, мир вокруг переставал для него существовать совсем...

Они гуляли по паркам, когда позволяла погода. Сидели в маленьких кафе, пили чай, кофе  и говорили часами. Оказалось, что Мария знает историю архитектуры не хуже него, разбирается и  в иконах, в старинной музыке. Она могла рассказывать о барокко так увлечённо и громко, что прохожие даже  оборачивались...

Она много знала и о монастырях...

— Ты религиозная такая,  что ли? — спросил как-то её Коля, когда они сидели на скамейке в Летнем саду и кормили уток.

— Не в церковном смысле, — подумав, ответила Мария. — Меня притягивает эта тишина. В монастырях особый воздух! Там время течёт совсем  по-другому. Медленнее. Чище как-то...

— Тебя тянет уйти туда? — насторожился Коля.

Она рассмеялась,  легко, искренне.

— Нет. Пока нет. Я люблю жизнь! Люблю музыку, люблю этот шум, — она обвела рукой парк, детей с мороженым, влюбленные парочки. — Но иногда хочется остановиться. Слишком быстро всё это. Люди быстро  мелькают, события... Я не успеваю всё это  проживать, я просто пролетаю быстро и мимо!

— Со мной тоже пролетаешь? — спросил Коля, чувствуя, как у него  напряглось внутри.

Она посмотрела на него долгим взглядом:

— С тобой я впервые за долгое время хочу немного   остановиться. Но мне ещё как-то страшно!

— Чего? Боишься чего?

— Себя, — прошептала она. — Своей тяги к тебе. Она слишком сильная. Я боюсь, что если подпущу тебя слишком близко, не смогу потом собрать себя заново!

— А если не надо будет собирать? — Коля взял её за руку. — Если я не уйду?

Она не отняла руку. Но и не сжала в ответ. Просто оставила лежать в его ладони свою ладошку,  маленькую, холодную, беззащитную...

— Никто не знает, что будет завтра, — тихо сказала она. — Обещать можно только сегодня!

Он впервые поцеловал её тогда,  в щёку, осторожно, боясь этим  спугнуть. Она закрыла глаза и замерла. А потом чуть заметно улыбнулась... Ничего на это не сказав...

Так и повелось. Легкие поцелуи при встрече и прощании. Рука в руке на прогулках. Долгие объятия, когда она замерзала, и он укутывал её в свое пальто. Но стоило ему попытаться переступить невидимую черту,  прижать к себе посильнее, поцеловать как-то иначе,  она тут же  мягко отстранялась:

— Не сейчас, Коля. Я ещё к этому не готова!

— Чего ты ждёшь? — спрашивал он, стараясь, чтобы в его  голосе не звучало разочарование...

— Чтобы перестать бояться, что ты исчезнешь утром нечаянно и неожиданно...

Это звучало почти безумно. Он был рядом с ней уже три месяца. Он никуда не собирался исчезать! Но для неё, видимо, три эти месяца были сроком недостаточным?

Он ждал, терпеливо и осторожно...

Дача друзей Коли, Андрея и Лены,  стояла в глухом углу Карельского перешейка, в двадцати километрах от ближайшей и шумной цивилизации. Андрей, уезжая в командировку в Китай на месяц, бросил ключи от неё и от своей машины Коле:

—«Присмотришь  за домом? Топи обязательно печку, а то сырость съест всё. И приезжай, с кем хочешь, места там много».

Коля предложил Марии на эти выходные туда съездить:

— Там никого. Лес, озеро, печка. Никаких людей, никакого города. Только мы одни...

Она долго молчала в трубку. Он уже решил, что последует очередное «не сейчас», но она вдруг сказала:

— Хорошо. Давай!

Он даже не поверил своим ушам:

— Правда?

— Правда. Я тоже хочу... как то  остановиться!

Они приехали в пятницу вечером. Дорога заняла три часа, последние километры тряслись по разбитому лесному просёлку, и Коля боялся, что старая «Лада» Андрея развалится прямо посреди ельника. Но машина всё же  выдержала...

