Проект Воскрешение

Проект «Воскрешение».

Тайга начиналась за Усть-Илимском, сразу за последней бензоколонкой, где асфальт обрывался и грунтовка ныряла в зелёное месиво елей, пихт и лиственниц. Олег каждый раз замечал этот рубеж, эту невидимую черту, за которой сотовая связь превращалась в фикцию, а навигатор показывал пустое зелёное пятно без единого названия. Он выключал телефон, убирал его в нагрудный карман и чувствовал, как расправляются плечи, будто кто-то снимал с них невидимый хомут.

Юля шагала впереди, чуть покачивая бёдрами под тяжестью рюкзака. Её русые волосы, стянутые в тугой хвост, мотались из стороны в сторону, как маятник, туда-сюда, туда-сюда. Она шла уверенно, привычно выбирая тропу среди корней и замшелых валунов, и Олег, глядя на её спину, каждый раз удивлялся, как школьная учительница немецкого языка, женщина, проводившая десять месяцев в году среди тетрадей и детского гомона, так легко и естественно вписывалась в эту первобытную зелень.

Пятое лето подряд. Их традиция. Как у Лукашина ходить в баню тридцать первого декабря, или как у тёщи, печь блины на Масленицу в количестве, способном накормить роту. Только у Олега и Юли вместо бани и блинов, тайга. Две недели без людей, без интернета, без ученических сочинений про летние каникулы и без разобранных коробок передач.

— Олег, стой.

Юля остановилась, вскидывая руку. Он замер, привычно напрягся, но тут же расслабился, увидев, как она медленно вытягивает из кармана камуфляжной куртки старенький фотоаппарат. Canon, ещё плёночный, купленный на барахолке в Иркутске три года назад. Юля принципиально не снимала на цифру. Говорила, что плёнка честнее.

— Смотри, какой свет.

Он посмотрел. Солнце пробивалось сквозь хвойный полог косыми столбами, и в этих столбах кружились мошки, пыльца, какая-то невесомая органическая взвесь, превращавшая обычный подлесок в декорацию к фильму Тарковского. Юля щёлкнула затвором, потом ещё раз, чуть сместившись влево.

— Жалко, что потом половина не получится, — проговорил Олег, поправляя лямку рюкзака. — Как в прошлый раз, помнишь? Двадцать кадров, а нормальных три.

— Четыре, — поправила жена, убирая камеру. — И тот, с рекой, вообще шедевр. Я его на работе в рамку поставила.

Они шли уже четвёртый час. Тропа, размеченная в прошлом году зарубками на стволах, местами терялась, заросшая папоротником и кислицей, но Олег помнил направление. Он вообще хорошо ориентировался в лесу, чувствуя стороны света нутром, как некоторые чувствуют перемену погоды. Отец научил, ещё в детстве, когда они ходили за грибами в леса под Братском. Отец, молчаливый, жилистый мужик, работавший крановщиком на ГЭС, никогда не объяснял словами. Просто шёл, показывал, и Олег впитывал.

— Давай здесь передохнём минут десять, — предложила Юля, кивнув на поваленную берёзу.

Ствол лежал удобно, почти горизонтально, подпёртый собственными ветками, и кора на нём, хоть и потрескавшаяся, ещё держалась.

— Рано. Надо до ручья дойти, там и встанем.

— До ручья ещё часа полтора. У меня ноги гудят.

— Ты же в прошлом году до Каменной гряды без привала дошла.

— В прошлом году мне тридцать один исполнилось. А теперь тридцать два. Чувствуешь разницу?

Олег посмотрел на неё. Юля стояла, прислонившись к стволу лиственницы, и улыбалась, но под глазами у неё залегли тени, и дыхание сбивалось чаще, чем обычно. Учебный год закончился две недели назад, а она до сих пор не отоспалась. Олег видел, как ещё до отпуска она ворочалась ночами, как утром за завтраком молча размешивала сахар в кружке, глядя в одну точку, как на её столе копились тетради с контрольными, которые нужно проверить до каникул.

— Ладно, — скинул он рюкзак и сел на берёзовый ствол.

Дерево чуть просело, но выдержало.

— Десять минут.

Юля села рядом, вытянула ноги в тяжёлых трекинговых ботинках, расшнуровала левый, помассировала ступню.

— Красиво здесь, — произнесла она негромко, откинув голову назад. — Каждый раз красиво, и каждый раз по-другому.

Олег достал из бокового кармана рюкзака термос, налил чай в крышку, протянул ей. Юля отпила, скривилась.

— Ты снова три ложки сахара положил.

— Нет.

— Не ври.

— Две с половиной.

— Олег.

— Ну три. Нам энергия нужна.

Она покачала головой, но допила. Потом достала из рюкзака пакет с бутербродами. Чёрный хлеб, сало, чеснок, порезанный тонкими пластинками. Олег готовил их утром, перед выходом, ещё в Усть-Илимске, на кухне съёмной квартиры, которую они арендовали на одну ночь. Хлеб чуть подсох, но сало оставалось плотным, с розовыми прожилками мяса.

— Знаешь, что мне Марина Викторовна перед отпуском сказала? — спросила Юля, откусывая бутерброд.

— Что ты ненормальная?

— Почти. Она говорит: «Юля, зачем вам этот лес, поезжайте в Турцию, как нормальные люди». А я ей: «Марина Викторовна, в Турции нет кедровых орехов и медвежьих следов». А она: «Слава богу».

Олег усмехнулся. Он представил завуча, Марину Викторовну, полную женщину с химической завивкой, которая считала, что отпуск без моря и шведского стола не считается отпуском.

— А я Серёге с работы сказал, что мы в тайгу, так он посмотрел на меня, как на больного, — проговорил Олег, жуя. — Спрашивает: «А жена-то как? Согласилась?» Я говорю: «Она первая предложила». Он аж ключ гаечный выронил.

Юля засмеялась. Смех у неё получался тихий, грудной, и в тишине тайги звучал мягко и тепло, как далёкий колокольчик.

— Ещё полчаса, и я бы согласилась на Турцию, — произнесла она, растирая колено. — Но потом вспоминаю вот это…

Она обвела рукой зелёную стену деревьев, столбы света, мох на камнях.

— и понимаю, что никакое море не сравнится.

— Мне бы ещё ногу твою подлечить.

— Нога в порядке. Просто мышцы забились.

— Я же предлагал кроссовки новые купить.

— Эти ботинки отличные. Я к ним привыкла.

Олег промолчал. Он знал, что спорить с Юлей о ботинках, как спорить о герундии в немецком языке, бессмысленно, потому что она всегда права, даже когда не права.

Он потянулся за вторым бутербродом, и в этот момент где-то справа, за частоколом стволов, треснула ветка.

Олег замер с протянутой рукой. Юля тоже застыла. Бутерброд остановился на полпути ко рту. Они переглянулись. В тайге ветки ломаются постоянно, от ветра, от зверья, от собственного веса. Но этот треск прозвучал по-другому. Тяжело. Весомо. Как ломается ветка под человеческой ногой.

Потом затрещало снова, ближе, и из-за густого ельника, раздвигая лапы ветвей, вышли двое.

Олег увидел их и медленно опустил руку.

«Чёрт», — подумалось ему.

Мужчины. Оба в одинаковых серых робах, грязных, мятых, висевших на телах мешками. Один, высокий, худой, с длинным лошадиным лицом и глубоко посаженными глазами, нёс на плече автомат Калашникова, небрежно, как несут удочку. Второй, коренастый, широкоплечий, с бритой головой и шрамом, пересекавшим левую бровь наискосок, держал автомат на ремне поперёк груди, стволом вниз. На ногах у обоих казённые ботинки, покрытые коркой засохшей грязи. На робах, ни бирок, ни номеров, но ткань, серая, казённая, говорила сама за себя.

Юля медленно положила бутерброд на колено. Олег видел, как побелели костяшки её пальцев, сжавших край ткани штанов.

Высокий остановился в трёх метрах от них. Осмотрелся. Глаза у него оказались почти бесцветные, и двигались быстро, как у ящерицы. Влево, вправо, вниз, на рюкзаки, на термос, на пакет с едой.

Коренастый встал чуть позади, чуть сбоку. Ствол его автомата едва заметно качнулся вверх.

Тишина повисла тяжёлая, физически ощутимая, как мокрая тряпка на лице.

«Это плохо. Очень плохо».

Высокий сплюнул под ноги, посмотрел на Олега, потом на Юлю, потом снова на Олега.

— Ну чё, туристы, — произнёс он хрипло, и голос у него оказался тусклый, выжженный, будто связки прокуренные до дыр. — Хорошо сидите.

Олег не ответил. Он смотрел на автоматы. Он мало что понимал в оружии, но достаточно, чтобы видеть, что магазины вставлены, предохранители сняты.

— Кося, глянь, жратва, — сказал коренастый, кивнув на пакет. Голос у него звучал глуше, гнусавее, будто нос сломан и неправильно сросся.

— Вижу, Хрящ, не слепой, — ответил высокий, тот, которого назвали Косой.

Он шагнул вперёд, подхватил пакет с бутербродами, заглянул внутрь. Лицо его не изменилось, но кадык дёрнулся вверх-вниз. Он без разрешения достал бутерброд, откусил сразу половину, зажевал, шумно, торопливо, давясь. Крошки сыпались на робу.

— Сало, — промычал он с набитым ртом. — Нормальное сало, Хрящ. Иди сюда.

Хрящ подошёл, не опуская автомата. Свободной рукой взял бутерброд, откусил, прожевал методично, как механизм. Светлые маленькие глаза при этом не отрывались от Олега.

— Вода есть? — спросил Хрящ.

Олег молча кивнул на рюкзак. Голос отказывался работать. Горло стянуло, и язык сделался сухим и тяжёлым.

— Доставай, — приказал Хрящ. — Только без фокусов, фраерок. Руки чтоб я видел.

Олег медленно потянулся к рюкзаку. Нашарил пластиковую бутылку с водой. Протянул. Хрящ выхватил её, открутил крышку, запрокинул голову и пил долго, жадно. Вода текла по подбородку, по шее, впитываясь в серую ткань робы. Потом передал бутылку Косому. Тот допил остатки, смял пластик и бросил под ноги.

— Ещё есть? — спросил Косой, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— В рюкзаке, — произнёс Олег.

Голос прозвучал чужим, незнакомым, тонким.

— Доставай всё. И из бабского рюкзака тоже.

Олег посмотрел на Юлю. Супруга сидела неподвижно, руки на коленях, лицо бледное, неживое. Только на виске билась тонкая жилка, часто, судорожно.

Он открыл свой рюкзак, выложил на берёзовый ствол банку тушёнки, пакет с крупой, две шоколадки, ещё одну бутылку воды, пакетики с чаем, сухари в полиэтиленовом мешке. Потом открыл Юлин рюкзак, достал второй термос. А также галеты, сгущёнку, сублимированное мясо в вакуумной упаковке.

Косой присвистнул.

— Ну, фартовые, бродяга, — протянул он, оглядывая провизию. — Как на фазенде накрыто.

— Базара нет, — согласился Хрящ, разрывая упаковку с сублимированным мясом. — Неделю на шишках кантовались, Кося. Неделю. Я уже корни жрал.

Они ели жадно, торопливо, набивая рты, почти не жуя. Косой вскрыл тушёнку ножом, который вытащил откуда-то из-за пояса, и черпал мясо пальцами, закидывая в рот кусками, блестящими от застывшего жира. Хрящ грыз сухари, запивая водой из второй бутылки, и галеты исчезали одна за другой. При этом оба зэка не отводили взглядов от супругов.

Юля сидела, не шевелясь. Потом облизнула губы и проговорила тихо, ровно, так, как говорила с учениками, когда те начинали шуметь на уроке:

— Послушайте. Мы можем отдать вам всё. Телефон, деньги, снаряжение. Палатку, спальники. Всё. Только отпустите нас.

Косой перестал жевать. Посмотрел на неё. Потом на Хряща. Хрящ жевал, не останавливаясь, но глаза его сузились.

— Телефон, говоришь, — произнёс Косой медленно. — А чё, батарейка есть?

— Да. Заряжен полностью.

— А связи-то нету, — хмыкнул Хрящ, не переставая жевать. — Здесь связи отродясь не водилось. Глухомань, мамой клянусь.

— Навигатор в нём, — вставил Олег. — Карты оффлайн. Можете по ним выйти.

Косой и Хрящ переглянулись. Что-то промелькнуло между ними, молчаливое, мгновенное, понятное только им двоим.

— Не, братишка, — произнёс Косой, вытирая жирные пальцы о робу. — Так не пойдёт. Вы с нами канаете.

— Зачем? — спросил Олег.

— За надом, — отрезал Хрящ. — Мусора по тайге шмонают, вертушки летают. С вами мы туристы, понял? А без вас мы кто? Два фраера в казённом прикиде.

— Но…

— Если мусора докапаются, ствол к затылку. Не договоримся, маслину в голову.

— Подъём, пионеры, — скомандовал Косой, забрасывая автомат на плечо. — Собирай манатки и вперёд. И чтоб без дёргалова. Я, бродяга, не шуткую. Восемнашка строгача за спиной, мне одним мокрым больше, одним меньше, без разницы.

Олег встал. Ноги подрагивали. Он протянул руку Юле, и она взяла её. Ладонь у неё ледяная, потная, несмотря на двадцатиградусную жару. Он сжал её пальцы, коротко, сильно. Она ответила слабым пожатием.

— Всё будет хорошо.

Они собрали рюкзаки. Косой забрал телефон Олега, покрутил в руках, сунул в карман. Хрящ забрал оба фонаря, нож, спички, зажигалку. Фотоаппарат Юли он повертел, хмыкнул и бросил ей обратно.

— На кой он мне, — буркнул он. — Бабская игрушка.

Юля поймала камеру, прижала к груди. Потом убрала в рюкзак.

— Ловкая, да?

Косой прищурился, разглядывая женщину с каким-то новым, ленивым интересом, который пугал сильнее прямой агрессии. Он вытащил из кармана замусоленную зубочистку, принялся ковырять в зубах, не сводя бесцветных глаз с её лица.

— Слышь, краля, а ты сама-то чьих будешь, — спросил он, сплевывая на мох. — Кожа гладкая, руки не в мозолях, на шлюху вокзальную не тянешь, больно гонор велик.

Юля выпрямилась, стараясь говорить ровно, хотя Олег видел, как мелко дрожат у неё руки.

— Я учительница, — ответила она, глядя Косому прямо в переносицу. — Преподаю немецкий язык в старших классах.

Хрящ, до этого увлеченно выскребавший остатки тушёнки из банки, вдруг заржал, и этот звук, похожий на лай простуженной собаки, разорвал лесную тишину.

— Слышь, Кося, училка, — прохрипел он, вытирая рот грязным рукавом. — Гитлер капут, шнеллер, нихт шиссен. Щас она нам лекцию задвинет про культуру, мать её. Будешь нам, бакланам, Гёте в подлиннике шпрехать, когда на привале кони двинем.

— Училка, значит, — медленно обошел их по кругу Косой, и в его движениях проскальзывало нечто кошачье, хищное. — А муженек твой, стало быть, при ней за кучера. Чего молчишь, фраер. Тоже из интеллигентов, или так, примазался по случаю.

— Я механик, — глухо отозвался Олег, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. — В сервисе работаю.

— Гайки, значит, крутишь.

Хрящ подошел вплотную к Юле, обдавая её вонью давно не мытого тела, табака и какой-то застарелой кислятины, исходящей от робы.

— Хорошее дело, полезное. А баба у тебя, механик, зачетная. Фигура, всё при ней.

Он вдруг протянул ладонь и грубо, по-хозяйски, хапнул женщину за задницу, сминая плотную ткань походных штанов. Юля вскрикнула, отшатнулась, едва не повалившись на поваленное дерево.

— Эй, руки убери, — шагнул вперед Олег, забыв об автоматах, о каторге за их спинами, ведомый только слепой яростью и желанием защитить.

Он не успел даже замахнуться. Хрящ, несмотря на свою грузную тушу, сработал быстро и профессионально, как человек, привыкший к постоянным дракам. Короткий, злой замах, и приклад тяжелого автомата с глухим стуком вошел Олегу прямо в солнечное сплетение.

— Ты чего, сучонок, вздумал лаять?

