Стальная тишина Реквием по мечте

Пролог. Эхо несбывшейся надежды

Москва. Кремль, Сенатский дворец. Третий этаж. Ноябрь 1920 года.
В кабинете №1 время застыло. Тяжёлые дубовые панели, массивная мебель, зелёное сукно на столе — всё здесь дышало имперской мощью, доставшейся новой власти по наследству от старой. Но власть эта была призрачной.

Владимир Ильич Ленин не сидел — он метался по комнате. Его шаги по наборному паркету звучали как удары метронома, отсчитывающего последние минуты великой иллюзии.
На дубовом столе, под мертвенным зелёным светом настольной лампы, лежала карта Польши. Не просто карта — надгробная плита мировой революции. Красные стрелы, ещё месяц назад гордо вонзавшиеся в сердце Европы, теперь казались следами агонии. Сражение, которое должно было поджечь пожар в Европе, обернулось национальной Голгофой.

Ленин схватил сводку Генштаба — листы дрожали в его руках.
— Посмотрите на эти цифры! — голос Ильича сорвался на хриплый шёпот, в котором угадывалась нечеловеческая усталость последних месяцев. — Двадцать пять тысяч убитых! Шестьдесят пять тысяч пленных! Элита фронта за колючей проволокой у Пилсудского! Ещё тридцать тысяч наших солдат, как побитые псы, интернированы в Восточной Пруссии!

Он швырнул бумаги в сторону Сталина и Тухачевского — те стояли молча, вжав головы в плечи.
— Это не сражение! Это технологическая казнь! Пять наших жизней за одну польскую!
Ленин замер, вцепившись пальцами в край стола. Костяшки побелели. В его глазах, воспалённых от бессонницы, отражалась катастрофа всей жизни. Ещё недавно он писал в «Письме к польским коммунистам»: «Мы говорим рабочим и крестьянам Польши: приходите к нам, мы несём вам свободу, честь и счастье». Теперь эти слова звучали горькой насмешкой.

— А почему?! — Ленин резко повернулся к военным. Голос его набрал силу, в нём зазвучал металл. — Потому что управления не было! Вы орали планы в пустое небо через дореволюционные аппараты «РОБТиТ» и трофейные «Телефункены»! Своих заводов нет, ламп нет, провода гнилые — и в этой нищете поляк Ковалевский читал ваши мысли раньше, чем вы их успевали выкрикнуть!
Он перевёл дыхание и добавил тише, почти про себя:
— Я десятилетиями выдумывал коды в подполье, верил, что обманываю жандармов... А теперь я понимаю: полиция читала мои шифровки ещё до того, как они попадали к адресату! Вся моя жизнь была лишь детской игрой в прятки!
В кабинете повисла тяжёлая тишина. Было слышно, как потрескивают дрова в изразцовой печи.

Глава I. Человек, который читал чужие мысли

Варшава. Площадь Саксонской. Август 1920 года.
В те самые дни, когда Ленин метался по кремлёвскому кабинету, в Варшаве, в здании Генерального штаба на площади Саксонской, царило совсем иное настроение. Здесь, в тесных комнатах, заставленных громоздкой радиоаппаратурой, работали люди, которых история справедливо назовёт спасителями Польши.

Ян Ковалевский, двадцативосьмилетний подполковник, не спал третьи сутки. На его столе громоздились кипы расшифрованных телеграмм. Он откинулся на спинку стула, потёр воспалённые глаза и позволил себе улыбнуться.
Путь к этой улыбке был долог.

Ковалевский родился в 1892 году в Лодзи, в семье с польскими и немецкими корнями. Окончил торговую гимназию, учился в Льежском университете в Бельгии — там он овладел немецким и французским, получил диплом по технической химии. Когда началась Великая война, его мобилизовали в русскую армию. Служил в инженерных войсках — и там, сам того не ведая, получил знания, которые через несколько лет изменят ход истории .