Дом встретил их запахом сырости и давнего запустения. Пока Коля разжигал печь, таскал дрова и возился с задвижкой, Мария бесшумно двигалась по комнатам, открывала, протирала  окна, расставляла и раскладывала  привезённые продукты.

К ночи дом ожил. Печь весело гудела, нагревая старые кирпичи, в окнах отражался огонь, за стенами шумел лес.

Они сидели на старой тахте, укрывшись  пледами, и пили вино. За окном шёл дождь,  тот самый, осенний, обложной, который может идти сутками, не переставая...

— Спасибо, что вытащил меня, — сказала Мария. Она была в его большом свитере, который висел на ней мешком, и казалась совсем маленькой и беззащитной. — Я уже забыла, каково это,  слышать такую тишину.

— Дождь,  это же не тишина, — улыбнулся Коля.

— Дождь,  это и есть как раз лучшая тишина!
Он заглушает все мысли!

Он смотрел на неё,  на отблески огня в её глазах, на рассыпавшиеся по плечам волосы, на тонкие пальцы, обнимающие бокал,  и чувствовал, как внутри поднимается волна нежности, такой огромной, что она едва помещалась в груди.

— Маша, — позвал он тихо.

Она повернулась.

— Можно я тебя поцелую? Не в щёку. По-настоящему...

Она посмотрела на него долго, очень долго. Потом поставила бокал на стол и чуть заметно кивнула.

Этот поцелуй не был похож на те,  которые были ранее, осторожные и быстрые. Он был глубоким, тягучим, как та виолончель, на которой она играла. Он пил её, вдыхал, чувствовал, как она дрожит в его руках.

— Коля, — выдохнула она в его губы. — Я очень этого боюсь!

— Не бойся. Я с тобой и здесь. Я никуда не уйду!

— А если я не смогу потом...

— Сможешь. Мы вместе всё  сможем!

Она замерла на мгновение, а потом сама потянулась к нему, обвила руками его шею, прижалась так сильно, словно пыталась слиться с ним в одно целое.

Дождь за окном усилился. Где-то стучала какая-то ставня. Печь гудела, отбрасывая тени на стены. Мир сузился до размеров этой комнаты, до этого старого дивана, до их дыхания вдвоем...

Он раздевал её очень  медленно, бережно,  словно распутывая драгоценный и священный свиток. Свитер, под которым оказалась простая хлопковая майка. Потом майка, под которой угадывалась тонкая фигурка. Джинсы, тесные, не желающие никак  расстёгиваться. Она помогала ему, смущаясь и краснея, но не отводя своего  взгляда...

Когда она осталась в одном тонком, полупрозрачном белье,  простом, белом,  Коля замер, разглядывая её.

— Не смотри так, — прошептала она, пытаясь прикрыться руками.

— Красивая какая ты!, — выдохнул он. — Ты самая красивая на свете!

Он целовал её плечи, ключицы, шею, и ту самую ложбинку, где бился у неё пульс. Она запрокинула голову, прикусила губу, чтобы не застонать, но стон всё равно вырывался,  тихий, высокий, почти жалобный...

— Не надо терпеть, — прошептал он, касаясь губами её уха. — Здесь сейчас можно всё!

Их тела встретились под старым шерстяным пледом, пахнущим нафталином и дымом. Ее кожа была прохладной, в мурашках, может быть, даже от волнения, и он согревал её своим  дыханием, ладонями, всем своим телом и душой...

Она обхватила его  руками и ногами, вцепилась пальцами в спину, зарылась лицом в его волосы...

Их движения сначала были осторожными, почти робкими. Потом  она перестала сдерживаться,  стоны стали громче, откровеннее, она выгибалась,  срывая голос до шёпота...

Коля чувствовал, что теряет контроль, тонет в ней, растворяется в этом жарком, влажном, бесконечном счастье. Он сейчас хотел одного, чтобы это длилось вечность!

Она вскрикнула,  коротко, немного даже всхлипнула и обмякла. Он уткнулся лицом в её шею, чувствуя, как по вискам течёт пот, как бешено колотится сердце, как дрожат его  руки.