Воздух вылетел из легких со свистом, а мир перед глазами на мгновение подернулся серой пеленой, и Олег рухнул на колени, хватая ртом пустоту. Боль была такой острой, что на мгновение показалось, будто внутренности лопнули, превратившись в горячее месиво. Он согнулся пополам, упираясь лбом в холодный мох, и чувствовал, как в желудке поднимается тошнотворная волна.

— Куда прешь, чухан, — лениво подал голос Хрящ, нависая над ним. — Сиди ровно, дыши в тряпочку, пока тебе ливер не отбили окончательно.

Юля бросилась к мужу, упала рядом на колени, пытаясь приподнять его голову. Руки супруги дрожали, а на глазах наконец выступили слезы, которые она так долго сдерживала.

— Олег, боже, Олег, — шептала она, не замечая, как Косой довольно ухмыляется, наблюдая за этой сценой.

— Ладно, Хрящ, завязывай с нежностями, — бросил Косой, поправляя ремень автомата. — Время жмет, скоро вертушки могут на этот квадрат выйти. Вставайте, туристы. Живо, а то добавки выпишем. А твою бабу прямо здесь оприходуем.

— Поднимайся, — шептала испуганно Юля.

Она помогла супругу подняться, хотя ноги Олега всё ещё плохо держали. Грудная клетка жутко болела. Как бы они ему не сломали что-нибудь.

— Всё, идём, идём, милый.

Они пошли. Косой впереди, Олег и Юля в середине, Хрящ замыкающим. Тайга сомкнулась вокруг них, зелёная, равнодушная, глухая.

***

Шли молча. Косой двигался уверенно, выбирая направление чутьём зверя, который привык уходить от погони. Он шёл на северо-запад, уводя их от тропы, вглубь, в нехоженый бурелом, где ели стояли так плотно, что их нижние ветви сплетались в непроходимую решётку. Приходилось нагибаться, продираться, ломая сухие сучья телом, и хвоя впивалась в руки, в шею, сыпалась за воротник.

Олег шёл и думал. Думал быстро, лихорадочно, перебирая варианты, как перебирал шестерёнки в коробке передач. Эта подходит, эта нет, эта с трещиной, выбросить. Бежать нельзя. Автоматы у них не для красоты. Напасть нельзя. Двое вооружённых мужиков против одного безоружного. Юля. Юля рядом. Если бы не Юля, он бы, может, рискнул. Нырнул в кусты, петлял бы между деревьями, как заяц, авось промахнутся. Но Юля. Она не сможет бежать так быстро. Они её поймают. Или не станут ловить, а просто нажмут на спуск.

Юля шла рядом с ним, чуть позади. Молчала. Олег чувствовал её присутствие кожей, каждой клеткой, как чувствуешь стену в темноте, даже не касаясь.

Через час Хрящ окликнул Косого:

— Кось, тормозни. Дыхалка кончается.

Косой остановился, обернулся. Лицо его, вытянутое, лошадиное, поблёскивало потом. Он вытащил из кармана мятую пачку сигарет, закурил. Руки у него, длинные, жилистые, в синих самодельных наколках, подрагивали мелко, едва заметно.

— Пять минут, — бросил он.

Хрящ привалился к стволу, сполз, сел на корни. Положил автомат на колени. Потянулся за бутылкой воды, отпил.

— Кось, я мозгую, надо бы крышу найти, — проговорил он, отдышавшись. — Тут где-то на карте зоновской зимовьё маслали. Или нет?

— Какое зимовьё, Хрящ. Мы от зоны верст тридцать ушли. Здесь тайга глухая, ни черта нету. Хрен знает, где мы вообще сейчас находимся.

— А если мусорня налетит? В тайге без крыши мы мишени.

Косой затянулся, выпустил дым.

— Найдём чего-нибудь. Тайга большая.

Юля сидела на корточках, обхватив колени руками. Олег присел рядом, тронул её плечо. Она повернула голову. Глаза у неё покраснели, белки в розовых прожилках, но она уже не плакала. Юля вообще редко плакала. За пять лет совместной жизни Олег видел её слёзы трижды. Когда умерла бабушка, когда потеряли ребёнка на раннем сроке и когда Россия проиграла Хорватии на чемпионате мира. Третий раз Юля потом сама признала неадекватным.

— Всё будет нормально, — шепнул Олег.

Юля посмотрела на него долго, пристально.

— Я знаю, — шепнула она в ответ. — Просто не говори больше ничего. Ладно? Не провоцируй их.

Он кивнул.

Олег попытался прикинуть примерный маршрут, но не смог. Здесь они никогда не ходили. Эта часть тайги находилась в стороне от их ежегодных троп.

«Да плевать. Если вырвемся, то найдём путь к людям».

Через пять минут они снова пошли. Косой вёл уверенно, ни разу не остановился в раздумьях, ни разу не оглянулся на стороны. Он шёл, как шёл бы волк, прямо, без колебаний, подчиняясь инстинкту, который заменял ему карту и компас.

Олег шагал, превозмогая тупую, пульсирующую боль в животе, которая при каждом шаге отдавалась в позвоночник. Каждый вдох давался с трудом. Лёгкие словно уменьшились в размере, и он чувствовал на губах соленый привкус крови, видимо, при ударе он прикусил язык. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем ледяным ужасом, который медленно, сантиметр за сантиметром, заполнял его сознание.

Он смотрел на спину Косого, на его татуированную шею, где среди морщин виднелась синяя точка, и понимал, что шансов у них почти нет. Эти люди не были просто беглецами. Они представляли собой продукт системы, которая вытравила в них всё человеческое, оставив только животные инстинкты и звериную жестокость. Мужчина отчетливо осознавал, что как только они дойдут до безопасного места, как только нужда в проводниках или живом щите отпадет, их просто спишут в расход. Он представлял, что эти волки сделают с Юлей перед тем, как нажать на спуск, и от этих мыслей ему хотелось выть, броситься на них с голыми руками, лишь бы прекратить это ожидание неизбежного.

Тем временем, Хрящ и Косой начали негромкий разговор, не обращая внимания на пленников, словно те были просто вьючным скотом.

— Слышь, Кося, а помнишь Седого с третьего барака, — прохрипел Хрящ, перепрыгивая через поваленную лесину. — Тот, который на шнифтах стоял, когда мы рывок готовили.

— Помню, чё не помнить, — отозвался Косой, не оборачиваясь. — Сдал он нас, падла. Я кожей чувствую, что это он куму капнул про подкоп в промке.

— Да не, он ровный пацан был, — возразил Хрящ, шумно отдуваясь. — Его потом в шизо закрыли на месяц, он там чуть дуба не врезал от холода. Скорее всего, это Рыжий ссучился, он всегда под хозяином ходил, шнырил по углам, вынюхивал.

— Рыжего в Иркутске встречу, перо в бок вставлю, — спокойно, как о чем-то обыденном, проговорил Косой. — За то, что из-за него нам пришлось через болото переть, я ему лично зенки выдавлю. На зоне сейчас вообще один беспредел, молодых нагнали, масти не знают, за понятия не трут. Каждому второму охота в авторитеты, а за душой ни хрена, кроме гонора копеечного.

— Это точно, — согласился Хрящ. — Раньше воры слово держали, а сейчас каждый суслик в поле агроном. Помнишь, как мы на пересылке с тем греком сцепились, который маляву пытался заныкать. Вот это был замес, я ему тогда всю харю вскрыл, до сих пор, небось, шрамы носит.

Олег слушал их будничные рассказы о нарытых подкопах, предательствах, жестоких расправах и лагерной иерархии, и с каждым словом его надежда на спасение таяла. Для них убийство было лишь рабочим моментом, досадной необходимостью или способом развлечься. Тайга вокруг, которая раньше казалась ему величественной и прекрасной, теперь превращалась в огромную зеленую могилу, готовую принять их тела без единого звука протеста.

Прошло ещё около двух часов. Солнце перевалило через зенит и начало клониться к верхушкам деревьев, и свет в тайге изменился, стал гуще, янтарнее, тени удлинились. Олег чувствовал, как ноют плечи под лямками рюкзака, как наливаются тяжестью голени. Юля спотыкалась всё чаще. А потом тайга расступилась.

Это произошло внезапно, без предупреждения. Густой ельник кончился, и они вышли на прогалину. Трава здесь вымахала по пояс, жёсткая, жёлто-зелёная, и среди травы торчали скелеты каких-то кустарников, сухих и ломких. А за травой, в глубине прогалины, поднималось сооружение.

Олег увидел его и остановился.

«Что это?»

Забор. Точнее, то, что когда-то забором являлось. Бетонные столбы, покосившиеся, оплетённые диким хмелем и повиликой, между ними остатки колючей проволоки, ржавой до черноты, провисшей, местами оборванной. Ворота, металлические створки, одна свалилась и лежала в траве, другая держалась на единственной петле и стояла наискосок, как косое распятие. За воротами, бетонная площадка, растрескавшаяся, с пробившимися сквозь трещины берёзками-подростками, тонкими и бледными. И дальше, здание.

Двухэтажное. Кирпичное. Стены в грязно-зелёных разводах мха, плесени и лишайника. Штукатурка, там, где она когда-то имелась, облупилась, обнажив кладку, тёмно-бурую, рассыпавшуюся по краям. Окна зияли пустотой. Ни тебе стёкол, ни тебе рам, только чёрные прямоугольники проёмов, из которых свисали какие-то волокнистые космы, то ли мох, то ли остатки занавесок, истлевших за десятилетия. Крыша просела посередине, и стропила торчали, как рёбра мёртвого животного.

А справа от здания, в тридцати метрах, стоял ангар. Металлический, полукруглый, весь в бурой ржавчине, местами проеденный насквозь, как решето.

— Ну ни хрена себе, — протянул Косой, остановившись.

Хрящ вышел из-за спин супругов, встал рядом с Косым. Оба смотрели на сооружение.

— Это чё за хата? — спросил Хрящ.

— Хрен его знает. Военка какая-то. Вон, колючка. И забор. Закрытая контора.

— С войны, что ли?

— Похоже. Гляди, кладка какая. Такую в сороковых-пятидесятых клали. У бати на заводе такая же стояла.

— Ну чё, Кося, крыша?

Косой осклабился. Зубы у него оказались жёлтые, частично стальные, и в этом оскале промелькнуло что-то хищное, довольное.

— Крыша, Хрящ. Пойдём, пошмонаем.

— Давайте, давайте, поршнями шевелите, — ткнул он стволом в спину супругов.

Они прошли через ворота. Бетон под ногами крошился, из трещин поднимались метёлки иван-чая и крапивы. Олег шёл и чувствовал, как что-то неуловимо менялось в воздухе. Не запах, не температура, что-то другое. Тяжесть. Как будто воздух здесь плотнее, гуще, как будто само пространство сопротивляется вторжению.

Они подошли к зданию. Входная дверь, точнее, дверной проём, потому что от двери сохранились только петли и нижний фрагмент деревянной обшивки, покрытый зелёной слизью. Косой заглянул внутрь, присвистнул.

— Фонарь дай, — бросил он Хрящу.

Хрящ протянул ему один из отобранных фонарей. Косой включил, луч скользнул по коридору.

— Ну, туристы, — обернулся он к Олегу и Юле, — вперёд. Дамы первые.

Юля не двинулась. Олег взял её за руку.

— Пошли, — шепнул он. — Пошли, я рядом.

— Только без глупостей. Лишний шаг и в теле твоей бабы появится несколько новых дырок.

Внутри пахло старой бумагой, сыростью и тем специфическим ароматом заброшенности, который невозможно спутать ни с чем другим. Это был запах места, откуда жизнь ушла внезапно, оставив после себя лишь прах и тлен. Свет, проникающий сквозь пустые оконные проемы, ложился на пол неровными пятнами, высвечивая миллиарды пылинок, танцующих в затхлом воздухе.

Коридор казался бесконечным, уходящим в непроглядную глубину здания, где темнота сгущалась до состояния густого киселя. Стены, когда-то выкрашенные казенной масляной краской неприятного охристого цвета, теперь напоминали кожу прокаженного. Они шелушились, обнажая под собой серый бетон и ржавую арматуру.

— Ну и дыра, — провел фонарем по потолку Косой, где висели обрывки кабелей, похожие на дохлых змей. — Тут только крыс гонять, да и те, поди, с голодухи передохли.

— Смотри, Кося, тут на стенах лозунги какие-то, — подошел к стене Хрящ, очищая рукой слой плесени. — «Наука на службе Родины». Чё за наука такая, в лесу-то.

Олег огляделся, замечая детали, которые ускользнули от него в первый момент. На полу валялись разбитые диэлектрические перчатки, старая резиновая обувь, какие-то плакаты с инструкциями по технике безопасности, где нарисованные человечки в противогазах выполняли непонятные действия. В одной из комнат, мимо которой они проходили, стоял огромный шкаф, забитый картотечными карточками. Они рассыпались по полу белым ковром, хрустя под ботинками, словно сухие листья, превратившись в один сплошной пресс.

Юля дышала часто. Её рука в ладони Олега была влажной от пота. Она смотрела на дверные таблички, где еще можно было разобрать надписи вроде «Сектор Б-4» или «Отдел биологического контроля», и в её глазах читался не только страх, но и любопытство.

— Это не просто база, — прошептала она, обращаясь скорее к мужу, чем к остальным. — Это закрытый институт, здесь работали сотни людей, Олег. Смотри, какие мощные перекрытия, какая система вентиляции.

— Заткнись, училка, — огрызнулся Хрящ, толкая её в плечо. — Меньше знаешь, крепче спишь. Нам тут перекантоваться надо, а не загадки гадать.

Зэк чертыхнулся, налетая на паутину, смахивая ту с раздражением с лица.

— Давай вперёд!

Лестница на второй этаж нашлась в конце коридора. Бетонная, с металлическими перилами. Первые четыре ступени держались. Пятая обрушилась, а шестой не существовало вовсе. Там зияла дыра, сквозь которую виднелись подвальные трубы, покрытые ржавыми наростами. Дальше целый пролёт отсутствовал. Подняться наверх не представлялось возможным.

— А вниз? — спросил Хрящ, посветив фонарём в дыру.

— Подвал, — ответил Косой. — Должна быть другая лестница. Давай искать. Хорошо бы там залечь. Сверху уж точно не найдут.

Они дошли до конца коридора, где массивная стальная дверь, ведущая к лестнице, была сорвана с одной петли и жалобно поскрипывала от малейшего сквозняка. За ней открывался провал лестничной клетки, пахнущий затхлой водой и глубоким подвалом. Олег почувствовал, как из этого проема потянуло холодом, таким явственным, словно они стояли на пороге огромного холодильника.

— Спускаемся, — скомандовал Косой, проверяя затвор автомата. — Чувствую, всё самое интересное у них в подвале хранилось. Хрящ, свети вниз, чтоб мы в эту парашу не нырнули раньше времени.

Олега ткнули стволом в спину.

— Давай, фраерок. Тащи свою бабу следом.

Олег прошёл боком через дверной проём, подал руку Юле. Она протиснулась, задев плечом ржавый край, и он услышал, как треснула ткань куртки.

Лестница вниз. Бетонные ступени, скользкие от влаги и слизи. Перила оторваны. Торчали только обрубки креплений. Олег шёл первым, нащупывая каждую ступень ногой, прежде чем перенести вес. Юля держалась за его руку. Сзади светил фонарь Хряща. Луч прыгал по стенам, выхватывая потёки, трещины, какие-то бурые разводы. Бегали белёсые многоножки, волосатые, безобразные на вид. Под потолком сплошная паутина, покрытая слоями пыли.

Двенадцать ступеней. Они спустились.

— Дальше! Давай дальше, фраерок!

Подвал. Потолок низкий. Олег почти задевал его макушкой. Под ногами чавкнуло вода, застоявшаяся, чёрная, непрозрачная. Она покрывала пол сантиметров на пять, и от неё поднимался запах, тяжёлый, гнилостный, с металлическим привкусом. Каждый шаг сопровождался чавканьем и хлюпаньем, и что-то невидимое шевелилось в этой воде, скользило, касаясь щиколоток через ткань ботинок.

Мошкара. Мелкая, почти невидимая, но ощутимая. Облако гнуса висело в затхлом воздухе, лезло в глаза, в нос, в уши. Юля зажала рот рукой, дышала через пальцы.

— Какой подвальчик уютный, — хмыкнул Косой откуда-то спереди. — Как на нарах, только мокрее.