В мае 1919 года он вернулся в независимую Польшу. Молодому государству отчаянно нужны были специалисты, и Ковалевский получил задание, от которого у любого другого закружилась бы голова: создать с нуля польскую радиоразведку.

Он не просто создал отдел — он построил систему.
К лету 1920 года сеть станций радиоперехвата, связанных с Генштабом телеграфными аппаратами Хьюза, опутала всё пространство советско-польского фронта. Польские радисты работали круглосуточно, записывая каждый сигнал, доносившийся с востока. А Ковалевский со своей группой сидел над этими записями, как алхимики над тайной философского камня .
В августе-сентябре 1919 года он взломал первые шифры Красной Армии на Украине. Потом пошли шифры Южного фронта, Кавказа, Черноморского флота — и даже армии УНР, с которой поляки формально были союзниками. Ковалевский читал переписку от Сибири до Петрограда и от Мурманска до Чёрного моря .

К августу 1920 года польская радиоразведка перехватывала до 400-500 советских шифрограмм ежемесячно. В архиве Бюро шифров хранилось более ста взломанных ключей. Время дешифровки сократилось с двух недель до двух-трёх дней .
Ковалевский подошёл к карте, висевшей на стене. Красные флажки обозначали дивизии Тухачевского. Он знал их расположение точнее, чем сам Тухачевский.
— Пан подполковник, — в комнату заглянул адъютант, — маршал Пилсудский вызывает.
Ковалевский надел мундир, поправил ордена (Серебряный крест Виртути Милитари он получит через год, а пока грудь была чиста) и вышел.

В кабинете главнокомандующего было накурено. Пилсудский стоял у окна, вглядываясь в темноту варшавской ночи.
— Что у вас, майор?
— Пан маршал, — Ковалевский разложил на столе расшифрованные телеграммы, — Тухачевский планирует удар на северном направлении. Вот его диспозиция, вот резервы, вот сроки. Мы знаем всё.

Пилсудский долго изучал бумаги. Потом повернулся к Ковалевскому:
— Вы понимаете, что если это правда — мы выиграем войну?
— Я понимаю, пан маршал, что если это правда — мы выиграем не только войну.
Они выиграли. Варшавское сражение, названное потом «Чудом на Висле», стало возможным потому, что Пилсудский знал планы противника до мельчайших деталей. 16 августа 1920 года польские войска ударили во фланг наступавшей Красной Армии — и та побежала.
В декабре 1943 года на Тегеранской конференции Сталин лично потребовал от Черчилля убрать Ковалевского с занимаемой должности. Тот всё ещё работал на разведку союзников. Сталин помнил. Сталин не забывал .

Глава II. Ваша ссора в эфире

Москва. Кремль. Тот же ноябрьский день.
Ленин продолжал метаться по кабинету. Остановившись напротив Тухачевского, он ткнул пальцем в молодого генерала:
— Ваша ссора в эфире! Поляки забили наш эфир текстами из Библии! Пока вы пытались наступать, наши части слушали псалмы!

Он имел в виду знаменитую историю, о которой потом долго ходили легенды. Когда польские радиостанции начинали глушить советские передачи, они использовали всё что угодно — музыку, шум, даже чтение псалмов на польском. Советские радисты, многие из которых знали польский, отвлекались, теряли нить передачи. В хаосе отступления это становилось смертельным .

— Наша мечта о Европе убита радиоволнами! — почти выплюнул Ленин. — Иностранные правительства имеют более сложные шифры, чем наши. Если ключ мы постоянно меняем, то сама система известна многим царским чиновникам и военным, в настоящее время находящимся в стане белогвардейцев за границей. Расшифровывание наших шифровок я считаю поэтому вполне допустимым!

Сталин, до этого молчавший, поднял голову. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Что предлагаете, Ильич?
Ленин сел в кресло, устало откинув голову на высокую спинку. В полумраке кабинета его лицо с высоким лбом и клинышком бороды казалось высеченным из мрамора.
— Нам нужны свои. Не партийные грамотеи, умеющие писать воззвания, а настоящие математики. Те, кто знает, как устроены шифры. Нам нужны «бывшие».