Они лежали после этого урагана чувств, не в силах даже  пошевелиться. Дождь за окном уже  стих. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают дрова в печи.

Мария первая нарушила молчание...

— Я даже  не знала, что так бывает, — прошептала она ему  в темноте.

— Как?

— Когда тело говорит то, что язык выговорить боится!

Коля повернулся, притянул её к себе, укрыл пледом:

— Теперь ты знаешь это!

Она долго молчала, водя пальцем по его груди:

— Ты не уйдёшь от меня?

— Я вообще никуда не уйду. Если ты меня сама не прогонишь...

— Не прогоню, — ответила она, и в голосе её впервые за всё время знакомства не было никакого  страха...

Они не спали почти до рассвета. Поговорили обо всём и ни о чём. О детстве,  когда она росла без отца, мать работала на двух работах, и  для неё  виолончель стала спасением. О своих мечтах,  когда она всё время хотела записать свой альбом, но боялась, что не потянет этого. О будущем...
Коля вдруг поймал себя на том, что впервые в жизни хочет этого будущего. Конкретного. С ней...

— А дети? — спросил он осторожно. — Ты хочешь иметь детей?

Она немного замерла:

— Хочу. Очень хочу!
Но боюсь...

— Чего?

— Что не справлюсь. Что передам им свою тревожность. Что не смогу дать то, чего недополучила сама когда то...

— Вдвоем мы точно справимся, — сказал Коля, удивляясь собственной уверенности. — Я ведь всегда буду рядом с тобой!

Она приподнялась на локте, посмотрела на него в сером предутреннем свете.

— Ты правда это говоришь? Или просто ночь такая сегодня волшебная?

— Правда. Я никогда не думал об этом всерьёз. А с тобой уже думаю. И мне не страшно!

Она поцеловала его сама,  долгим, благодарным поцелуем.

— Я тебя люблю, Коля, — прошептала она.

Это были её  первые слова о любви за все три месяца.

И он честно тоже  ответил:

— Я тебя тоже, Маша. Очень даже люблю!

Они заснули уже  под самое утро, переплетясь руками и ногами, укрытые одним пледом, счастливые до одури...

Коля проснулся от холода...

Он потянулся рукой туда, где должна была лежать Мария, и наткнулся на пустоту. Простыня остыла. Давно уже остыла...

Сердце кольнуло нехорошим предчувствием. Он сел на кровати, огляделся. В комнате было пусто. Её вещей на стуле не было. Её сумка тоже  исчезла из угла.

— Маша? — позвал он, надеясь, что она на кухне, готовит, наверное,  завтрак.

Тишина. Только опять мелкий  дождь за окном, сменивший ночную тишину.

Коля натянул джинсы, выскочил в коридор. Пусто. На кухне  никого. Печь давно погасла. На столе лежал сложенный листок бумаги, прижатый пустым бокалом из-под вина.

Он подошел, развернул. Почерк мелкий, торопливый, с круглыми «о»:

— «Коля милый, прости меня!
Я знаю, что это очень подло,  уйти без всяких объяснений. Но если бы я, проснулась и  увидела тебя утром, я бы не смогла уйти. А мне очень надо!
Эта ночь была просто волшебной! Самой лучшей в моей жизни!
Ты подарил мне то, о чем я боялась даже мечтать. И именно поэтому я должна сейчас была уйти...

Я слишком сильно тебя люблю! Настолько сильно, что боюсь потерять себя в этой любви. Я всегда знала, что рано или поздно мне придётся это выбирать. Я думала, что выберу тебя. Но ночью, когда ты заснул, я поняла,  я этого не могу...

Есть вещи, которые сильнее нас! Я долго бежала от этого зова, заглушала его музыкой, людьми, тобой. Но он никуда не делся. Он ждал всё это время!

Я ухожу в монастырь. Не смейся, не считай это сумасшествием. Я еду в маленькую обитель, где нет интернета, где тихо, где можно наконец услышать не себя, а что-то большее в жизни. Мне нужно понять, зачем я здесь, в этом мире. Кто я без музыки, без тебя, без этого города?