Коридор в подвале оказался уже, чем наверху, и Олег видел, как Косой идёт боком, придерживая автомат, чтобы не задевать стены. Справа и слева, двери. Некоторые закрыты, некоторые распахнуты, а одна лежала на полу, в воде, разбухшая, разложившаяся, покрытая чёрной плесенью, и они прошли по ней, как по мосткам.

Первое помещение. Пусто. Только трубы вдоль стен и проржавевший котёл в углу, похожий на гигантский самовар, лишившийся всех конечностей.

Второе помещение. Металлический стол, привинченный к полу. Раковина с позеленевшим краном. На столе ничего.

Третье помещение. Закрыто. Косой дёрнул дверь, не поддалась. Пнул ногой. Звук удара гулко разнёсся по коридору. Дверь скрипнула и распахнулась, срываясь с верхней петли, повисла наискось.

Косой посветил внутрь.

— Бродяга, — выдохнул он, — иди сюда.

Хрящ протиснулся вперёд. Олег и Юля остались в коридоре, но Олег видел через дверной проём, как лучи обоих фонарей скользили по помещению, выхватывая из темноты нечто, от чего желудок совершил медленный оборот.

В дальнем конце помещения, куда не доставал рассеянный свет из коридора, возвышались массивные объекты. Это были контейнеры, прямоугольные и вертикальные, высотой в человеческий рост. Они были изготовлены из тяжелого металла, покрытого странной зеленовато-серой патиной, которая не походила на обычную ржавчину. Сплав казался невероятно крепким и чужеродным на фоне остального гниющего хлама. Они стояли в два ровных ряда, напоминая гробы в фамильном склепе, и на каждом из них тускло поблескивала металлическая табличка с выдавленными буквами и цифрами.

Косой медленно подошел к ближайшему контейнеру, стараясь не плескать водой слишком сильно, и направил луч фонаря на холодную поверхность металла.

— Слышь, тут малява какая-то нацарапана, — прохрипел он, щурясь от бликов. — Буквы не наши, корявые какие-то.

Хрящ подошел ближе, держа автомат наготове, и брезгливо осмотрел табличку.

— Может, по-немецки шпрехают, — предположил он, сплевывая в черную воду. — Нужно сюда немку нашу, пусть отрабатывает пайку.

Он обернулся и грубо кивнул Юле, которая застыла у самого входа в комнату.

— Эй, училка, шевели поршнями, — приказал он, не скрывая угрозы в голосе. — Иди сюда и читай, чего тут эти фрицы понаписали.

Юля не шевелилась. Она смотрела на эти серые ящики с таким выражением, будто видела перед собой открытые могилы. Олег почувствовал, как её рука в его ладони вновь стала влажной от пота, и он мягко, почти невесомо тронул её за локоть, пытаясь передать хоть каплю уверенности.

— Юля, надо посмотреть, — тихо прошептал он, понимая, что зэки не отстанут.

Они вошли в помещение вместе, чувствуя, как вода становится глубже и достигает щиколоток. Холод подвальной жижи мгновенно прошил ботинки, обжигая кожу и заставляя мышцы ног судорожно сокращаться. Юля медленно приблизилась к контейнеру. Дыхание стало прерывистым и шумным в этой гробовой тишине. Она наклонилась к табличке.

Женщина читала молча. Глаза быстро бегали по строчкам, а лицо постепенно менялось, становясь из бледного землисто-серым. Она застыла, превратившись в одну из статуй этого подземелья, и только мелкая дрожь в руках выдавала её ужас.

— Ну чего заглохла, курица, — нетерпеливо буркнул Косой, переминаясь с ноги на ногу. — Кончай ботву гнуть, говори, что там.

— Achtung, — прочитала женщина вслух. — Biologisches Material. H;chste Gefahrenstufe.

— Да понашенски, дура, по простому!

— Внимание. Биологический материал. Высший уровень опасности.

Она сделала паузу, сглатывая сухой ком в горле, и перевела взгляд на вторую табличку, расположенную чуть ниже первой.

— Projekt Auferstehung. Charge sieben. Nicht ;ffnen ohne Sondergenehmigung der Abteilung Zw;lf. Проект Воскрешение. Партия семь. Не открывать без особого разрешения двенадцатого отдела.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была настолько плотной, что казалось, её можно потрогать руками. Только звук капающей где-то вдалеке воды нарушал это оцепенение.

— Чего еще за воскрешение, — переспросил Хрящ, подозрительно оглядывая ряды контейнеров. — Зомбаков, что ли, штамповали.

— Это биологическое оружие, — начала медленно отступать Юля, не сводя глаз с металла. — Скорее всего, это секретные разработки нацистов, которые наши вывезли после войны. Или трофеи, которые решили спрятать подальше от людских глаз.

— Так это ж наше теперь, трофейное, — осклабился Косой, обнажая зубы. — Наши у фрицев хабар отжали и в эту дыру засунули, чтоб никто не пронюхал. Наверняка тут какая-то химия забористая, от которой враги сразу ласты склеивают.

— Похоже, про это место просто забыли, — неуверенно кивнула Юля.

Хрящ, чье любопытство всегда перевешивало осторожность, подошел к одному из контейнеров вплотную. Он потрогал холодный металл, потом несколько раз постучал по нему костяшками пальцев, извлекая густой и плотный звук, свидетельствовавший о том, что внутри нет пустоты.

— Слышь, Кося, да тут всё давно в прах превратилось, — уверенно заявил он, поворачиваясь к напарнику. — Семьдесят лет в этой сырости, никакой микроб не выдюжит. Тут небось одни помои остались, да и те в труху рассыпались. Чему тут живому быть, когда кругом одна плесень да тухляк.

— Не смейте это трогать, — сорвалась на крик Юля, и её голос эхом заметался между бетонными колоннами. — Там написано про высший уровень опасности. Это значит, что внутри смерть в чистом виде, понимаете вы, дубины. Если это вырвется наружу, нам конец.

— Да ладно тебе, училка, не кипишуй и не порти масть, — отмахнулся Хрящ, и в его глазах вспыхнул злой огонек превосходства. — Тут всё давно сдохло, мамой клянусь.

Он резко развернулся и со всей силы пнул крайний контейнер, который стоял чуть наискосок, подпирая соседний ящик.

— Не делай так, — предупредил его Косой.

— Что не делать?

— Не трогай.

— Почему?

— Потому.

— Да ладно. Говорю тебе, там труха внутри. Сам подумай.

Он вновь ударил ногой в бок. Тяжелый и невероятно гулкий удар сотряс воздух, заставив Олега вздрогнуть. Контейнер, лишившийся устойчивости, медленно качнулся, словно огромный маятник, набрал амплитуду и с грохотом повалился на своего соседа.

Началась цепная реакция, которую уже невозможно было остановить. Металлические саркофаги падали один за другим, оглашая подвал страшным скрежетом и лязгом, который впивался в мозг. Вода взметнулась высокими черными волнами, обливая людей с ног до головы. Брызги летели в лица, смешиваясь с грязью и вековой пылью. Когда последний контейнер затих, эхо еще долго металось по углам, затихая и превращаясь в зловещий шепот.

— Слышь, ты чё сделал! Грохот такой, небось и в Москве слышали!

— Да всё нормально, Кося. Никто и ничего. Здесь же тайга.

Четыре контейнера лежали на боку в лужах черной жижи. Три из них выдержали удар, сохранив герметичность, но четвертый, ударившись о выступ бетонного пола, раскрылся. Тяжелая створка отлетела в сторону, лязгнув о стену, и из темного нутра, медленно и неотвратимо, как перестоявшее тесто из формы, вывалилось нечто.

Это оказалось человеческое тело. Оно было абсолютно голым и бледным до синевы, а кожа была натянута на выступающие ребра так плотно, что напоминала пергамент на скелете. У существа не было ни волос, ни ресниц, ни бровей. Только голая восковая плоть. Лицо выглядело плоской маской с глубоко запавшими глазницами и тонкими губами, которые слиплись в одну бескровную линию. Длинные желтоватые ногти на руках были загнуты внутрь, напоминая когти хищной птицы. Тело замерло в воде, выглядя как жуткий музейный экспонат, который подвергли глубокой химической консервации.

«Или ка к восковая фигура», — почему-то пришло сравнение в голову Олега.

В этот момент из второго треснувшего контейнера выскользнуло еще одно тело. Оно оказалось крупнее и массивнее первого, с широкими плечами и изуродованным лицом, на котором полностью отсутствовал нос. Юля в ужасе отпрянула назад, врезаясь спиной в мужа, который инстинктивно обхватил её за плечи, чувствуя, как его собственные руки бьет крупная дрожь.

Косой стоял неподвижно. Его фонарь дрожал в руке, выхватывая из тьмы то скрюченные пальцы мертвецов, то их белые торчащие ребра.

— Это еще что за мертвяки такие, — выдохнул Хрящ, и его голос утратил всякую уверенность, превратившись в испуганный шепот.

— Это подопытные, — прошептала Юля, прижимаясь к мужу. — Проект Воскрешение.

— Надо уходить, — сорвался голос Олега. — Сейчас же. Валим отсюда, пока не поздно.

Косой открыл рот, чтобы рявкнуть на фраера, но звук застрял у него в горле. В этот самый миг первый мертвец, который лежал ничком в воде, шевельнулся.

— Не может быть!

— Это чё за…

Сначала дернулись пальцы правой руки. Они двигались по очереди, словно по ним пробегал электрический ток. Затем рука судорожно согнулась в локте, разрывая тишину звуком рвущихся сухих сухожилий. Голова существа медленно поднялась из воды, лицо повернулось к людям, и глаза распахнулись.

В этих глазах не было зрачков, только сплошная молочно-белая пелена, напоминающая вареный яичный белок. Они смотрели в никуда, но в этом взгляде чувствовалось присутствие иной, чуждой и голодной воли.

Юля закричала. Крик метнулся по подвалу, отразился от стен, вернулся искажённым, нечеловеческим.

Мертвец поднялся одним слитным движением, игнорируя законы физики и человеческой анатомии, будто его подбросило вверх мощной пружиной. Вода стекала по его телу серыми струями, но кожа оставалась мертвенно-гладкой.

Второй урод последовал его примеру. Он перевалился через край контейнера и шлепнулся в жижу, издавая сухой и отчетливый звук щелкающих суставов, которые не двигались долгие десятилетия.

— Гаси их, Кося, гаси! — истошно заорал Хрящ, отступая к выходу.

Косой вскинул автомат. Палец судорожно нажал на спуск, и подвал взорвался невыносимым грохотом. В тесном пространстве звук очередей бил по ушам с силой кувалды, заставляя Олега и Юлю согнуться в три погибели. Вспышки дульного пламени выхватывали из темноты куски бледной плоти, от которой летели во все стороны сухие волокна, похожие на паклю или старую вату. Пули шили мертвеца насквозь, но он даже не замедлился. Он шел вперед, принимая в себя свинец с равнодушием манекена.

Когда патроны в магазине закончились, в наступившей звенящей тишине стало слышно только тяжелое дыхание Косого и хлюпанье воды под ногами приближающейся твари. Хрящ не стал ждать развязки. Зэк развернулся и бросился наутек. Тяжелые ботинки неистово колотили по воде, а топот стремительно удалялся в сторону лестницы.

— Стой, падла, куда ты! — взревел Косой, но было поздно.

Бледное существо совершило невероятный прыжок. Оно буквально взлетело в воздух и обрушилось на зэка, вминая его тело в бетонный пол, ломая ноги, выворачивая из плоти окровавленные кости. Олег увидел, как белые костлявые пальцы вонзились в плечи Косого, как голова монстра наклонилась, и тонкие губы разошлись, демонстрируя огромные желтые зубы. Косой закричал так, как не кричат люди. Этот звук был полон первобытного ужаса и агонии. Он оборвался булькающим хрипом, когда зубы мертвеца сомкнулись на его горле.

Олег схватил жену за руку, рванул вверх, поднимая из воды. Она вскочила, и в этот момент он увидел фонарь, тот, что упал рядом с Косым. Олег метнулся к нему, подхватил, чувствуя, как пальцы его скользят по мокрому корпусу, слыша, как в полуметре от него хрустит и чавкает, и стараясь не смотреть, не видеть, что происходит с Косым, чьи крики перешли в булькающие хрипы.

— Бежим, Юля, бежим! — закричал он, стараясь перекрыть шум борьбы и звуки, доносящиеся с пола.

Они рванули к выходу, но второй мертвец уже перерезал им путь. Он двигался дергаными, рваными толчками. Его голова была наклонена набок, а белые глаза фиксировали каждое движение живых. Олег перехватил фонарь за корпус, превращая его в импровизированную палицу, и нанес мощный удар в область шеи существа. Раздался треск, но монстр лишь качнулся, хватая Олега за предплечья. Сила в его руках оказалась невероятной. Кости мужчины жалобно хрустнули под напором мёртвых пальцев, а из горла вырвался крик боли.

Юля, увидев, что муж в беде, схватила обломок ржавой арматуры, торчащий из стены, и с диким криком вонзила его в грудь мертвеца. Острие вошло с трудом, застряв. Кровь отсутствовала. Это дало им только секунду форы. Существо на мгновение ослабило хватку, и они проскочили мимо.

— Не смотри! — крикнул Олег. — Бежим!

Они рванули к лестнице по широкому коридору, держась за руки, по которой только что спустились. Вода мешала. Она словно превратилась в густой кисель, который тянул их назад к контейнерам. Позади раздавались всплески и странное, механическое щелканье суставов. Третий мертвец, выбравшийся из дальнего ящика, уже склонился над зэком, который продолжал биться в конвульсиях, издавая булькающие звуки.

Добежав до лестницы, они начали карабкаться вверх. Юля, чьё дыхание превратилось в судорожные всхлипы, внезапно оступилась на скользкой бетонной ступеньке. Её нога поехала в сторону, и девушка тяжело рухнула, ударившись коленом о край пролёта. В ту же секунду из темноты внизу метнулась бледная рука. Пальцы, похожие на костяные крючья, сомкнулись на её лодыжке. Женщина закричала, чувствуя, как её с непреодолимой силой тянут обратно в холодную черноту подвала.

— Олег! Он меня держит!

Её голос сорвался на визг, когда она начала сползать вниз по ступеням.

— Помоги!

Олег развернулся, перехватывая фонарь поудобнее, тяжёлый, алюминиевый, с ребристым корпусом, единственное оружие, которое у него было. Свет метнулся по стенам, выхватил из темноты белое лицо, застывшее внизу, и руку, вцепившуюся в ногу Юли.

Он ударил. Со всей силы, целя в голову.

Фонарь встретился с черепом со звуком, который Олег никогда не забудет. Не хруст, не треск. Глухой, плотный удар, как о мешок с мокрым песком. Вибрация отдала в плечо, в позвоночник, чуть не вырвала фонарь из рук. Но мертвец даже не вздрогнул. Он только повернул голову, медленно, с сухим, ломким хрустом шейных позвонков, которые, казалось, не гнулись, а ломались.

Монстр посмотрел на Олега. Белые глаза без зрачков глядели в никуда, но Олег кожей чувствовал этот взгляд. Пустой. Голодный.

Из распахнутого рта твари вырвался звук. Не рык, не хрип, а сухой, шипящий выдох, как из прохудившихся кузнечных мехов. И вместе с этим выдохом на Олега дохнуло запахом, от которого желудок совершил судорожный рывок. Это был не трупный смрад, нет, и даже не сладковатая вонь разложения. Запах оказался чужим, химическим, резким. Так пахнет в лабораториях, где хранят реактивы, какую-нибудь смесь формалина, ацетона и ещё чего-то, едкого, нечеловеческого, въевшегося в эту плоть за десятилетия консервации.

Мужчина задержал дыхание и ударил снова. На этот раз он целил в висок. Фонарь соскользнул, содрал кусок кожи с черепа, и Олег увидел то, чего не должно было быть. Под серой, пергаментной кожей не оказалось ни крови, ни мышц. Только лишь сухая, пористая масса, похожая на старую губку или перепревший войлок, пропитанный той же химией. Запах только усилился, ударил в нос, защипал глаза.

— Отпусти её, мать твою! — заорал Олег.

Пальцы мертвеца на лодыжке Юли сжались сильнее. Олег услышал, как хрустнули кости её голеностопа под этой мёртвой хваткой. Юля закричала, тонко, пронзительно, по-звериному, и этот крик полоснул Олега по нервам острее любой боли.