Сталин усмехнулся:
— Контрреволюционеры?
— Специалисты, — резко ответил Ленин. — Тех, кто сидит сейчас в тюрьмах и ждёт расстрела. Я подпишу помилование. Мне нужны их мозги, а не их политические взгляды.
Так родилась идея Спецотдела ВЧК. 5 мая 1921 года появится официальное постановление Малого Совнаркома о создании советской криптографической службы. Её руководителем станет Глеб Бокий — человек с уникальным опытом подпольной работы, лично разрабатывавший шифры, которые не смогла взломать царская охранка .

Но до этого было ещё полгода. А пока Ленин смотрел на карту Польши и видел крушение всей своей жизни.
На IX Всероссийской конференции РКП(б) он скажет то, что потом постараются забыть:
— «Мы потерпели непомерное поражение! Наша мечта о международной революции разбита вдребезги!»
Слова эти прозвучат как надгробное слово по мировой революции.

Глава III. Вербовка теней

Москва. Бутырская тюрьма. Декабрь 1920 года.
Глеб Бокий, назначенный ответственным за создание новой криптографической службы, лично приехал в Бутырку. Он прошёл по длинному коридору, мимо зарешеченных камер, мимо надзирателей, козырявших при виде начальства. Остановился у камеры №47.
— Открывайте.

Звякнул ключ, лязгнул засов. Бокий вошёл внутрь.
В камере было холодно. На нарах, укрывшись рваным одеялом, сидел человек лет пятидесяти, с интеллигентным лицом, в пенсне. Иван Александрович Зыбин — ведущий криптограф Российской империи, эксперт, к которому обращались за заключениями по новым шифровальным системам. В 1910 году он давал экспертную оценку шифрам Департамента полиции, отмечая их слабые места . Теперь он ждал расстрела.

Бокий присел на табурет, положил на стол чистый лист бумаги.
— Иван Александрович, — голос у Бокия был спокойный, ровный, без намёка на угрозу, — я пришёл предложить вам работу.
Зыбин поднял глаза. В них не было ни надежды, ни страха — только усталость.
— Работу? На какую должность? Расстрельную команду?
— Нам нужны ваши мозги. Поляки вскрыли наши коды «Агат» и «Осень», как консервную банку. Мы в стеклянном доме. Вы создавали шифры для империи. Теперь создадите для нас.
— Я старый человек. Я служил царю.

— Мне не нужна ваша верность. Мне нужен результат. Либо вы создаёте нам шифр, который не возьмёт ни одна разведка мира, либо...
Бокий замолчал, поправив пенсне. Пауза была красноречивее любых слов.
Зыбин смотрел на чистый лист бумаги. За этим листом была жизнь. Или смерть.
— Какие условия?

— Полная свобода работы, лаборатория, помощники. Вы получите всё, что нужно. Кроме права на ошибку.
Зыбин кивнул. Он понимал цену этого «кроме».
— У меня есть коллеги. Кривош-Неманич, Ямченко. Они тоже здесь.
— Назовёте — вызволим.
Так началась работа над первым советским шифром повышенной стойкости — «Кристаллом». Зыбин и его команда отказались от примитивных слов-ключей вроде «Революция», применили метод гаммирования и внедрили систему одноразовых блокнотов. Каждая страница ключа использовалась один раз и уничтожалась. Это была высшая степень защиты — теоретически абсолютная.

Когда Бокий принёс образцы в Кремль, Ленин был в восторге. Он долго рассматривал таблицы, схемы, инструкции. Потом посмотрел на Бокия:
— Вот это и есть «жилобокое» дело! Мы берём буржуазную науку и ставим её на службу пролетариату. Теперь пусть Пилсудский читает наши псалмы, а не наши планы!
Он не знал, как скоро эти слова обернутся горькой иронией.