Не ищи меня. Пожалуйста!
Если ты меня правда любишь,  дай мне уйти. Может быть, когда-нибудь я вернусь. Но не сейчас. Сейчас я разобьюсь вдрызг, если останусь. Разобью тебя, разобью нас обоих...

Прости... И спасибо за эту ночь! Она навсегда останется со мной...
Маша»

Коля перечитал записку три раза. Слова складывались в предложения, но смысл всё  ускользал, не желая укладываться в его голове.

Монастырь?

Она что,  сошла с ума?

Он выбежал на крыльцо. Дождь хлестал по лицу, холодный, противный. Машина на месте,  она не умела водить. Значит, ушла пешком? По лесной дороге? В чём? В том, в чём приехала? Без еды, без денег?
Господииии!

Он заметался по дому. Нашел её телефон на подоконнике в спальне. Выключенный. Оставила специально, чтобы не мог отследить?
Что же это такое?

Часа три  назад она лежала в его руках, шептала о любви к нему, строила планы. А теперь шла по лесу где-то одна, в сторону трассы, чтобы уехать в никуда?

— Да что ж ты делаешь, дураааа! — закричал Коля в пустоту дома.

Никто ему не ответил...

Он заметался по комнате, схватил ключи от машины, выскочил под дождь. Завёл старенькую «Ладу», рванул по разбитой дороге, вглядываясь в мокрые деревья по обочинам.

Он проехал три   километра до трассы. Никого...
На автобусной остановке у шоссе  пусто. Подъехав к станции,  узнал, что электричка ушла двадцать минут назад...

Она уехала...

Коля сидел в машине на пустой парковке, сжимая руль побелевшими пальцами, и смотрел на мокрое стекло, по которому бежали капли. В голове было совсем пусто. Только одна мысль билась, как раненая птица:

— «Она ушла. Она правда ушла!».

Месяц его дальнейших и  тщательных поисков выжал его досуха и полностью...

Он объездил пол-области, обзвонил все женские монастыри в радиусе пятисот километров. Везде отвечали ему  осторожно, уклончиво:

— «Информацию о послушницах мы никому не даём».
— «Если человек ушёл по своей воле, мы не имеем права это  разглашать».

Лёшка тоже  пытался его отвлечь, таскал по барам, подсовывал ему симпатичных девушек. Коля смотрел сквозь них, ничего и никого не слышал, отвечал невпопад. Потом Лёшка отстал, только вздыхал в трубку:

— «Ты бы поел хоть. Мешок с костями скоро станешь!»

Друзья Марии (те немногие, кого он нашёл) пожимали плечами. Да, она всегда была странной! Да, часто говорила им  о вере, но не так же фанатично! Нет, не думали, что способна на такое!

Он почти что сдался. Почти поверил, что она исчезла навсегда, растворилась в той самой тишине, о которой ему  говорила. Но в конце пятой  недели позвонила пожилая женщина, представившаяся тётей Марии из Пскова...

— Вы, Николай, её ещё  ищете? Мне Маша письмо как то раз прислала. Она всё мне о Вас рассказала!
Просила никому и даже Вам об этом не говорить. Но я чувствую,  что  Вы её ищете. Решила, что Вы имеете право знать всё. Есть один  монастырь в Тверской области, в глуши. Она там...

Он выехал в тот же день...

Монастырь стоял на холме, окруженный лесом. Белые стены, золотые маковки, тишина  такая плотная, что звон сплошной в ушах стоял.
Коля подъехал к воротам, заглушил двигатель и долго сидел, не решаясь выйти...

Ему казалось, что он попал в другое измерение. Здесь время действительно текло иначе. Медленно, тягуче, как густая  патока.

Он прошёл к воротам, дернул верёвку колокольчика.
Вышла монахиня в чёрном, с лицом, лишенным всякого выражения.

— Мне нужно увидеть Марию. Послушницу. Она недавно к вам сюда  пришла...

— Имена здесь не называют, — ровно ответила монахиня. — Кого Вы ищете?