Он размахнулся в третий раз, целя в лицо. Фонарь попал в переносицу, и она, к огромному удивлению мужчины, провалилась внутрь, оставив на лице чёрную рваную дыру, из которой не показалось ни капли жидкости. Только что-то склизкое и хлюпающее показалось внутри, и запах химии стал невыносимым, въедливым, заполняя всю лестничную клетку, вытесняя нормальный воздух.

Мертвец мотнул головой, но хватку не ослабил. Он снова открыл рот, и Олег увидел зубы, жёлтые, крупные, неестественно ровные, как у пластикового манекена. Челюсти щёлкнули в воздухе в сантиметре от Юлиной ноги.

— Да твою ж мать!

Олег понял, что бить по голове бесполезно. Эта тварь не чувствует боли. У неё нет ничего, что можно повредить.

Он размахнулся в четвёртый раз, перенося вес тела, и обрушил фонарь не на голову, а на кисть, сжимающую ногу жены. Раз. Металл встретился с костяшками, и пальцы, сухие, как ветки, хрустнули, но не разжались. Два. Олег ударил снова, целя в запястье. Кости под фонарём ломались с отвратительным, сухим треском. Три. Четвёртый удар пришёлся по тому месту, где кисть переходила в предплечье, и рука мертвеца наконец разжалась, отпуская лодыжку. Пальцы, сломанные, вывернутые в разные стороны, безвольно повисли, и только тогда Олег рванул Юлю на себя, выдергивая её на верхнюю площадку.

Резко крутанувшись, мужчина ударом подошвы треснул монстра прямо в рожу, в провалившийся нос, отправляя того обратно по ступеням в подвал. Кувыркаясь, существо достигло нижней площадки, сразу же поднимаясь на ноги, быстро, резко, будто ничего не произошло только что.

***

Хрящ несся по коридору. Ноги стучали по бетонному полу, эхо отдавалось в ушах громче собственного дыхания. Сердце бешено колотилось, мешая глотать воздух, который казался густым, пропитанным запахом плесени и сырости.

В голове пульсировала одна мысль, бежать, дальше, прочь от этого подвала, от тех тварей, что двигались с неестественной, пугающей плавностью.

Он не помнил, как выбрался из той комнаты, где Косой кричал, где рвались очереди, где пахло порохом и чем-то сладковато-тошнотворным, химическим. Память вырвала только обрывки, бледные лица без зрачков, хруст костей, собственная рука, сжимающая автомат, и потом, темнота коридора, поворот, еще поворот.

Он взбирался по лестнице, цепляясь за холодные, скользкие перила. Пальцы скользили по ржавчине, ногти срывались, но он не чувствовал боли. Только страх, дикий, всепоглощающий, заставляющий мышцы работать на пределе. Легкие горели, в висках стучало, а мир сузился до узкого коридора впереди, до следующего шага, до следующего поворота.

Он вылетел на первый этаж, споткнулся о порог, едва не упал, но удержался, оттолкнулся и побежал дальше, уже не разбирая дороги.

Здание казалось лабиринтом, хотя когда они шли, так и не скажешь. Коридоры петляли, двери зияли черными провалами. Из некоторых доносился шорох, тихий, едва уловимый, от которого по спине пробегали мурашки.

«Нет, просто кажется. Просто кажется».

Хрящ свернул налево, потом направо. Инстинкт гнал его вперед, прочь от подвала, прочь от смерти. Он не думал о направлении, не искал выхода, а просто бежал, повинуясь животному желанию выжить.

И вдруг коридор закончился. Глухая стена, покрытая темными разводами плесени. Тупик. Хрящ замер. Его грудь часто вздымалась, а воздух вырывался с хрипом. Он огляделся. В голове прояснилось на мгновение. Он не туда свернул. Он в ловушке.

«Проклятие!»

Паника, холодная и липкая, сжала горло. Он развернулся, но в этот момент из бокового проема, который он не заметил в бегстве, донесся шорох. Тихий, шелестящий, как будто что-то скользило по полу.

«Неужели погоня», — покрылся липким потом страха зэк.

Хрящ не стал разбираться. Он рванул в ближайшую открытую дверь, в комнату, надеясь спрятаться, переждать.

Нога в ботинке зацепилась за что-то твердое, торчащее из пола. Камень, обломок кирпича, неважно. Хрящ полетел вперед. Руки инстинктивно вытянулись, но не успели смягчить падение. Лицо ударилось во что-то мягкое, шевелящееся. Тут же щёку обожгло болью.

Он приподнял голову, и мир перевернулся. Из недр вырвался дикий вопль ужаса.

Под ним, на полу, поросшем мхом и тонкой травой, клубком извивались змеи. Гадюки. Серые с темными зигзагами вдоль спины. Их тела переплетались, скользили друг по другу. Головы поднимались, язычки мелькали, пробуя воздух. Комната была небольшой, стены покрыты зеленой плесенью, в углу пробивалась тонкая березка, ее листья тянулись к свету из разбитого окна. Здесь, в этом забытом углу, проходила змеиная свадьба, и теперь пол шевелился, дышал, жил своей тихой, чуждой жизнью.

Хрящ заорал вновь. Звук вырвался из горла совершенно нечеловеческий, полный первобытного ужаса. Он оттолкнулся руками, чувствуя под ладонями холодные, скользкие тела, и вскочил на ноги, отпрыгивая назад. Змеи рассыпались в стороны. Некоторые шипели, поднимая головы. Другие бросились в атаку, разъярённые.

И в этот миг Хрящ обернулся, даже не замечая укусы. Собственно, какая теперь разница. Гадюки являлись лишь малым злом перед тем, что надвигалось.

В дверном проеме стояло Оно. Высокое, бледное, с неестественно длинными конечностями. Лицо, если это можно было назвать лицом, было плоским, с тонкой щелью рта и глубокими впадинами глаз. Кожа натянулась на костях, как пергамент, и сквозь нее проступали темные жилы. Существо не двигалось.

Хрящ не думал. Инстинкт, выкованный годами выживания, сработал сам. Он вскинул автомат. Палец нашел спуск, и комната взорвалась грохотом выстрелов. Вспышки дульного пламени выхватывали из полумрака бледную фигуру. Пули ударяли в грудь, в живот, в голову, отбрасывая клочья плоти. Тело дергалось от попаданий, но не падало, не замедлялось.

Монстр двинулся вперед. Быстро, слишком быстро для того, что должно быть мертвым. Его шаги не издавали звука.

— Сдохни!

Хрящ стрелял, пока магазин не опустел. Щелчок затвора прозвучал как приговор. Он отбросил автомат, попятился, спиной наткнулся на холодную стену.

Руки существа, длинные, мускулистые, с пальцами, похожими на когти, вцепились в Хряща. Пальцы пробили кожу и мышцы. Они достигли костей с ужасающей легкостью. Хрящ закричал снова, но звук оборвался влажным хрипом, когда монстр дёрнул. Боль была ослепительной, всепоглощающей. Мир сузился до разрывающейся груди, до крови, которая брызнула на стены, на мох, на змей, что в ужасе расползались по углам.

Существо отбросило обмякшее тело в сторону. Тупой удар о пол, тишина, нарушаемая только шипением змей. Монстр опустил голову. Его лицо с неподвижными глазами повернулось к полу. Одна из гадюк, рассерженная, испуганная, подняла голову и вцепилась в щиколотку существа. Её ядовитые клыки пробили бледную кожу.

Никакой реакции. Ни дрожи, ни звука. Только медленное, почти задумчивое движение. Монстр поднял ногу, и его ступня, тяжелая, неестественно бледная, опустилась на змею. Раздался тихий, влажный хруст. Затем следующая. И еще. Существо давило змей одну за другой, методично, без спешки, без эмоций. Его задача была проста. Уничтожить все живое. В этой комнате, в этом здании, в этом мире.

***

— Вставай, Юля, вставай! — кричал он ей прямо в лицо, не заботясь о том, насколько громко это звучит.

Он толкнул её в спину, заставляя бежать по тёмному коридору первого этажа. Паника ослепляла их. Они пронеслись мимо комнаты с сейфом и, вместо того чтобы свернуть к выходу, нырнули в боковой проход. Спустя несколько секунд оба упёрлись в глухую стену. Это был тупик, тесный мешок с заколоченным окном, где пахло плесенью.

— Назад, мы не туда свернули!

Олег развернул жену, и они бросились обратно.

— Давай вон туда!

Выскочив в основной коридор, Юля резко остановилась и закричала, прикрывая рот ладонями. Из дверного проёма, ведущего в подвал, один за другим выбирались мертвецы. Их было уже двое. Они двигались слаженно, перекрывая путь к главному входу. Олег огляделся в поисках оружия и заметил ржавую трубу, которая подпирала прогнившую дверную раму. Он вырвал её с мясом.

— Давай, иди сюда, урод!

— Олег!

— Назад! Юля! Назад!

Первый монстр приближался, слегка пригнувшись. Самое страшное было то, что они не издавали никаких звуков, и то, что их лица казались восковыми, неподвижными. С обычным зомби всё понятно, а вот тут, к сожалению, нет.

Когда существо приблизилось на достаточное расстояние, мужчина обрушил на голову ближайшего преследователя трубу. Удар был сильным, но старый металл,

изъеденный коррозией, просто рассыпался в его руках, превратившись в облако рыжей пыли. Тем не менее, импульса хватило, чтобы отбросить мертвеца назад, и тот повалился на второго, создав короткую заминку.

— Окно! — скомандовал Олег, указывая на проём в конце коридора. — Прыгай в окно!

Он подбежал к подоконнику, лихорадочно оглядываясь через плечо. Существа уже поднялись и теперь быстро, неуклонно сокращали дистанцию. Олег помог Юле перелезть через раму, практически вытолкнув её наружу, на свежий воздух. Сам он вывалился следом, больно ударившись плечом о землю, но тут же вскочил на ноги.

Они бежали через высокую, жёсткую траву в сторону ангара, который казался единственным надёжным укрытием на этой проклятой территории.

— Не останавливайся! Беги!

Мужчина оглянулся и увидел, как монстры с лёгкостью перебираются через оконный проём, оказываясь снаружи. Они совсем не походили на тех мертвецов, которых показывали в фильмах. Те были медленные, тупые, а эти быстрые и сильные.

— Давай! Живее!

Юля первой добежала до металлической лестницы, ведущей на второй ярус, и начала быстро подниматься, перебирая руками по ржавым перекладинам. Олег следовал за ней, чувствуя, как лёгкие горят от недостатка кислорода.

«Всё. Почти всё».

Когда до верхней площадки оставалось всего три ступени, мужчина почувствовал резкий рывок. Кто-то мёртвой хваткой вцепился в пояс его джинсов и потянул вниз. Мужчина в ужасе закричал. Его ноги соскользнули с перекладины, и он повис на руках, чувствуя, как тяжесть внизу тянет его в пропасть. Он отчаянно дёргал ногами, пытаясь попасть каблуком по лицу того, кто его держал.

— Олег! Хватайся за руку!

Юля легла на край площадки, протягивая ему ладонь.

— Давай!

— Я… — Давай, чёрт возьми!

Она тянула его изо всех сил. Лицо её покраснело от напряжения, а на лбу вздулись вены. Однако веса взрослого мужчины и вцепившегося в него мертвеца было слишком много для неё.

— Чёрт! Не получается! Пни… Лестница, которая десятилетиями гнила под дождями, внезапно издала пронзительный, жалобный скрип. Раздался резкий треск лопающегося металла. Нижнее крепление обрушилось. Конструкция резко наклонилась, смахивая мертвеца вниз как назойливое насекомое. Олег едва успел перехватить пальцами край второго яруса, когда лестница окончательно оторвалась и с грохотом рухнула на бетон. Он остался висеть, подтягиваясь на дрожащих руках, дрыгая ногами, в то время как в ангар, привлечённый шумом, уже входил второй мертвец, задрав голову и глядя на него своими молочно-белыми глазами.

Они выбрались на галерею, второй ярус. Вдоль стены, ряды бочек. Ржавые, покосившиеся, некоторые лежали на боку. Десятки бочек. Олег не считал.

Мертвецы находились в ангаре. Олег видел их сверху, два белых тела, босых, двигающихся по бетонному полу. Оба подошли к лестнице. Первый протянул руку, коснулся трубы. Пальцы сомкнулись на металле.

— Они…

— Нет, не смогут, – успокоил он жену. – Не залезут.

Мужчина отступил от края. Сел на решётчатый пол. Юля опустилась рядом. Оба тяжело дышали, и воздух с хрипом входил и выходил из лёгких, и пот стекал по лицу, по шее, пропитывая одежду.

— Они не могут забраться, — с облегчением выдохнул Олег. — Стена гладкая. Без лестницы не поднимутся.

Супруга не ответила. Она смотрела вниз, сквозь решётку, на белые фигуры, и её трясло, мелко, непрерывно, как в ознобе.

Монстры внизу, тем временем принялись ходить, выискивая пути к жертвам. Один из них вновь оглядел упавшую лестницу, а другой, взяв ящик, поставил его, придвинув на несколько метров. Потом взял другой и взгромоздил сверху. Встал на них, но тут же рухнул, так как ящики оказались трухлявыми.

— А они не такие уж и тупые.

— Лучше уж были бы тупыми, — проговорила жена.

Оба существа какое-то время изучали пространство ангара, но путей подняться не нашли. Поэтому они замерли, подняв лысые головы, застыв статуями. Признаться, это оказалось жутким зрелищем.

Мужчина заставил себя подняться. Ноги подкашивались, колени тряслись, но он встал, подошёл к ближайшей бочке. Заглянул.

— Олежка. Что нам делать?

Жидкость. Тёмная, маслянистая, с радужной плёнкой на поверхности. Запах ударил в нос, довольно едкий, химический, с нотой чего-то знакомого. Бензин? Нет, не совсем. Растворитель? Олег наклонился ближе. Кожу на лице защипало от испарений.

Горючее. Какое-то старое горючее, хранившееся здесь десятилетиями. Может даже это было спецтопливо. Возможно, компоненты для ракетных двигателей или высокооктановое авиационное горючее, которое хранилось тут десятилетиями, становясь лишь более нестабильным.

Мужчина выпрямился, посмотрел на ряды бочек, потом вниз, на мертвецов, потом на жену. Мысли работали лихорадочно.

— Юля, — произнёс он. — Я могу их сжечь.

Супруга подняла на него глаза.

— Что?

— В бочках горючее. Если поджечь, рванёт. Или загорится. Они стоят прямо внизу.

Юля смотрела на него. Потом перевела взгляд на бочки, потом вниз, потом снова на него.

— А мы? — спросила она. — Мы тоже сгорим.

— Нет. Видишь, там.

Он показал рукой в сторону.

— в стене ангара дыра. Обшивка прогнила. Если бежать по галерее до конца, можно выпрыгнуть наружу.

— Это метра четыре высоты, Олег.

— Трава внизу. Мягко будет.

— Мягко не будет.

— Юля.

Она закрыла глаза. Открыла. Посмотрела вниз. Мертвецы стояли неподвижно. Ждали. С терпением, которое не имело ничего общего с человеческим, потому что человеческое терпение знает пределы, а у этих тел пределов не существовало.

— Если не сработает? — спросила Юля.

— Тогда мы останемся здесь и будем ждать, пока они не найдут способ подняться. Или пока мы не умрём от жажды. Нас здесь никто и никогда не найдёт.

— А если взорвётся слишком быстро?

— Я сделаю фитиль. Из футболки. Один конец в бочку, другой подожгу. У нас будет время.

— Сколько?

Олег помолчал.

— Не знаю. Минута. Может, две.

— Минута.

— Юля, у нас нет выбора.

Она молчала. Потом кивнула. Один раз, коротко.

Олег стянул через голову футболку. Тёмно-зелёная, хлопковая, купленная в «Спортмастере» перед поездкой. Он скрутил её в жгут, потом разорвал вдоль, получив длинную полосу ткани. Один конец опустил в бочку, утопив в жидкости. Ткань мгновенно потемнела, пропитавшись горючим. Другой конец вытянул наружу, свесив с бочки.

Спички. У него не осталось спичек. Хрящ забрал. Олег замер. Руки повисли.

— Юля, — произнёс он. — У тебя есть зажигалка?

— У меня не осталось ничего, Олег. Всё забрали.

Он стоял, глядя на свисающий конец тряпки, мокрый от горючего, и чувствовал, как в груди растёт что-то тяжёлое, холодное.