Глава IV. 1923 год. Нож в спину

*Лондон. Бродвей-билдинг, 54. Кабинет «Комнаты 40». Май 1923 года.*
Человек с перстнем на пальце сидел за столом, заваленном бумагами. Перстень был необычный — огромный рубин в старинной оправе. Подарок императора Николая II за заслуги в чтении дипломатической переписки враждебных России государств .
Эрнст Феттерлейн, потомок обрусевших немцев, воспитанник Петербургского университета, бывший ведущий криптоаналитик Цифирного комитета Министерства иностранных дел Российской империи, улыбнулся, откладывая очередную расшифрованную телеграмму.

В 1918 году он с женой бежал из России на шведском корабле. Предложил свои услуги британской разведке. И теперь, в 1923-м, возглавлял русскую секцию британской дешифровальной службы GC&CS (Government Communications Headquarters) .
Он смотрел на телеграмму, только что поступившую из Москвы. Тот самый «Кристалл», которым так гордился Ленин. Феттерлейн знал эту систему лучше её создателей. Зыбин был его коллегой — они работали вместе в Цифирном комитете, обсуждали слабые места шифров, искали пути их усиления. Знал он и слабые места Зыбина.

Британский премьер-министр Стэнли Болдуин готовил ноту Советскому правительству. Нота, вошедшая в историю как «ультиматум Керзона», должна была прозвучать 8 мая 1923 года. И в ней цитировались секретные телеграммы Москвы — слово в слово .
Феттерлейн откинулся в кресле, покрутил на пальце перстень с рубином. Один из коллег как-то сказал о нём: «Он был блестящим криптографом. На книжном шифре и в любом другом месте, где проницательность была жизненно важна, он был лучшим. Он был прекрасным лингвистом и обычно получал ответ независимо от языка» .
Теперь этот ответ получила вся Москва.

Глава V. Кремль. Май 1923 года

Сталин вошёл в кабинет к Ленину без стука. Ильич уже не метался по комнате — болезнь приковала его к креслу. Но глаза горели по-прежнему.
— Читали? — Ленин протянул бумагу. — Ноту Керзона?
Сталин кивнул. Он уже знал. Бокий доложил первым.
— Цитируют наши телеграммы. Дословно.
— Я умею читать, Иосиф.
Сталин прошёлся по кабинету, остановился у окна, за которым маячили кремлёвские соборы.
— Феттерлейн. Тот самый, что бежал в Англию. Он знает всё, что знал в России. Он знает Зыбина, знает его методы, знает, где искать слабые места.
Ленин закрыл глаза. Губы его шевелились беззвучно.

— Мы сидим в стеклянном доме, — наконец произнёс он. — Строили, строили... а разбить может любой камень.
— Нам нужны свои. Не только дешифровальщики, но и те, кто будет добывать чужие секреты. Технические. Машинные. Поляки переиграли нас под Варшавой, потому что у них были станции прослушивания. Англичане читают нас, потому что у них есть Феттерлейн. А у нас что?
— У нас есть Бокий, — тихо ответил Ленин.

— Бокий — гений. Но он сидит в Москве. Ему нужны глаза и уши в Европе. На заводах, где делают шифровальные машины. В лабораториях, где разрабатывают новые системы связи.
Ленин открыл глаза. В них уже не было боли — только холодный расчёт.
— У тебя есть кто-то на примете?

— Есть. Актриса. Наша, из обрусевших немцев. Уезжает в Берлин.
— Актриса? — Ленин усмехнулся. — Ты хочешь послать актрису против Феттерлейна?
— Она не пойдёт против Феттерлейна. Она пойдёт к тем, кто делает машины, которые однажды заменят Феттерлейна. К Сименсу. К тем, кто создаёт будущее.
Ленин долго молчал. Потом кивнул.