— Она играла на виолончели. Тёмные волосы. Худая. Пришла около месяца назад...

Монахиня поджала губы:

— Ждите...

Ворота закрылись.

Коля ждал час. Два...
Солнце поднялось уже высоко, припекало почти по-летнему. Он сидел на лавочке у стены, смотрел на купола и думал о том, что творится сейчас у него внутри.

Наконец ворота приоткрылись.

Мария стояла в проёме...
Он едва узнал её. Тёмный платок закрывал волосы, длинная юбка до пят, кофта с длинным рукавом, скрывающая фигуру. Лицо осунулось, под глазами глубокие тени. Только глаза, всё те же, серо-голубые, смотрели на него из-под платка.

— Ты приехал?, — сказала она тихо. Без всякого удивления. Без радости...

— Ты думала, я не приеду? — Коля шагнул к ней, но она сразу  отступила за ворота.

— Сюда нельзя. Только здесь можно!

Она стояла на пороге, отделённая от него тяжёлой деревянной створкой.

— Зачем так, Маша? — спросил он, чувствуя, как его  горло сжимает спазм. — Зачем ты это сделала? У нас же всё было хорошо. Та ночь... Ты говорила, что любишь меня...

— Я люблю, — она опустила глаза. — Поэтому и ушла...

— Это же  безумие! — не выдержал Коля. — Какая связь здесь? Любишь, так  будь со мной! Зачем прятаться за этими  стенами?

— Затем, что с тобой я забываю о Боге, — подняла она глаза. В них стояли слёзы, но голос был её ровным. — Понимаешь? Когда ты рядом, я не думаю ни о чём, кроме тебя. Ты заполняешь меня целиком. А есть вещи, которые должны быть важнее! Душа должна быть чистой!

— Чистой от чего? От моей и твоей любви?

— От страсти. От привязанности. От страха потерять всё. Здесь я учусь быть свободной!

— Это тюрьма, а не свобода! — Коля шагнул к ней, попытался взять за руку, но она отдёрнула ладонь.

— Для тебя  тюрьма. Для меня мой  путь!

— А что мне теперь делать? — в голосе его зазвучало отчаяние. — Жить без тебя? Забыть? А у тебя получится забыть меня здесь, в своей этой келье?

Мария молчала долго. Потом сказала тихо, едва слышно:

— Я пытаюсь. И не получается пока! Ты снишься мне каждую ночь. Но это искушение! Я должна его победить!

— Победить меня? — горько усмехнулся Коля.

— Победить себя! Свою слабость. Не приезжай больше, Коля. Прошу тебя!
Каждая встреча с тобой,  это шаг назад!

Она развернулась и быстро ушла. Ворота закрылись с тяжёлыми стуком, словно захлопнулась крышка гроба...

Коля стоял, глядя на эту глухую стену, и не понимал, что делать дальше. Он хотел кричать, бить кулаками в эти проклятые ворота, ломиться внутрь, тащить её силой. Но что-то его  останавливало. Может быть, её эти  последние слова? Может быть, понимание, что силой тут ничего  не возьмёшь?

Он сел в машину и уехал. Но не далеко. Остановился на опушке леса, откуда были видны эти  купола, и просидел так до самого  вечера, глядя, как гаснет солнце за крестами...

Он не знал, что теперь делать. Но знал точно: он не сдастся никогда!

Утром Коля опять вернулся к монастырю. Он плохо спал в машине, замёрз, злился на себя, на неё, на весь мир. Но уехать так и не смог почему-то...

Около ворот уже сидела какая-то старушка с корзиной, полной пирожков. Местная, видно... Торговала для паломников, хотя паломников в этой глуши днём с огнём не сыщешь, наверное...

Коля подошёл, купил пирожок с капустой,  просто чтобы занять руки и рот. Старушка посмотрела на него цепким взглядом.

— Красивый ты какой, — сказала она без всякой тени кокетства, скорее констатируя факт. — А глаза пустые. Маешься сильно?

Коля промолчал, жуя пирожок.