Потом Юля полезла в рюкзак. Руки её двигались механически, без надежды, просто по инерции. Она вытащила фотоаппарат. Термос, пустой. Носки, запасные. Пакетик с чаем. И вдруг замерла.

— Олег.

Она достала из бокового кармашка рюкзака маленький прозрачный пакет. Внутри, три спички и обрывок тёрки от спичечного коробка. Юлин НЗ. Она всегда носила с собой запас, привычка ещё с первого похода, когда они промокли под дождём и не смогли развести костёр.

Мужчина взял пакет. Руки тряслись. Он достал спичку, поднёс к тёрке. Пальцы скользили, и он сжал зубы, сконцентрировался, и чиркнул.

Спичка вспыхнула. Он поднёс огонёк к сухому концу тряпки. Ткань, пропитанная парами горючего, занялась мгновенно. Огонь побежал по жгуту, яркий, голубоватый, стремительный.

— Бежим!

Олег схватил Юлю за руку, и они побежали по галерее. Решётчатый пол гремел под ногами, ржавые перила вибрировали. Мертвецы внизу пришли в движение, двигались за ними, следуя белыми тенями вдоль стены.

Дыра в обшивке ангара. Рваные края ржавого металла. За ними, зелень, трава, дневной свет. Олег добежал первым, выглянул. Высота, метра четыре. Внизу, густая трава, поросль кустарника.

— Прыгай!

Юля перелезла через край, повисла на руках и прыгнула. Олег видел, как она упала в траву, перекатилась, вскочила.

— Олег, давай!

Он перемахнул через край. Земля ударила в ноги, как молотом. Левая стопа подвернулась, лодыжка хрустнула, и боль прострелила ногу от пятки до бедра, ослепительная, белая, лишающая дыхания. Олег упал на бок, скрючился, зажав больное место руками.

— Олег! — оказалась рядом жена, рванула его за плечо. — Вставай! Вставай!

Он встал, пошатнувшись. Наступил на левую ногу, и мир качнулся, поплыл, закрутился. Боль. Но он стоял. Юля подставила плечо, он навалился, и они побежали. Он ковылял, опираясь на жену, и каждый шаг левой ногой отдавался в голове тупым ударом.

Десять метров. Двадцать. Тридцать.

Они доковыляли до края прогалины, до первых елей, когда за спиной ударило. Не взрыв. Сначала хлопок, глухой, утробный, как будто великан кашлянул. Потом секунда тишины. А потом рвануло по-настоящему.

Ударная волна швырнула их вперёд. Олег почувствовал, как его отрывает от земли, как тело летит, невесомое, беспомощное, и потом удар о землю, и хвоя в лицо, и горячий воздух, обжигающий затылок, и грохот, грохот, грохот.

Он лежал лицом в хвое и мхе. В ушах звенело. Он поднял голову, повернулся. Юля лежала в двух метрах от него, скрючившись, прижав руки к голове. Она шевелилась. Живая.

Мужчина перевернулся на спину и посмотрел туда, откуда они пришли.

«Ничего себе!» — подумалось ему.

Ангар горел. Не просто горел, полыхал, от земли до неба, яростным, ревущим пламенем, и чёрный дым, жирный, маслянистый, густой, поднимался вертикальным столбом в безоблачное небо. Огонь пожирал ржавый металл, и конструкция оседала, складывалась, как карточный домик, и горящие обломки разлетались по прогалине, поджигая траву, кусты, мусор.

И здание. Огонь перекинулся на здание. Искры, раскалённые куски обшивки, полетели на кирпичную стену, на сухой мох, на лишайник, и стена занялась, сначала робко, потом жаднее, увереннее. Пламя лизнуло оконные проёмы, нырнуло внутрь, и через минуту из окон первого этажа повалил густой серый дым, а потом вырвались языки огня.

«Подвал. Контейнеры. Тела».

Всё горело.

«И славо богу».

Олег лежал и смотрел, и рядом лежала Юля, и они молчали, потому что слов не осталось. Только огонь, только дым, только звон в ушах и боль в лодыжке, тупая, пульсирующая, почти утешительная в своей реальности.

Юля повернула голову, посмотрела на него. Лицо в грязи, в хвое, ссадина на щеке. Глаза, большие, серые, живые.

— Олег, — прошептала она.

— Я здесь.

— Нога?

— Сломана. Или вывих. Не знаю.

Она подползла к нему, положила голову ему на грудь. Он обнял её. Они лежали и смотрели, как горит то, чему полагалось оставаться скрытым навсегда.

***

Прошло время. Олег не знал сколько. Может, полчаса. Может, час. Огонь продолжал пожирать остатки ангара и здания, но интенсивность спала. Основное горючее выгорело, и теперь пламя доедало кирпич, штукатурку, обломки мебели в подвале. Чёрный столб дыма, жирный и тяжёлый, по-прежнему поднимался к небу, и Олег подумал, что его, наверное, видно за десятки километров.

Юля сидела рядом, обхватив колени. Она перестала дрожать, и лицо её обрело цвет, бледный, но живой. Она смотрела на огонь неподвижным, остекленевшим взглядом.

Олег потрогал лодыжку. Распухла. Ботинок давил, и он ослабил шнуровку. Наступить на ногу удавалось, хоть и через боль. Значит, скорее вывих, чем перелом. Или трещина. Без рентгена не определить.

Он думал о Хряще. О коренастом человеке со шрамом через бровь, который бросил своего напарника и убежал в темноту подвального коридора. Выбрался ли он наружу? Скорее всего, да. Подвальная лестница вела наверх, и мертвецы в тот момент занимались Косым. У Хряща хватало времени подняться и уйти. И сейчас он где-то в тайге. С автоматом. Один.

«А может, и нет».

— Олег, — произнесла Юля, не отрывая взгляда от огня.

— Да.

— Что это такое? То, что мы видели.

Он помолчал.

— Не знаю.

— Проект «Воскрешение». Немцы делали мёртвых солдат? Которые не умирают?

— Юля, я автослесарь.

— А я учитель немецкого. И я прочитала то, что прочитала. Биологический материал. Высший уровень опасности. Не открывать.

— Мы и не открывали. Это тот дебил пнул контейнер.

Супруга прижала ладонь ко лбу, закрыла глаза.

— Они ели его, Олег. Того, второго. Они его ели.

— Не думай об этом.

— Я не могу не думать. Я это видела. Я слышала, как он кричал.

— Юля. Послушай меня. Мы живы. Мы выбрались. Эти монстры сгорели. Нам нужно выбраться отсюда, и всё.

Она открыла глаза, посмотрела на него. Потом кивнула.

— Ты сможешь идти?

— Попробую.

Олег поднялся, опираясь на Юлю. Встал на обе ноги. Левая лодыжка протестовала тупой, ноющей болью, но держала.

И тогда он услышал звук. Далёкий, едва различимый за потрескиванием огня и звоном в ушах. Механический, ритмичный. Мужчина поднял голову.

Вертолёт. Тёмная точка на фоне неба, приближавшаяся с юго-востока. Олег видел, как она росла, обретала форму. Фюзеляж, винт, хвостовая балка. Военный. Камуфляжная раскраска. Он шёл низко, над самыми верхушками деревьев, и рокот его двигателей нарастал, заполняя собой весь мир.

Пилот увидел дым. Олег понял это по тому, как вертолёт изменил курс, довернул, пошёл прямо на столб чёрного дыма. Видимо, искали беглых зэков. Прочёсывали тайгу. И увидели пожар там, где никакого пожара не должно существовать.

Вертолёт завис над прогалиной, примериваясь. Трава легла под напором винта, пыль и пепел полетели в стороны. Олег прижал Юлю к себе, закрывая от ветра. Машина села в тридцати метрах от них, на относительно ровный участок бетонной площадки, и винт начал замедляться.

Из открывшейся двери выпрыгнули двое в камуфляже, с автоматами. За ними, человек в лётном комбинезоне.

— Сюда! — заорал Олег, и собственный голос показался ему чужим, хриплым, сорванным. — Мы здесь!

Военные подбежали. Один из них, молодой, с напряжённым лицом, направил ствол на Олега, но второй, старше, с седыми висками, положил ему руку на плечо и опустил оружие.

— Кто такие? — спросил старший.

— Туристы, — произнёс Олег. — Нас взяли в заложники. Двое беглых. Зэки.

Военные переглянулись.

— Где они?

— Один мёртв, — кивнул на горящие руины Олег. — Второй может ушёл в тайгу. Минут сорок назад. Может, час. Не знаю.

Старший достал рацию, отошёл, заговорил быстро, отрывисто. Молодой опустился на корточки рядом с Олегом и Юлей.

— Ранены?

— Нога, — ответил Олег. — Вывих или перелом. И ссадины.

— Сейчас, — вернулся к вертолёту молодой, принеся аптечку.

Юля сидела молча. Олег держал её за руку. Он смотрел на догорающее здание и думал о контейнерах, о табличках с готическим шрифтом, о проекте с названием «Воскрешение», о белых телах с молочными глазами, и о том, сколько ещё таких объектов спрятано в бескрайней тайге, заброшенных, забытых, ждущих.

Огонь разобрался со зданием. Крыша обрушилась внутрь, подняв столб искр и пепла. Кирпичные стены ещё стояли, но уже пустые, выжженные, как черепная коробка.

Подвал горел. Контейнеры горели. Тела горели. Всё горело. И это было хорошо. Чертовски хорошо.

***

Хряща так и не нашли. Три дня вертолёты прочёсывали тайгу, прожекторы шарили по ельникам и буреломам, собаки рыскали по следу, но след отсутствовал. Да его и не могло быть, так как оба зэка сгорели в здании.

Следователь, приезжавший в больницу в Усть-Илимске, записал показания Олега и Юли. Про зэков, про захват, про заброшенный объект. Про контейнеры Олег рассказал, подбирая слова, и видел, как у следователя, немолодого мужчины, поднялись брови, и как он долго смотрел в свой блокнот, прежде чем задать следующий вопрос.

Олег не знал, поверили ему или нет. Не знал, отправили ли кого-то на руины, чтобы проверить. Не знал, нашли ли останки Косого, или контейнеры, или таблички с немецким текстом. Ему не сказали. Ему вообще мало что сказали. Спросили, записали, пожелали выздоровления, ушли.

Правда, через несколько дней все-таки появился некий человек в штатском, который не представился. Он выслушал историю, что-то записал, а потом посоветовал не болтать лишнего. Никаких расписок, ничего. Супруги всё поняли.

Юля сидела на соседней кровати, в чистой больничной пижаме, с заклеенной пластырем щекой, и листала журнал, не читая. Олег смотрел на неё, на её профиль в казённом свете палаты, на тени под глазами, на руки, лежащие на коленях, на пальцы, которые чуть заметно подрагивали.

Она обернулась, поймала его взгляд.

— Олег.

— Да.

— На следующее лето мы едем в Турцию.

Он посмотрел на неё долго. Потом усмехнулся. Потом засмеялся. Супруга не засмеялась, но уголок её рта дрогнул и приподнялся, и этого оказалось достаточно.

За окном больницы садилось солнце, и его лучи лежали на полу палаты длинными жёлтыми полосами, тёплыми, спокойными, обыкновенными.

***

Спустя сутки тайга ещё курилась. Столб дыма поредел, но не исчез, и с высоты его было видно отчётливо. Серый палец, указывающий в небо посреди бескрайнего зелёного ковра. Два вертолёта Ми-8 шли строем, держась на расстоянии трёхсот метров друг от друга, и рокот их двигателей прокатывался над верхушками елей тяжёлой басовитой волной. В чреве ведущей машины, на откидных лавках вдоль бортов, сидели двенадцать человек в полной боевой экипировке. Бойцы спецподразделения, собранные по тревоге из расположения в Красноярске менее восьми часов назад. Рядом с ними, двое в штатском, хотя штатское на них смотрелось так же естественно, как седло на корове. Выправка, стрижки, взгляды, всё выдавало людей из ведомства.

Полковник Дроздов сидел у иллюминатора, чуть наклонив крупную седую голову, и смотрел на тайгу, которая проплывала внизу однообразным зелёным потоком. Лицо у него было тяжёлое, с глубокими складками и крупным подбородком, покрытым синеватой щетиной. Глаза запали, и под ними залегли тёмные полукружья, потому что полковник не спал уже больше тридцати часов, с того самого момента, когда на его стол легла шифрограмма из Усть-Илимска. Обычная, рутинная, одна из сотен, которые проходили через его отдел ежедневно.

Двое туристов, захваченных беглыми заключёнными. Обнаружены военным вертолётом. Освобождены. Состояние удовлетворительное. Но в тексте шифрограммы мелькнуло нечто, что заставило Дроздова отложить кружку с остывшим кофе и перечитать документ трижды.

Заброшенный военный объект. Контейнеры с маркировкой на немецком языке. Надписи, содержащие слова «биологический материал» и «проект Воскрешение». Само по себе упоминание немецкой маркировки ничего бы не значило. Мало ли трофейного барахла осталось рассовано по складам и базам от Калининграда до Владивостока. Но два слова зацепились за что-то глубоко внутри, за осколок памяти, который Дроздов не мог ухватить целиком, но который не давал покоя, как заноза под ногтем.

Он откинулся в кресле, закрыл глаза и начал вспоминать. Это было давно. Начало двухтысячных, может, две тысячи третий или четвёртый год. Дроздов тогда ещё ходил в майорах и служил в аналитическом управлении. Старик Щербаков, его тогдашний начальник, грузный, лысый, с вечно красным лицом и привычкой стучать карандашом по столу, однажды задержал его после совещания. Они остались вдвоём в кабинете, и Щербаков, понизив голос до почти неслышного бормотания, рассказал ему историю, которую сам слышал от своего предшественника. Про то, что после войны на территории Советского Союза было создано несколько десятков закрытых хранилищ для трофейных немецких разработок. Большинство из них со временем расформировали, материалы передали в институты или уничтожили. Но некоторые, по словам Щербакова, просто потерялись в бюрократическом хаосе пятидесятых.

«Есть вещи, которые государство прячет не от врагов, а от самого себя, — сказал тогда начальник, постукивая карандашом по краю пепельницы. — И бывает, что прячет так хорошо, что потом само найти не может».

Дроздов спросил тогда, что именно хранилось на этих объектах. Щербаков смотрел на него долго, оценивающе, а потом махнул рукой и сказал, что точно не знает, но слышал про биологические программы, про какие-то эксперименты с живыми тканями, и что название одной из этих программ звучало на немецком как «Auferstehung». Воскрешение. Щербаков произнёс это слово с отвращением, как произносят названия болезней, и больше к этой теме не возвращался. Через полгода он вышел на пенсию, а ещё через год умер от инфаркта, унеся с собой всё, что знал и чего не рассказал.

Полковник тогда не придал этому разговору особого значения. Мало ли баек ходит по коридорам ведомства. Он сам слышал десятки подобных историй про тайные лаборатории, спрятанные архивы, засекреченные эксперименты. Большинство из них оказывались пустышками, раздутыми пересказами давно списанных проектов. Но название застряло в памяти. «Auferstehung». И когда двадцать лет спустя это же слово всплыло в рутинной шифрограмме из Усть-Илимска, Дроздов почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок, тот самый, который опытный оперативник учится распознавать как сигнал, что дело серьёзное.

Он поднялся из-за стола, прошёл по коридору управления, спустился на два этажа вниз, туда, где за бронированными дверями располагался архив, доступ к которому имели девять человек во всём ведомстве. Дроздов был одним из девяти. Он знал примерно, что искать, и знал примерно, где искать, потому что Щербаков в том давнем разговоре обмолвился про серию «Трофей», под которой проходили все операции по вывозу немецких разработок в сорок пятом, сорок шестом годах.

Четыре часа он провёл среди стеллажей, листая пожелтевшие папки с грифами, давно утратившими юридическую силу, но не утратившими способности вызывать озноб. Пыль стояла в воздухе, тяжёлая, неподвижная, и от неё першило в горле. Лампы дневного света гудели над головой, и в их мертвенном свете страницы казались ещё более ветхими, ещё более древними, чем были на самом деле. И он нашёл.

Сейчас копия этой папки лежала у него на коленях, в жёстком кожаном портфеле, застёгнутом на два замка. Тонкая, с картонной обложкой болотного цвета, на которой карандашом было выведено: «Операция «Трофей». Объект 31-Д. Совершенно секретно».