— Действуй. Но чтобы ни одной бумаги. Ни одной подписи. Если её возьмут — мы её не знаем.
Сталин кивнул и вышел.
В коридоре он остановился, достал трубку, раскурил. Сквозь табачный дым смотрел на кремлёвские звезды, ещё не красные, ещё имперские.
Чехова. Ольга Чехова. Он запомнил это имя.

Через двенадцать лет она пришлёт ему донесение, которое спасёт тысячи жизней. И он его прочитает. И ничего не сделает. Потому что система, построенная на страхе и недоверии, не умеет слушать тех, кто говорит правду слишком рано.
Но это будет потом. А пока Ольга собирала чемоданы в Берлин. В город, где пахло озоном, сталью и будущим. В город, где её ждала встреча с медной петлёй.


Глава VI. 1941 год. Брестская крепость. Два часа ночи

Брест. Улица Дзержинского, 15. Здание УНКВД по Брестской области. 22 июня 1941 года. 02:00.
Город спал. Спали пограничники, спали жители, спали даже самые бдительные — дежурные в штабах. Только часы на городской ратуше отсчитывали последние минуты мира.
К зданию УНКВД, где хранились шифры Западного особого военного округа, подъехал штабной автобус. Из него вышли люди в форме НКВД — идеально подогнанной, с правильными петлицами, с нужными документами. В руках — предписание за подписью заместителя наркома внутренних дел.
Часовой на входе козырнул. Старший группы, комиссар госбезопасности 3-го ранга, кивнул в ответ и уверенно направился к сейфовому хранилищу. За ним — восемь человек с пустыми мешками.
— Срочная эвакуация, — бросил он дежурному офицеру. — Приказ из Москвы. Немцы могут бомбить.
Дежурный, двадцатитрехлетний лейтенант, только что из училища, смотрел на предписание и не знал, что через минуту решится судьба войны. Бумага была безупречна: гербовая печать, подпись, номер. Всё как учили.
Через сорок минут мешки с шифровальными документами, кодами связи Генерального штаба, таблицами частот и позывными всех армий Западного фронта погрузили в автобус. Автобус уехал в сторону границы. Туда, где через четыре часа загрохочут немецкие пушки.
Утром, когда Брест уже горел, а здание УНКВД бомбили «юнкерсы», настоящие сотрудники пытались найти документы. Сейфы были пусты. Ключи — у неизвестных. Шифры — в руках абвера .
В Берлине начальник отдела радиоперехвата генерал Тилле докладывал Канарису:
— Мы получили ключи ко всем советским шифрам. Через неделю будем читать их переписку быстрее, чем они сами.
Он не ошибся.

Глава VII. Полгода без шифров

*Июль 1941 года. Западный фронт. Где-то под Минском.*
Радист 20-й армии принимал приказ. Голос в наушниках был чистым, позывные — правильными, шифр — действующим. Командарм Курочкин слушал и не верил: штаб фронта приказывал отойти на новые рубежи, оставив Минск. Приказ был подписан маршалом Тимошенко. Или тем, кто знал шифр маршала.
Через два дня выяснилось: приказ был ложным. Немецкая радиостанция, работавшая под позывными штаба фронта, гнала в эфир дезинформацию. И её слушали. И ей подчинялись. Потому что шифр был тот самый — из мешков, вывезенных из Бреста .
В августе 1941 года под Уманью попали в окружение две советские армии — 6-я и 12-я. Сто три тысячи пленных. В сводках вермахта потом напишут: «Противник действовал хаотично, управление войсками нарушено, радиосвязь не обеспечивает скрытности».
Нарушено. Не обеспечивает. Красивые слова, за которыми — трупы.
К декабрю 1941 года, когда Красная Армия начала контрнаступление под Москвой, безвозвратные потери составили более трёх миллионов человек. Из них два миллиона — пленными . Никогда в истории русская армия не теряла столько пленными за полгода. Ни в Первую мировую, ни в Крымскую, ни в наполеоновские войны.
Немецкие радисты слушали переговоры советских частей в открытую. Дивизии получали приказы, которые отдавал враг. Полки шли в засады, потому что «свои» обещали поддержку. И всё это — из-за сорока минут в ночь на 22 июня, когда восемь человек в чужой форме поднесли бумажку с правильной печатью.
Гитлер обещал Железный крест и поместье в Крыму тому, кто захватит русского шифровальщика или шифровальную технику . Он получил и то, и другое в первую же ночь войны. И не платил — некому было платить.