— Вижу, маешься, — продолжила старушка. — Небось, девушка твоя за этими стенами?

Он даже вздрогнул:

— Откуда Вы...

— Я тут всех вижу, — старушка кивнула на ворота. — Она вчера с тобой говорила, красивая такая, худая. Долго потом в келье плакала. Сёстры мне  сказывали...

— Плакала? — Коля даже  оживился. — Значит, не всё ещё  потеряно?

— Ох, милок, — старушка покачала головой. — Ты не думай, что слёзы,  это какая-то слабость. Слёзы,  это очищение. Она там с собой борется. И не понять ещё, кто победит и когда...

— Я не могу её бросить, — вырвалось у Коли. — Я так люблю её!

— Любовь,  она тоже разная бывает, — философски заметила старушка. — Бывает любовь-обладание. А бывает любовь-жертва. Ты какую себе  выбрал?

— Я выбрал быть с ней. Просто быть. Не обладать, но быть!

— А она выбрала Бога! И тоже это, между прочим, любовь! Просто другую любовь выбрала...

Коля замолчал, всё это больно  переваривая...

— Что же мне делать? — спросил он,  наконец, её прямо...

Старушка посмотрела на него долгим взглядом, словно оценивая, достоин ли он её ответа...

— Трудно тебе будет, — сказала она. — Монастырь,  сила очень  сильная. Тут не стены главное. Тут дух. Она сюда не от людей прятаться пришла, а от себя. Пока себя не поймёт, отсюда  не уйдёт. А ты ей в этом не помощник!

— Почему? — с горечью спросил Коля.

— Потому что ты,  её главный соблазн. Ты  то, от чего она и  бежит. Чем больше ты здесь, тем сильнее она будет в молитву уходить, чтобы тебя забыть. Ты её к себе тянешь, она себя  к Богу. Разорваться можно...

— И что, ничего нельзя сделать?

— Можно, — старушка хитро прищурилась. — Только не напором. А терпением. Докажи ей, что жизнь с тобой,  тоже не грех. Что любовь земная,  не помеха любви Небесной. Что можно и тебя любить, и Бога не забывать!

— Как?

— А вот это ты сам думай! Я тебе не советчица в таких делах. Но одно скажу: стены ломать не надо. Надо внутри у неё переключить что-то. Чтобы поняла она, что счастье,  оно не в бегстве от мира, а в умении в этом мире жить и всему радоваться. И еще... — она помолчала немного. — Дети часто всех спасают. Когда женщина ребенка захочет, она любую стену сломает!

Коля смотрел на старушку, и в голове его что-то ворошилось, догадка какая-то.
Дети!
Она говорила ему о детях в ту ночь! Говорила, что боится этого, но  хочет их!

— Спасибо Вам, бабушка, — сказал он и сунул ей тысячу рублей за пирожки.

— Ты чего, с ума сошёл? — она попыталась вернуть деньги. — Много уж больно за один пирожок!

— Возьмите. Вы мне больше сейчас всего  дали!

Он сел в машину и уехал, но теперь в голове его был уже конкретный  план. Пока смутный, пока неоформленный, но уже не такой безнадёжный...

Мария стояла на клиросе и пела. Голоса сестёр сливались в единую волну, поднимались под своды храма, улетали в вышину. Она закрывала глаза и старалась раствориться в этом звуке, забыть себя, стать частью чего-то большого.

Не получалось пока никак...

Образ Николая постоянно стоял перед её глазами, стоило только закрыть веки. Его руки, его губы, его голос:

— «Я тебя люблю, Машенька!».

Она гнала эти мысли, как греховные, читала про себя молитву, но его образ возвращался снова и снова...

Месяц в монастыре не принёс ей никакого  облегчения. Сначала было ощущение правильности, какого-то очищения. Послушания на кухне, в огороде, долгие службы,  это заполняло время, не оставляя пустот для размышлений. Но ночью, в келье, когда наступала тишина, он приходил к ней...