Капитан Тимур Латыпов, его помощник, сидел напротив, сжимая в руках планшет с топографической картой района. Молодой, подтянутый, с острым, внимательным лицом и короткими чёрными волосами. Он работал с Дроздовым третий год и научился читать настроение полковника по мельчайшим признакам. По тому, как тот поджимает губы, как потирает переносицу, как барабанит пальцами по твёрдой поверхности. Сейчас Дроздов не делал ничего из перечисленного. Он просто смотрел в иллюминатор, и именно это неподвижное, сосредоточенное молчание беспокоило Латыпова больше всего.

— Товарищ полковник, — наклонился к нему Латыпов, перекрикивая гул двигателей. — До точки четырнадцать минут. Площадка для посадки подготовлена. Периметр обозначен.

Дроздов кивнул, не оборачиваясь. Потом всё же повернул голову, посмотрел на помощника, и в его глазах Латыпов увидел нечто, чего раньше не замечал. Не страх. Полковник Дроздов не боялся ничего, что капитан мог себе представить. Скорее тревога. Глубокая, осознанная тревога человека, который знает больше, чем ему хотелось бы.

— Садись ближе, — произнёс Дроздов, указывая на место рядом. — Расскажу тебе кое-что, прежде чем мы туда сядем. Чтобы ты понимал, с чем мы имеем дело.

Латыпов пересел. Дроздов расстегнул портфель, вытащил папку, положил на колени. Раскрывать не стал, а заговорил по памяти, сцепив пальцы, глядя в пол вертолёта.

— В сорок пятом, после капитуляции Германии, союзники по антигитлеровской коалиции начали масштабную операцию по вывозу немецких научных разработок. Американцы забрали ракетчиков, фон Брауна и его людей. Это всем известно. Но были и другие программы, о которых не знает почти никто. Третий рейх вёл десятки секретных проектов в области, которую сегодня мы бы назвали биоинженерией, хотя тогда такого термина ещё не существовало. Один из этих проектов назывался «Auferstehung». По-немецки это означает «Воскрешение».

Латыпов слушал молча, не перебивая.

Он хотел задать вопрос, но сдержался. Помощник видел, что полковник говорит не для обсуждения, а для того, чтобы подготовить его к тому, что ждёт внизу, за стенами этих догорающих руин. Лицо Дроздова в полумраке вертолётного чрева казалось застывшим, и только глаза двигались, перебегая от одной точки к другой, как будто он видел перед собой не борт машины, а те самые архивные документы, прочитанные ночью.

— Ты когда-нибудь слышал про проект «Аненербе»? — спросил вдруг начальник, повернув к нему голову.

— В общих чертах, товарищ полковник. Институт при СС. Оккультные исследования, поиск арийских корней, экспедиции в Тибет. Шарлатанство, по большей части.

— По большей части, да. Но не целиком. Среди всей этой мистической мишуры, среди рунических камней и тибетских свитков, были направления вполне научные. И вполне смертоносные.

Полковник помолчал несколько секунд, после чего продолжил:

— Проект курировало подразделение «Аненербе», институт наследия предков при СС. Руководил им некий доктор Генрих Ульрих, биохимик из Мюнхенского университета. До войны он занимался вполне легитимными исследованиями в области регенерации тканей, публиковал статьи, выступал на конференциях. Но в сорок первом его забрали в «Аненербе», и с этого момента его имя исчезло из всех открытых источников.

— И что, советская разведка знала о нём?

— Знала. Ульриха пытались найти после капитуляции. Американцы тоже его искали, кстати. Но он исчез. Предположительно, погиб при бомбардировке Дрездена в феврале сорок пятого, хотя тело так и не нашли. Зато нашли его лабораторию. Точнее, то, что от неё осталось. Подземный комплекс в Тюрингии, в горном массиве Гарц. Три яруса, вырубленных в скале. Когда наши туда вошли, большая часть оборудования была уничтожена. Немцы взорвали входы, залили коридоры бетоном. Но один ярус уцелел. Нижний. И там стояли контейнеры.

Дроздов произнёс последнее слово с особым нажимом, и Латыпов понял, что именно эти контейнеры сейчас ждут их внизу, в подвале горящего здания посреди сибирской тайги.

— Те самые?

— Те самые. Или такие же. Их вывезли. Несколько десятков единиц. Часть отправили в Москву, в закрытые институты. Часть распределили по хранилищам на территории Союза. Объект 31-Д, судя по документам, принял четырнадцать контейнеров серии AF в сорок седьмом году.

Дроздов вновь помолчал, потёр переносицу.

— То, чем Ульрих занимался в рамках проекта «Воскрешение», до конца неясно до сих пор. Документация, которую удалось захватить, была неполной. Многое уничтожили сами немцы при отступлении. Но из того, что осталось, вырисовывается следующее. Ульрих работал над созданием биологических объектов, способных функционировать после прекращения нормальных жизненных процессов. Проще говоря, он пытался создать организмы, которые продолжают двигаться, реагировать, действовать после того, что мы называем клинической смертью.

Латыпов почувствовал, как волоски на предплечьях встали дыбом, хотя в вертолёте было душно и жарко. Он потёр руку, пытаясь унять это ощущение, и задал вопрос, который не мог не задать.

— Товарищ полковник, а в документах сказано, как именно он этого добивался? Какая технология?

Дроздов покачал головой.

— Документация обрывочная. Многое зашифровано, причём не стандартными шифрами Вермахта, а чем-то своим, что до сих пор не расшифровали полностью. Но кое-что понятно. Ульрих работал с особым видом консервирующего состава, химической среды, в которой человеческое тело могло сохраняться неопределённо долго. Не как мумия, не как замороженный труп, а в некоем промежуточном состоянии. Клетки не живые, но и не мёртвые. Метаболизм остановлен, но способен возобновиться при определённых условиях.

— При каких условиях?

— Контакт с воздухом. Обычным воздухом. Кислород запускает в этих тканях какую-то цепную реакцию. Как если бы ты снял крышку с кастрюли, где варево стояло семьдесят лет, и оно вдруг закипело.

Капитан представил это. Представил тёмный подвал, контейнер, откинутую крышку, и нечто внутри, что начинает шевелиться, просыпаясь от химического сна длиной в человеческую жизнь. По спине мгновенно прошла волна мурашек, холодных, колючих.

— А откуда немцы брали материал? — спросил он, уже зная ответ, но всё равно нуждаясь в подтверждении.

— Оттуда, откуда ты думаешь, Латыпов. Концлагеря. Военнопленные. Подопытные. Люди.

Последнее слово Дроздов произнёс почти шёпотом, и гул вертолётных двигателей не сумел заглушить тяжесть, которая в нём прозвучала.

— Это невозможно, — произнёс Латыпов, и тут же пожалел о сказанном, потому что полковник посмотрел на него так, как смотрят на курсанта, заявившего, что земля плоская.

— Я тоже так думал. До вчерашнего дня. Из показаний тех двоих туристов следует, что они видели тела, которые пролежали в герметичных контейнерах предположительно более семидесяти лет. После вскрытия контейнера эти тела пришли в движение. Атаковали людей. Проявляли агрессию, силу и координацию. Огнестрельное оружие не оказало на них существенного воздействия.

Латыпов молчал. Рот у него приоткрылся и закрылся снова. Он был рационалистом, выпускником академии ФСБ, человеком, привыкшим оперировать фактами и доказательствами. То, что рассказывал начальник, не укладывалось ни в одну из его ментальных схем.

— Товарищ полковник, — начал он осторожно, — а насколько можно доверять показаниям этих людей? Они пережили тяжёлый стресс. Их захватили вооружённые преступники, они провели много часов в условиях прямой угрозы жизни. Возможно, они видели что-то иное и интерпретировали увиденное через призму шока.

— Возможно, — согласился Дроздов. — Именно поэтому мы летим туда. Чтобы проверить.

Латыпов кивнул, но внутри него боролись два чувства. Рациональная часть, вскормленная академией и годами аналитической работы, твердила, что показания туристов не могут быть правдой. Что стресс, обезвоживание, страх, способны исказить восприятие до неузнаваемости. Что мёртвые тела не встают. Не ходят. Не нападают. Что это физически невозможно. Но другая часть, та, что работала на уровне интуиции и которую невозможно было заглушить никакими доводами рассудка, тихо нашёптывала, что полковник Дроздов не из тех людей, которые срываются посреди ночи и поднимают по тревоге спецподразделение из-за бреда двух перепуганных отпускников.

— Товарищ полковник, разрешите ещё один вопрос.

— Спрашивай.

— Если предположить, что показания туристов правдивы, хотя бы частично, то эти объекты, эти тела, они что, были активны все семьдесят лет? Сидели в подвале и ждали?

— Нет. Они находились в состоянии консервации. Контейнеры герметичны. Без доступа воздуха процесс не запускается. Пока контейнеры закрыты, объекты спят. Если их можно назвать спящими.

— А когда зэк пнул контейнер и тот раскрылся… — Именно. Крышка сорвалась, воздух пошёл внутрь, и процесс начался. Турист описывает, что сначала задвигались пальцы. Потом рука. Потом тело целиком. Вся активация заняла, по его словам, не более минуты. Энергию, как я предполагаю, даёт этим тварям человеческая плоть. Точнее, её поедание.

Латыпов замолчал. За иллюминатором тайга расстилалась до горизонта, безбрежная и безразличная, и где-то там, под этим зелёным покровом, в бетонном подвале сгоревшего здания, стояли контейнеры. Закрытые. Пока ещё закрытые.

— Но я скажу тебе вот что. Этот объект существует. Он значится в архивных документах. Объект 31-Д, законсервирован в пятьдесят третьем году по приказу заместителя министра обороны. После смерти Сталина множество секретных программ были свёрнуты. Некоторые передали в другие ведомства, некоторые уничтожили, а некоторые просто закрыли и забыли. Объект 31-Д попал в третью категорию.

— Забыли? — переспросил Латыпов с нескрываемым удивлением. — Как можно забыть о военном объекте с биологическим материалом высшего уровня опасности?

Дроздов усмехнулся, но усмешка получилась невесёлой, а скорее горькой.

— Ты молодой, Тимур. Ты не представляешь, какой хаос творился в пятьдесят третьем. Берия арестован, расстрелян. Вся система безопасности перетряхнута сверху донизу. Люди, которые знали об этом объекте, либо погибли, либо были репрессированы, либо замолчали, чтобы самим не оказаться в расстрельном списке. Документация ушла в архив, который несколько раз переезжал, реорганизовывался, и даже частично горел в шестьдесят восьмом. Папка, которую я нашёл, лежала в разделе, который не открывали с семьдесят четвёртого года. На ней стоит штамп последнего просмотра, шестое марта тысяча девятьсот семьдесят четвёртого. Пятьдесят лет назад. Понимаешь, полвека.

— А те, кто работал непосредственно на объекте? — спросил капитан. — Учёные, охрана, персонал? Они тоже все исчезли?

— Объект обслуживала группа из двенадцати человек. Шестеро учёных, четверо военных охранников, двое техников. Руководил группой некий профессор Кравцов, специалист по биохимии из Ленинградского университета. В пятьдесят третьем, когда объект законсервировали, весь персонал получил предписание о переводе на другие объекты. Кравцов, по документам, был переведён в какой-то закрытый НИИ под Свердловском. Дальше его след теряется. Остальные тоже рассеялись по системе. Кто-то, вероятно, дожил до старости и унёс тайну в могилу. Кто-то попал под очередную чистку. Кто-то просто забыл, потому что люди умеют забывать то, что слишком страшно помнить.

Дроздов помолчал, глядя на свои сцепленные пальцы.

— Знаешь, что самое страшное? Не то, что объект забыли. Объект можно найти заново, что мы и делаем. Самое страшное, что за семьдесят лет никто не проверял, целы ли контейнеры. Никто не приезжал, не осматривал, не замерял. Здание гнило, крыша протекала, подвал заливало грунтовыми водами, а внутри контейнеров лежало то, что способно подняться и убивать. И всем было всё равно. Потому что никто не знал. А те, кто знал, молчали.

Вертолёт качнулся, начиная снижение. Верхушки деревьев за иллюминатором поднялись, приблизились, и Латыпов увидел внизу прогалину, на которой ещё курились остатки строений. Обгоревшие кирпичные стены, скелет ангара, чёрное пятно выжженной земли. И вокруг этого пятна, зелёная, равнодушная, бескрайняя тайга.

Капитан смотрел на дымящиеся руины и пытался совместить в голове две картинки. Первую, ту, что видел глазами. Обгоревшие останки ангара, мирную зелень тайги вокруг. И вторую, ту, что нарисовал для него Дроздов, подземный зал с рядами железных саркофагов, внутри которых ждут бледные тела, пропитанные химическим составом, рецепт которого умер вместе с безумным немецким учёным в огне бомбардировки.

— Товарищ полковник, — повернулся он к Дроздову. — А откуда уверенность, что пожар их не уничтожил? Турист ведь поджёг ангар, всё горело. Даже перекинулось на здание.

— Подвал. Сорок сантиметров армированного бетона между первым этажом и подвалом. Пожар был наверху. Внизу могло стать жарче, могло просочиться что-то через трещины в перекрытии, но полностью уничтожить содержимое обычный пожар не способен. Тем более металлические контейнеры, которые, судя по описанию, изготовлены из специального сплава. Немцы умели делать вещи на совесть, особенно когда дело касалось оружия.

Вертолёт качнулся сильнее, заходя на посадку, и Латыпов ухватился за ремень, чувствуя, как желудок подпрыгивает к горлу. Но тошнило его не от болтанки.

Машины сели одна за другой на относительно ровный участок бетонной площадки, которую предварительно расчистили от обломков пожарные и инженерные войска. Винты замедлились, и звук их сменился затухающим свистом, после чего наступила относительная тишина, заполненная только птичьим гомоном и потрескиванием остывающих углей.

Бойцы спецподразделения рассыпались по периметру, занимая позиции, устанавливая наблюдательные посты. Двое сапёров прошлись по территории с миноискателями, не столько ища мины, сколько выполняя протокол. Техники развернули аппаратуру связи, подключились к спутниковому каналу. Полевой лагерь возник в течение сорока минут, палатки, генератор, осветительные мачты, хотя до темноты оставалось ещё несколько часов.

Первым делом полковник приказал выставить двойное оцепление по периметру. Внешнее кольцо на расстоянии ста метров от руин, внутреннее на расстоянии тридцати. Между кольцами расположились снайперские пары, хотя сам полковник не до конца понимал, какой толк от снайперов против того, что описывали туристы. Но дисциплина и протокол были единственным, за что можно было держаться в ситуации, где рациональное мышление буксовало и проскальзывало, как колесо в грязи.

Лагерь разбили в северной части прогалины, на максимальном удалении от здания. Палатки стояли ровно, по-военному аккуратно, и генератор мерно тарахтел, питая аппаратуру связи и осветительные мачты. Воздух пах гарью и хвоей, и эти два запаха, один мёртвый, другой живой, перемешивались и спорили друг с другом, создавая ощущение, от которого хотелось поёжиться.

Латыпов подошёл к полковнику, который молча стоял и рассматривал руины.

— Товарищ полковник, периметр установлен. Связь со штабом устойчивая. Медицинский пост развёрнут. Бойцы готовы.

— Хорошо.

— Разрешите вопрос личного характера?

Дроздов повернул голову, чуть приподняв бровь.

— Вы верите в то, что рассказали туристы? Я имею в виду, по-настоящему верите?

Полковник долго смотрел на него, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на усталость, какой бывает не от бессонницы, а от слишком долгого знания о слишком тяжёлых вещах.

— Я видел документы, Тимур. Фотографии из лаборатории Ульриха, сделанные в сорок пятом, когда наши туда вошли. Чёрно-белые, мутные, но того, что на них изображено, хватило, чтобы я не спал этой ночью. И не из-за кофе.

Он отвернулся и зашагал к руинам, и капитан, проглотив следующий вопрос, пошёл за ним.

Дроздов приблизился к зданию и теперь стоял на краю чёрного пятна и смотрел на то, что осталось от здания. Стены ещё стояли, закопчённые, растрескавшиеся, но прочные. Старая кладка оказалась на удивление крепкой. Крыша обрушилась полностью, и внутренние перекрытия провалились, образовав нагромождение обгоревших балок, битого кирпича и оплавленного металла. Запах стоял густой, тяжёлый, смесь гари, расплавленного пластика и чего-то ещё, химического, едкого, чуждого обычному пожару.