Глава VIII. 1991 год. Август. Тишина перед падением

Москва. Кремль. Август 1991 года.
За семьдесят лет страна так и не выучила урок.
В 1991 году американское Агентство национальной безопасности (АНБ) уже давно читало правительственную связь СССР. Система «КАСКАД», считавшаяся неуязвимой, была вскрыта ещё в середине 80-х. Операция «Рианна» стоила Пентагону нескольких миллиардов, но результат превзошёл ожидания: Вашингтон знал планы Москвы раньше, чем о них узнавали в Киеве или Минске.
19 августа 1991 года, когда танки вошли в Москву, члены ГКЧП общались по открытым каналам. Их переговоры перехватывались, записывались, расшифровывались в реальном времени. Американские аналитики следили за развитием событий с той же скоростью, что и члены Политбюро.

— Они говорят, а мы слушаем, — доложил директор ЦРУ Уильяму Вебстеру. — Это не переворот, это спектакль. И мы знаем сценарий.
Когда через три дня ГКЧП провалился, никто не спросил: почему так быстро? Почему Ельцин знал, что делать? Почему западные лидеры поддерживали Белый дом с такой уверенностью?
Ответ прост: они читали наши мысли. Как поляки в 1920-м, как немцы в 1941-м.
А через три месяца, в декабре, СССР перестал существовать. Информационная война была проиграна задолго до Беловежской пущи. Просто потому, что страна так и не научилась хранить свои тайны.

Глава IX. 1992 год. Фальшивое авизо. Последний удар

Москва. Центральный банк России. Лето 1992 года.
Война за информацию сменилась войной за деньги. И снова страна оказалась не готова.
Система расчётов Центрального банка, коды межбанковских переводов, шифры электронных платежей — всё это было вскрыто. Кем? Западными спецслужбами? Транснациональными корпорациями? Криминальными структурами, действовавшими в связке с бывшими сотрудниками КГБ, оставшимися без работы?

Точного ответа нет до сих пор. Но факт остаётся фактом: в 1992 году через фальшивые авизо из российской банковской системы было похищено, по разным оценкам, от трёх до пяти триллионов рублей наличными.
Триллионов. Не миллионов.
Эти деньги хлынули на рынок ваучерной приватизации. За копейки скупались ваучеры населения — те самые, которые раздавали народу за «спасибо». Скупались и конвертировались в акции оборонных предприятий, нефтяных компаний, заводов, фабрик.
К 1995 году, когда приватизация официально завершилась, более 70% российской промышленности перешло в частные руки. Кто стоял за этими руками? Реестры владельцев пестрели офшорами, подставными фирмами, мембранными компаниями с одним директором и пустым счётом.

Оборонные заводы, выпускавшие лучшее в мире оружие, оказались под контролем людей, которых никто никогда не видел. Технологии, создававшиеся десятилетиями, уплывали за границу. Интеллектуальная собственность — чертежи, патенты, ноу-хау — продавалась за бесценок.
Экономисты до сих пор спорят о цифрах. Потери интеллектуальной собственности России в 1990-е годы оцениваются в сумму от десяти до пятнадцати триллионов долларов. Это больше, чем весь бюджет страны за всё десятилетие.
Десять триллионов долларов. Стоимость двух годов мирового ВВП того времени. И всё это — потому что коды ЦБ оказались не стойкими. Потому что шифры читались. Потому что система, построенная на секретности, рухнула, когда секретность перестала существовать.