Она видела его во сне. Они снова были на той даче, горела печь, за окном шумел дождь, и он целовал её, гладил, шептал всякие  нежности. Она просыпалась в холодном поту, сжимая подушку, и долго лежала, глядя в темноту, борясь с желанием завыть по-волчьи от тоски...

А потом начались странные сны о ребёнке...

Впервые это случилось через полтора месяца. Ей приснился мальчик. Маленький, с тёмными кудряшками и глазами,  её глазами, но улыбка Колина. Он сидел на полу и тянул к ней ручки.

— «Мама», — позвал он. Чётко, и очень  звонко...

Мария проснулась с мокрым лицом. Она плакала во сне. И впервые за долгое время не стала гнать эту мысль: а что, если?

Ребёнок. Их ребёнок. Маленький Коленька с её глазами!

Она вскочила с койки, заметалась по тесной келье. Это грех? Это искушение? Но почему тогда так сладко, так больно, так хочется, чтобы это был не сон, а явь?

Сон этот  повторился через неделю. И ещё через три дня... Мальчик всё время звал её. Тянул к ней худенькие ручки. Улыбался. Иногда он был рядом с Колей,  они сидели на той самой даче, на крыльце, и Коля учил его строгать палку ножиком. Семья почти что...

«Господи, — шептала Мария в подушку, — зачем ты мне это посылаешь? Я же ушла от этого к Тебе! Я выбрала Тебя! Почему ты мучаешь меня так жестоко?»

Ответа не было. Была только тишина и эти сны, разрывающие её  сердце на мелкие части...

На исповеди она попыталась рассказать всё это матушке, но та только покачала головой:

— Искушение это, дочка! Мир тебя не отпускает! Крепче молись, больше работай! Пройдёт всё это обязательно...

Но не проходило  это... Становилось только хуже...

Днём она видела детей прихожанок, которые приезжали к ним в монастырь. Маленькие, смешные, они бегали по территории, и Мария ловила себя на том, что провожает их взглядом, улыбается, когда они смеются, и внутри всё переворачивается от острого, почти физического желания иметь своего такого же...

Однажды к монастырю приехала молодая пара с младенцем. Мать держала его на руках, кормила грудью, сидя на лавочке у ворот. Мария проходила мимо с ведром воды и остановилась,  как вкопанная...

Ребёнок был похож на того, из её  снов. Те же тёмные кудряшки, тот же взгляд...

— Какой красивый, — вырвалось у неё.

Мать подняла глаза, улыбнулась:

— Спасибо. А Ваш где?

— Нет у меня никого, — Мария покачала головой и пошла дальше, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

В тот вечер она впервые не пошла на вечернюю службу. Сказалась больной и лежала в келье, глядя тупо в потолок. Она думала о Коле. О том, как он там  сейчас? Ищет ли еще её? Или сдался, женился на другой, родит детей с другой?

При мысли о том, что у него может быть другая женщина, внутри полыхнуло такой болью, что Мария совсем почти задохнулась. Она думала, что убила в себе эту ревность, эту привязанность. Нет! Она просто загнала её глубоко, а она вот  вырвалась наружу с новой силой!

«Я же люблю его, — поняла она вдруг с кристальной ясностью. — Я люблю его так сильно, что это не пройдёт никогда! Ни за какие стены это не спрятать!».

Она села на кровати, обхватив колени руками. В голове было пусто и очень сейчас  страшно. Если она останется здесь, она просто  сойдёт с ума. Если уйдёт,  предаст свою веру, свой выбор, себя прежнюю и тогда нагрешит ещё сильнее...

Что же ей делать?

Ребёнок из её снов снова стоял перед глазами. Тянул к ней ручки. Звал её...

И она вдруг отчетливо поняла: она хочет его! Не абстрактного ребёнка, не утешение для себя. А его ребёнка! Колиного...
Того самого мальчика с кудряшками, который снится ей так часто  ночами...

Эта мысль обожгла, испугала её,   наполнила вдруг неожиданной силой. Впервые за долгие недели Мария теперь отчётливо знала, чего хочет она  по-настоящему!

Вопрос был только в том, хватит ли у неё смелости на  это сейчас пойти?

Продолжение следует...