Ангар представлял собой скрученный, деформированный остов. Металлические дуги, почерневшие и погнутые, торчали из земли, как рёбра доисторического зверя. Бетонный пол растрескался от жара, и в трещинах ещё тлели угольки. Взрыв бочек с горючим был мощным, это полковник видел по радиусу разброса обломков и по тому, как просела земля в эпицентре.

Но подвал. Подвал находился ниже уровня огня. Бетонные перекрытия, разделявшие первый этаж и подземный уровень, были рассчитаны на серьёзные нагрузки. Если верить архивным чертежам, толщина перекрытия составляла сорок сантиметров армированного бетона. Пожар наверху мог повредить верхний слой, прокалить арматуру, но пробить такую плиту обычный огонь не способен.

— Тимур, — позвал полковник.

Помощник подошёл, держа в руках планшет с развёрнутой схемой объекта, которую Дроздов извлёк из архивной папки и отсканировал ещё в Красноярске.

— Вход в подвал через лестничный пролёт в восточном крыле, вот здесь, — ткнул пальцем в схему Дроздов. — Стена восточного крыла ещё стоит. Нужно расчистить завал и найти лестницу.

— Понял. Я направлю сапёров.

— Подожди. Сначала туда пойдёт тройка в полном снаряжении. Противогазы, защитные комбинезоны, приборы химической разведки. Камеры на шлемах, постоянная связь. Никаких одиночных действий. Если обнаружат что-либо, не приближаться, не трогать, докладывать немедленно.

— Вы ожидаете, что там что-то уцелело?

Дроздов посмотрел на него.

— Я ожидаю чего угодно. И именно поэтому мы будем действовать так, будто ожидаем худшего.

Через полтора часа завал у восточного крыла был частично расчищен. Сапёры убрали обрушившиеся балки, отогнали кран-манипулятор, который привёз второй вертолёт по частям, и подняли крупные обломки кирпичной кладки. Под ними обнаружился дверной проём, тот самый, через который вчера спускались туристы. Стальная дверь, сорванная с одной петли, лежала поперёк прохода, покрытая копотью и пеплом. За ней зияла чернота лестничного пролёта, из которого тянуло холодом и сырым, тяжёлым запахом.

Тройка была готова. Старший, лейтенант Сергеев, плечистый, коротко стриженный, с квадратным подбородком и спокойными серыми глазами. Рядовые Волков и Ким. Все трое в герметичных комбинезонах химзащиты, с респираторами на лицах, в тактических шлемах с закреплёнными камерами и фонарями. На поясах, приборы радиационной и химической разведки. У каждого на груди рация, настроенная на частоту командного пункта.

— Группа «Подвал», доклад, — раздался в наушниках голос Латыпова, координировавшего операцию из командной палатки.

— Группа «Подвал» на позиции, — ответил Сергеев. — Вход обнаружен, проход свободен. Готовы к спуску.

— Принято. Начинайте. Постоянный голосовой контакт. Каждые тридцать секунд доклад о местоположении и обстановке.

— Понял.

Сергеев повернулся к своим.

— Волков, первый. Ким, замыкающий. Дистанция два метра. Оружие на изготовку. Вопросы?

— Никак нет.

— Пошли.

Волков шагнул в проём первым. Луч фонаря прорезал темноту, скользнул по стенам, по ступеням, покрытым слоем пепла и мелкого мусора. Вода, которая вчера покрывала пол подвала, частично испарилась от жара пожара наверху, но на нижних ступенях ещё блестела тёмная, маслянистая плёнка. Пар поднимался от неё тонкими, ленивыми струйками.

— Спускаюсь, — доложил Сергеев. — Двенадцать ступеней. Лестница цела. Повреждения минимальные. Стены закопчены, но конструкция не нарушена.

Они спустились. Подвальный коридор встретил их тишиной и запахом, который проникал даже через фильтры респираторов. Нечто химическое, сладковатое, с металлическим привкусом, оседающее на языке. Приборы показывали повышенное содержание формальдегида и ещё нескольких соединений, которые анализатор не смог идентифицировать.

— Прибор фиксирует неизвестные химические компоненты в воздухе, — доложил Сергеев. — Концентрация в пределах допустимого, но рекомендую не снимать средства защиты.

— Принято, — отозвался Латыпов. — Продолжайте.

Коридор уходил вглубь. Стены, которые наверху были покрыты потёками и плесенью, здесь выглядели чуть иначе. Бетон потемнел от жара, прокалился, покрылся сетью тонких трещин, но выдержал. Двери по обеим сторонам коридора стояли распахнутые, и лучи фонарей, скользя по внутренностям помещений, выхватывали из мрака оплавленные трубы, почерневшие остовы котлов, искорёженный металлический стол в одной из комнат.

— Первое помещение, пусто, — доложил Волков. — Второе, пусто. Оборудование уничтожено огнём.

Они продвигались медленно, проверяя каждый угол, каждый проём. Фонари создавали вокруг них небольшие островки света, за пределами которых стояла абсолютная, кромешная тьма, такая плотная, что казалась материальной. Шаги гулко отдавались от бетонных стен, и эхо возвращалось искажённым, удвоенным, порождая призрачные звуки, от которых непроизвольно сжимались мышцы.

— Ким, что у тебя? — спросил Сергеев, не оборачиваясь.

— Чисто. Никого.

Третье помещение. Дверь вырвана, лежала в коридоре, обугленная, вздувшаяся. Волков посветил внутрь и замер.

— Лейтенант, — позвал он, и голос его, обычно ровный, дрогнул на последнем слоге.

Сергеев подошёл, заглянул через плечо Волкова.

Комната была большой, значительно больше предыдущих. Потолок здесь поднимался выше, и стены уходили в стороны, теряясь за пределами фонарного луча. Пол покрывал слой чёрной жижи, в которой плавали обломки чего-то, что невозможно было идентифицировать с первого взгляда. А также окровавленные остатки тюремной робы и автомат. И в дальнем конце помещения, в два ряда, стояли контейнеры.

Они выглядели точно так, как описывали туристы. Прямоугольные, вертикальные, высотой в человеческий рост. Зеленовато-серый сплав, покрытый патиной, которая не походила ни на ржавчину, ни на окисление. Некоторые стояли ровно, некоторые покосились, а четыре лежали на боку, опрокинутые. На каждом тускло поблёскивала металлическая табличка.

— Командный пункт, — заговорил Сергеев в рацию, и голос его зазвучал напряжённо, сдержанно, но за этой сдержанностью угадывалось усилие. — Обнаружены контейнеры. Повторяю, обнаружены контейнеры. Количество, предварительно, четырнадцать единиц. Четыре опрокинуты. Маркировка на немецком языке. Подхожу для детального осмотра.

— Принято, — раздался голос Латыпова. — Осторожно, лейтенант. Не трогать.

— Понял.

Они вошли в помещение, ступая по чёрной жиже, которая чавкала и хлюпала под подошвами. Вонь только усилилась. Густая, обволакивающая, и анализатор на поясе Сергеева запищал предупреждающе, фиксируя рост концентрации неизвестных соединений.

Волков подошёл к ближайшему стоящему контейнеру, направил луч на табличку. Буквы, выдавленные в металле, готическим шрифтом. Под ними, серия цифр и штамп с орлом, сжимающим свастику в когтях.

— Подтверждаю маркировку, — доложил Волков. — Немецкий текст. «Biologisches Material. H;chste Gefahrenstufe». Серийный номер AF-031-07.

— Проверь опрокинутые, — приказал Сергеев.

Волков двинулся к лежащим контейнерам. Первый. Крышка сорвана, внутренность обнажена. Луч фонаря скользнул по внутренней поверхности, и Волков увидел углубление, повторяющее контуры человеческого тела. Нечто вроде ложемента, выстланного материалом, который когда-то мог быть мягким, а теперь превратился в спёкшуюся чёрную корку. Стенки изнутри покрыты высохшим налётом, бурым, тёмно-коричневым, с вкраплениями чего-то белесого, кристаллического.

— Первый опрокинутый, пуст, — доложил Волков.

Он перешёл ко второму. Тоже пуст. Крышка деформирована, вмятина на боковой стенке.

— Второй, пуст.

Третий.

— Третий, пуст.

Четвёртый. Крышка отсутствовала, валяясь в нескольких метрах, впечатанная в стену, словно её отбросило изнутри. Ложемент разорван, и на его краях Волков увидел борозды, глубокие, параллельные, оставленные чем-то острым. Как следы когтей.

— Четвёртый, пуст. Следы механического повреждения изнутри. Предположительно, содержимое контейнера вышло самостоятельно.

Тишина в наушниках длилась четыре секунды, и каждая из этих секунд тянулась, как минута. В командной палатке Дроздов наклонился к монитору, на котором транслировалось изображение с нашлемной камеры Волкова. Борозды на внутренней обшивке контейнера были видны отчётливо, даже на зернистой картинке. Глубокие, яростные, как следы зверя, который проснулся в ловушке и рвался наружу.

— Повторите последнее, — прозвучал сдавленно голос Латыпова.

— Содержимое контейнера, предположительно, вышло самостоятельно. Наблюдаю борозды на внутренней обшивке, характерные для воздействия, напоминающего когти или подобные конечности.

Дроздов выпрямился. Повернулся к Латыпову. Лица их находились в полуметре друг от друга, и в глазах полковника Латыпов прочитал то, что не было произнесено вслух. Подтверждение. Полковник получил своё подтверждение, и теперь это знание легло ему на плечи новой, свинцовой тяжестью.

— Спроси, есть ли следы на полу рядом с опрокинутыми контейнерами, — тихо произнёс Дроздов.

Латыпов передал вопрос. Через несколько секунд ответил Волков.

— Подтверждаю, следы на полу. Множественные отпечатки. Ведут от контейнеров к выходу из помещения. Те же, что мы видели в коридоре.

— Понял, — ответил капитан, и голос его стал деревянным, лишённым каких-либо интонаций. — Проверьте оставшиеся контейнеры. Все ли закрыты?

Сергеев двинулся вдоль ряда стоящих контейнеров. Десять штук. Каждый он осматривал, подсвечивая фонарём, проверяя запорные механизмы, целостность швов. Девять из десяти стоящих контейнеров казались герметичными. Замки на месте, крышки плотно пригнаны, ни щелей, ни повреждений. На каждом табличка с серийным номером.

— Командный пункт. Десять контейнеров стоят вертикально, девять из них герметичны. Десятый имеет незначительное повреждение в верхней части. Трещина в шве. Четыре контейнера лежат на боку, все четыре пусты. Итого, четыре единицы содержимого отсутствуют.

— Группа «Подвал», фиксируйте всё на камеру и начинайте выдвижение к выходу.

— Понял. Начинаем… Сергеев не закончил фразу. Где-то в глубине подвала, за пределами помещения с контейнерами, в одном из боковых коридоров, которые они ещё не обследовали, раздался звук. Негромкий, но отчётливый в мёртвой тишине подземелья. Шорох. Потом тихий, размеренный стук, как будто что-то твёрдое ритмично касалось бетонного пола. Шаги. Медленные, тяжёлые, неторопливые.

Все трое замерли. Фонари уставились в темноту коридора, из которого доносился звук. Три луча скрестились на дверном проёме, выхватив из мрака закопчённый бетон, обрывки кабелей, подтёки на стенах. Звук приближался. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Методичный, машинальный ритм, лишённый какой-либо торопливости.

— Командный пункт, — зашептал Сергеев, и шёпот его в тишине подвала прозвучал громче крика. — Слышим посторонние звуки. Предположительно, шаги. Источник, боковой коридор, юго-западное направление.

— Группа «Подвал», немедленно покиньте помещение, — стал резким голос Латыпова.

— Понял. Отходим.

Они развернулись. Ким первым, Волков за ним, Сергеев замыкающим, спиной вперёд, держа оружие направленным в сторону звука. Шаги за стеной не ускорились, не замедлились. Они продолжали звучать с тем же невозмутимым, мертвенным постоянством.

Они прошли половину коридора, когда Ким, шедший первым, остановился так резко, что Волков врезался ему в спину.

— Впереди, — выдохнул Ким. — Впереди что-то есть.

Луч его фонаря упирался в конец коридора, туда, где начиналась лестница наверх. И там, на нижней площадке, между первой и второй ступенью, стояло нечто. Белое. Высокое. Неподвижное.

Фигура. Человеческая по пропорциям, но не человеческая по сути. Голая, бледная до синевы кожа, натянутая на рёбра. Лысый череп, плоское лицо с запавшими глазницами, в которых мерцали молочно-белые глаза без зрачков. Длинные руки висели вдоль тела, и пальцы, загнутые внутрь жёлтыми когтями, чуть подрагивали, будто в ожидании.

Существо стояло прямо на пути к выходу. Оно не двигалось. Оно просто стояло и смотрело на них, если можно назвать взглядом то, что исходило из этих мёртвых, белёсых глаз.

— Контакт! — крикнул Ким, вскидывая оружие. — Контакт прямо!

— Не стрелять! — рявкнул Сергеев, но было поздно.

Нервы Кима не выдержали. Очередь грохнула, разрывая тишину подвала, и в тесном пространстве звук ударил по барабанным перепонкам с силой кувалды, несмотря на наушники и шлемы. Вспышки дульного пламени выхватывали из темноты мелькающие кадры. Бледная кожа, дёргающееся от попаданий тело, искры, высекаемые пулями из бетонной стены за спиной существа.

Тварь отшатнулась назад, ударившись о стену. Пули прошивали её грудь, живот, плечи, и из ран вылетали сухие клочья чего-то волокнистого. Не крови, не плоти, а той же странной субстанции, похожей на старый войлок. Но существо не упало. Оно качнулось, выпрямилось и сделало шаг вперёд.

— Огонь! — заорал Сергеев, и теперь уже стреляли все трое.

Автоматные очереди слились в единый рёв, заполнивший подвал от стены до стены. Гильзы, звенящие, раскалённые, сыпались на бетонный пол и тонули в чёрной жиже. Существо дёргалось от попаданий, как марионетка, у которой обрезали нити одну за другой, и куски его тела отлетали в стороны, обнажая под кожей тёмную, пористую массу, лишённую костей, лишённую мышц, лишённую всего, что делает тело живым. Но, тем не менее, оно шло.

Магазин Кима опустел. Он судорожно перезарядил, дёрнув затвор, и в эту секунду тишины, в эту крошечную паузу между очередями, из-за спины раздался другой звук. Хруст. Мокрый, отчётливый хруст, как ломается толстая ветка.

Сергеев обернулся, и луч его фонаря выхватил второе существо. Оно стояло в трёх метрах от них, возле дверного проёма помещения с контейнерами, откуда они только что вышли. Крупнее первого, с широкими плечами и почерневшим от пожара лицом. Оно вышло из бокового коридора, того самого, откуда доносились шаги, и теперь стояло между ними и единственным альтернативным путём, отрезая отступление.

— Командный пункт! — закричал Сергеев. — Два контакта! Повторяю, два контакта! Огнестрельное оружие неэффективно! Нас зажали!

Голос Латыпова в наушниках, срывающийся, резкий:

— Группа «Подвал», пробивайтесь к выходу! Любой ценой!

Второе существо двинулось вперёд. Его шаги были быстрее, увереннее, и Сергеев увидел, как мышцы на его ногах, сухие, волокнистые, перекатываются под бледной кожей. Оно не шло, а надвигалось, заполняя собой узкий коридор, и от него исходил тот же запах, химический, формалиновый, забивающий фильтры респиратора.

— Прорываемся вперёд! — скомандовал Сергеев. — Ким, Волков, на первого! Я прикрываю тыл!

Ким и Волков развернулись к лестнице, к первому существу, которое уже преодолело половину расстояния до них. Очереди, снова очереди, и пули снова входили в мёртвую плоть, и снова не причиняли вреда, который мог бы остановить это движение.

А потом первый монстр прыгнул. Расстояние между ним и бойцами составляло не менее четырёх метров, и тварь преодолела его одним слитным, невозможным прыжком, оттолкнувшись ногами от мокрого бетона. Она обрушилась на Волкова сверху, как хищная птица. Когтистые пальцы вцепились в плечи, прорывая ткань комбинезона, и Волков дико закричал. Кровь брызнула на стены.