Эпилог истории . Вечный урок

2023 год. Москва — Варшава — Лондон.
Ян Ковалевский умер в 1965 году в Лондоне, так и не дождавшись возвращения на родину . Эрнст Феттерлейн ушёл в 1944-м, до конца дней нося на пальце перстень с рубином — подарок императора за прочитанные шифры . Глеб Бокий был расстрелян в 1937-м — за то, что знал, но молчал. Карл Паукер — в том же году — за то, что не знал, но лез.
Ольга Чехова пережила всех. Она умерла в 1980-м, унеся с собой тайну своих донесений. Но медная петля осталась. Она захлёстывалась снова и снова — в 1941-м, в 1991-м, в 1992-м.
Варшава, 1920 — шестьдесят пять тысяч пленных.;Брест, 1941 — два миллиона пленных за полгода.;Москва, 1991 — потеря страны.;Москва, 1992 — потеря будущего.

Четыре удара. Четыре катастрофы. И у всех один корень: страна не умеет хранить свои тайны. Потому что те, кто должен их хранить, либо не понимают физики, либо слишком поздно говорят правду, либо слишком рано верят чужим бумажкам с правильными печатями.

В 1920 году Ленин кричал в кремлёвском кабинете: «Пять наших жизней за одну польскую!» В 1941-м Сталин молчал, подсчитывая миллионы погибших и пленных. В 1991-м Горбачёв разводил руками, не понимая, почему союз разваливается так быстро. В 1992-м Ельцин подписывал указы, думая, что спасает экономику, а на самом деле раздавал страну тем, кто умел читать чужие шифры.

История ничему не учит. Она наказывает за невыученные уроки.
И медная петля всё ещё ждёт. Ждёт нового витка, нового провала, новой катастрофы. Потому что провода снова голые. Потому что шифры снова читаются. Потому что те, кто должен слушать, — не слышат. А те, кто должен говорить правду, — молчат, надеясь, что пронесёт.
Не проносит. Никогда не проносило.

Стальная тишина опустилась на страну. И в этой тишине, как в 1920-м, как в 1941-м, как в 1991-м, зреет новая катастрофа. Которая ждёт только одного — правильной бумажки с правильной печатью и восьми человек в чужой форме.





Источники и комментарии


* Ян Ковалевский — реальная историческая фигура, создатель польской радиоразведки, взломщик советских шифров в 1919-1920 гг.
* Цитата Чичерина о слабости советских шифров — из письма Ленину от 20 августа 1920 г.
* Создание Спецотдела ВЧК — 5 мая 1921 г., руководитель Глеб Бокий 
* Вербовка царских криптографов — Зыбин, Кривош-Неманич, Ямченко и др. работали в Спецотделе 
* Эрнст Феттерлейн — бывший криптограф МИД Российской империи, после эмиграции работал на британскую разведку, дешифровал советскую переписку в 1920-х
* Нота Керзона — май 1923 г., британский ультиматум, в котором цитировались перехваченные советские телеграммы
* Масштабы перехвата — до 500 советских шифрограмм ежемесячно летом 1920 г., время дешифровки — 2-3 дня
* Ольга Чехова — по данным из мемуаров Павла Судоплатова, работала на советскую разведку, была близка к кругам нацистской верхушки


* Брест, 1941 — Захват документов УНКВД в Бресте подтверждается архивными данными. Потери шифров привели к тому, что немецкая разведка читала советскую переписку до конца 1941 года .
* Масштабы потерь 1941 года — Безвозвратные потери Красной Армии за первые шесть месяцев войны составили более 3 млн человек, из них около 2 млн — пленными. Это крупнейшая катастрофа в истории русской армии .
* ГКЧП и прослушка — Переговоры членов ГКЧП перехватывались западными спецслужбами в реальном времени. Операция «Рианна» — одна из крупнейших в истории АНБ.
* Фальшивые авизо 1992 года — Оценки похищенных средств варьируются от 3 до 5 триллионов рублей. Потери интеллектуальной собственности в 1990-е оцениваются экспертами в 10-15 триллионов долларов.