Крик его, усиленный рацией, ударил по ушам всех, кто слушал, наверху, в командной палатке, и у периметра, и в вертолётах. Крик живого, сильного, тренированного мужчины, который внезапно оказался беспомощным, как ребёнок, в хватке чего-то, что не должно существовать.

Ким бросился на помощь, пытаясь оттащить существо от товарища, и его руки сомкнулись на скользкой, холодной коже монстра. Но второе существо уже было рядом. Оно двигалось бесшумно, и Сергеев, развернувшийся, чтобы стрелять, не успел.

Всё произошло в две секунды. Длинная рука второго монстра метнулась вперёд, и когтистые пальцы сомкнулись на шлеме Кима. Рывок. Хруст. Шлем слетел вместе с головой, камера оборвалась, и экран в командной палатке, транслировавший картинку с камеры Кима, мигнул и погас.

В наушниках стало очень тихо. Потом, крики. Нечеловеческие, рваные, захлёбывающиеся. Хруст костей, мокрый, многократный, как будто ломали пучок толстых прутьев. Бульканье. Свист воздуха из раздавленной грудной клетки.

— Группа «Подвал»! — кричал Латыпов в микрофон, побелевшими пальцами вцепившись в край стола. — Сергеев, доложите! Сергеев!

Ответа не было. Только звуки. Чавканье, хруст, шорох. Потом, голос Сергеева, тихий, почти спокойный, с тем страшным спокойствием, которое приходит к человеку, осознавшему, что выхода нет.

— Командный пункт. Волков и Ким погибли. Я ранен. Они… Они… Хлопок. Удар. Звук падающего тела.

— Сергеев… Треск. Хруст. Визг металла, как будто ломают рацию. И тишина.

Латыпов стоял над столом, упираясь ладонями в карту. Лицо его было белым. Костяшки пальцев побелели ещё сильнее. Дроздов находился рядом, и в его глазах, которые видели многое за тридцать лет службы, было выражение, которое Латыпов раньше не видел и никогда не хотел бы увидеть снова.

На экранах мониторов мерцали три сигнала биометрических датчиков, вшитых в комбинезоны бойцов. Один за другим они переключились с зелёного на красный.

— Все три, — произнёс оператор связи, молодой сержант с посеревшим лицом. — Все три сигнала потеряны.

Дроздов стянул кепку, провёл рукой по лицу и голове. Потом надел снова. Повернулся к Латыпову.

— Поднимай всех. Полная боеготовность. Периметр стянуть. Оцепить вход в подвал.

— Товарищ полковник, что мы… — Они выйдут, Тимур. Им нечего делать в подвале. Там пусто. Они выйдут за нами.

Латыпов открыл рот, закрыл. Потом кивнул и выбежал из палатки.

Оцепление заняло четыре минуты. Двенадцать бойцов заняли позиции полукругом вокруг расчищенного входа в подвал, за импровизированными укрытиями из мешков с песком и обломков бетона. Оружие направлено на чёрный зев дверного проёма. Солнце, клонившееся к верхушкам деревьев, бросало косые лучи на закопчённые стены, и тени от стволов елей ложились на бетонную площадку длинными полосами.

Ожидание было невыносимым. Бойцы, тренированные, дисциплинированные, привыкшие к боевым ситуациям, чувствовали, как по спинам, несмотря на жар догорающих руин, бежит ледяной пот. Они слышали через открытый канал связи те звуки, которые раздавались в подвале перед тем, как сигналы погасли, и каждый из них понимал, что то, с чем им предстоит столкнуться, не похоже ни на что из их опыта ранее.

Дроздов стоял за линией оцепления, сложив руки за спиной. Его лицо приобрело выражение неподвижности, и только желваки перекатывались под кожей скул, выдавая внутреннее напряжение.

Латыпов подошёл к нему, держа рацию.

— Товарищ полковник, я запросил поддержку из Красноярска. Вторая группа будет через два часа.

— Через два часа может быть поздно.

— У нас есть термобарические заряды. Три штуки, в грузовом отсеке второго вертолёта. Штатный боекомплект для зачистки укреплённых позиций. По вашему приказу взяли их.

Дроздов посмотрел на него. Термобарические снаряды. Термические. Огонь. Турист сжёг их огнём, и именно огонь остановил тех, что были в ангаре. По крайней мере, если верить его показаниям.

— Готовь, — коротко приказал полковник.

В этот момент из чёрного проёма подвальной лестницы донёсся звук. Шаги. Те же размеренные, неторопливые шаги, которые слышала тройка Сергеева в последние минуты.

— Внимание! — скомандовал старший группы оцепления, капитан Мещеряков. — Движение на входе!

Двадцать четыре глаза уставились на дверной проём. Двенадцать стволов нацелились в одну точку. Пальцы легли на спусковые крючки.

Первое существо вышло из темноты, как какой-то кошмар, который материализуется из-за грани сна. Оно появилось в дверном проёме, чуть пригнувшись под низкой притолокой, и выпрямилось, представ перед людьми во весь свой немыслимый, противоестественный рост. Белая кожа, синеватая в свете вечернего солнца. Плоское лицо с молочными глазами. Тело, изрешечённое пулями, с рваными дырами, из которых торчала та самая войлочная субстанция. Оно не кровоточило. Оно вообще не проявляло признаков повреждения, как будто десятки пулевых отверстий были для него не более чем укусы комаров. А вдобавок, все повреждения заростали.

За ним, секундой позже, вышло второе. Крупнее, шире, с изуродованным лицом и мощной грудной клеткой. Кожа в некоторых местах почернела и обуглилась от огня.

Оба существа остановились на пороге. Молочные глаза скользнули по полукругу людей, по стволам оружия, по мешкам с песком. Ни страха, ни удивления, ни какой-либо эмоции в этих глазах не отразилось. Только та же пустая, голодная, чуждая сосредоточенность.

Солнечный свет, казалось, не касался их кожи, а обтекал, оставляя бледную поверхность неосвещённой, мертвенной, словно между ними и живым миром существовала невидимая плёнка, через которую свет проходил, но тепло не проникало. Они стояли, чуть покачиваясь, и от них исходил тот же запах, формалиновый, химический, который турист описывал в своих показаниях. Только теперь, на открытом воздухе, запах расползался шире, доставал до линии оцепления, и бойцы на позициях чувствовали, как горчит во рту и пощипывает глаза.

Один из бойцов, молодой рядовой на крайней левой позиции, непроизвольно сглотнул и прошептал, обращаясь к соседу, старшему сержанту Кочеткову, крепкому бородатому мужику, прошедшему две командировки в горячие точки.

— Это что вообще такое, Кочетков? Это же… Это не люди.

Кочетков не ответил. Он смотрел на бледные фигуры через прицел, и язык его прилип к нёбу, и руки, которые ни разу не дрожали ни в Чечне, ни в Сирии, сейчас ходили ходуном, отчего мушка прицела плясала по белой коже, как стрелка сломанного компаса.

А потом они двинулись вперёд.

— Огонь! — скомандовал Мещеряков.

Двенадцать автоматов ударили разом. Стена свинца обрушилась на существ, и на мгновение показалось, что этого достаточно, что масса металла, летящего со скоростью семьсот метров в секунду, способна остановить что угодно. Тела дёргались, отлетали назад от ударов, кожа рвалась, клочья войлочной массы летели во все стороны. Одно из существ упало на колено, и торжествующий крик едва не сорвался с губ ближайшего бойца.

Но оно поднялось. Медленно, неотвратимо, как поднимается маятник, отклонённый от вертикали. И продолжило идти.

— Огонь! Огонь! Огонь!

Первая тварь двигалась прямо на линию оцепления. Пули рвали её, но не останавливали. Она приближалась, и с каждым шагом расстояние сокращалось. Тридцать метров. Двадцать. Пятнадцать. А потом она прыгнула.

Как и в подвале, прыжок был немыслимым для человеческого тела. Существо взвилось в воздух, перемахнув через мешки с песком, и обрушилось на позицию левого фланга. Боец, рядовой Сотников, не успел даже вскрикнуть. Когтистые пальцы вонзились ему в плечо, и мощный рывок отбросил его на несколько метров. Он ударился спиной о бетонный обломок, и автомат вылетел из рук. Сотников был жив, но плечо пылало болью, и левая рука отсутствовала ниже локтя.

Второй боец, сержант Куценко, развернулся и всадил очередь в спину монстра в упор. Существо дёрнулось, обернулось, и в его белых глазах мелькнуло нечто, что Куценко в последний миг перед ударом принял за любопытство. Рука монстра метнулась, и кулак, тяжёлый, как кувалда, врезался сержанту в грудь. Куценко отлетел назад. Слышно было, как хрустнули рёбра. Он упал, хрипя, хватая ртом воздух, брызгая изо рта кровью.

Второе существо действовало иначе. Оно не прыгало. Оно шло, прямо, сквозь линию огня, принимая пули, не уклоняясь, не ускоряясь. Методично, неотвратимо. Когда до ближайшего бойца оставалось три метра, оно резко вильнуло в сторону, уходя от прицельной очереди с такой скоростью, что глаз едва успевал зафиксировать движение. Автоматная очередь прошла мимо, высекая искры из бетона. Существо оказалось рядом с бойцом, и его рука ударила наотмашь, швыряя человека в сторону, как тряпичную куклу. Боец покатился по земле, а тварь уже двигалась к следующему.

— Отходим! — заорал Мещеряков, меняя магазин. — Рассредоточиться! Не подпускать на ближнюю дистанцию!

Бойцы откатились, перегруппировались, продолжая стрелять на ходу короткими очередями, стараясь держать дистанцию. Но существа были быстры. Невероятно, нечеловечески быстры. Они двигались рывками, меняя направление, и в какие-то мгновения казалось, что они уклоняются от пуль, читая траекторию по движению ствола, хотя разум отказывался в это верить.

Первая тварь совершила ещё один прыжок, метров на пять, и приземлилась рядом с бойцом, который пытался перебежать к новому укрытию. Удар когтистой руки пришёлся по касательной, разрывая камуфляж на спине, оставляя три глубокие борозды, из которых хлынула кровь. Боец упал с воплем, и двое товарищей подхватили его, оттаскивая назад, поливая тварь огнём.

Мещеряков перезарядил магазин, третий за последние две минуты, и в голове его билась мысль, тупая, настойчивая, как мигрень. Он воевал двенадцать лет. Он видел, как люди умирают от пуль, от осколков, от ножевых ранений. Он видел, как взрывается начинённый гвоздями пояс смертника в двух метрах от живых людей. Он видел, как горят бронетранспортёры и как кричат те, кто внутри. Но он никогда не видел, чтобы противник принимал в себя сотни пуль и продолжал наступать. Чтобы дыры в теле зарастали на глазах, затягиваясь той же серой, пористой массой, медленно, но неуклонно, как заживает порез, только в тысячи раз быстрее. Он это видел сейчас. Он видел, как края одного из пулевых отверстий в груди первого монстра начали сближаться, как нити войлочной ткани тянулись друг к другу, сплетались, срастались. Это было невозможно. Это противоречило всему, что он знал о мире. И тем не менее это происходило прямо перед его глазами, в свете заходящего солнца, на бетонной площадке посреди сибирской тайги.

— Капитан! — крикнул один из бойцов, перебегая за укрытие. — Они регенерируют! Раны затягиваются!

— Вижу! — огрызнулся Мещеряков. — Продолжать огонь! Не давать приблизиться!

Но он уже понимал, что это всего лишь вопрос времени. Патроны конечны. Монстры, судя по всему, нет.

Дроздов наблюдал за всем этим с командного пункта. Видел, как его люди, профессионалы, натренированные для борьбы с любым противником, оказались бессильны перед двумя бледными фигурами, которые семьдесят лет пролежали в железных гробах под землёй. Видел, как автоматный огонь проходит сквозь их тела, как вода проходит сквозь решето, не причиняя значимого ущерба. Видел, как его бойцы отступают, волоча раненых, и как кольцо оцепления сжимается, тает, рассыпается.

— Латыпов, — произнёс он. — Термобарические.

— Готово, товарищ полковник. Два заряда снаряжены. Третий в резерве.

— Стрелки?

— Прапорщик Гаврилов и старший сержант Иванцов. Оба имеют опыт применения.

— Давай команду. Все остальные, отвести на безопасное расстояние. Минимум пятьдесят метров от точки подрыва.

Латыпов передал приказ. Мещеряков, услышав в наушнике слова «термобарические заряды», скомандовал отход. Бойцы отступали, отстреливаясь, задерживая монстров огнём, который не мог их убить, но всё же замедлял, заставлял отшатываться, терять долю секунды на восстановление равновесия после каждого попадания.

Гаврилов и Иванцов вышли на позицию. Оба несли РПО «Шмель», реактивные пехотные огнемёты, каждый из которых представлял собой одноразовую пусковую трубу с термобарическим зарядом. Принцип действия был прост и чудовищно эффективен. Заряд при взрыве распылял в воздухе облако горючей аэрозоли, которая, воспламеняясь, создавала огненный шар с температурой до трёх тысяч градусов. Всё, что оказывалось внутри этого шара, просто переставало существовать.

Существа находились в двадцати метрах от линии оцепления, посреди бетонной площадки. Они двигались параллельно, разойдясь на несколько метров друг от друга, и теперь перемещались вправо, к группе бойцов, прикрывавших эвакуацию раненых.

— Гаврилов, Иванцов, готовность, — скомандовал Латыпов по рации.

— Готов, — ответил Гаврилов, поднимая «Шмель» на плечо. Прицел поймал первую фигуру, белую, перечёркнутую пулевыми отверстиями.

— Готов, — ответил Иванцов, целя во вторую.

— Огонь!

Гаврилов задержал дыхание. В прицеле он видел белую фигуру, которая как раз развернулась в его сторону. Молочные глаза, лишённые зрачков, уставились на него через сорок метров открытого пространства, и прапорщику показалось, нет, он был уверен, что тварь увидела трубу «Шмеля» на его плече. Увидела и поняла. Существо замерло на мгновение, и его плоское лицо дрогнуло, чуть скривилось. Это была не эмоция, не страх. Что-то другое. Может быть, узнавание. Может быть, память, заложенная в мёртвые клетки восемьдесят лет назад, память о том, что огонь убивает.

А потом оно прыгнуло. Прямо на Гаврилова. Но было поздно.

Два хлопка, почти одновременных. Две реактивные гранаты ушли к целям, оставляя за собой дымные хвосты. Полсекунды полёта. Потом, вспышка. Нет, даже не вспышка. Скорее уж извержение.

Огненный шар развернулся на бетонной площадке, пожирая всё, чего касался. Воздух вспыхнул, и ударная волна прокатилась по территории, срывая палатки, расшвыривая обломки, валя людей на землю. Жар ударил в лица, и даже на расстоянии пятидесяти метров чувствовалось, как опаляет кожу, как трещат волосы, как горячий воздух обжигает гортань при вдохе.

«Турист был прав, огонь работал», — подумал Дроздов.

Когда пламя опало, через двадцать, может, тридцать секунд, которые показались вечностью, на месте, где стояли существа, осталось лишь чёрное, выжженное пятно на бетоне. Ни тел, ни обломков, ни пепла. Температура внутри облака была такова, что органическая материя, из которой состояли монстры, какой бы чужеродной она ни была, испарилась, обратилась в ничто. Даже бетон под ними оплавился, покрылся стекловидной коркой, тусклой и гладкой, как глазурь на обожжённой глиняной посуде.

Гаврилов лежал на спине в нескольких метрах от своей позиции. Ударной волной его отбросило, как щепку, и он упал удачно, на мягкую землю, поросшую травой. Уши звенели, перед глазами плыли оранжевые пятна, и во рту стоял привкус меди. Но он был жив. Рядом поднимался Иванцов, ощупывая себя, проверяя, всё ли на месте. Камуфляж на его левом рукаве тлел, и Иванцов захлопал по нему рукой, сбивая угольки.

Воздух над площадкой дрожал, как над раскалённой сковородой, и в этом дрожании, в этом мареве, Гаврилов увидел, что на месте, где стояли монстры, нет ничего. Вообще ничего. Только оплавленный бетон и жар, от которого лицо горело даже на таком расстоянии. Он засмеялся. Негромко, хрипло, со звуком лёгкой истерики, и Иванцов, услышав этот смех, посмотрел на него с пониманием и промолчал, потому что сам еле сдерживался.

Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, какая бывает после сильного взрыва, когда мир словно переводит дыхание, прежде чем вернуться к нормальному ходу вещей. Потом кто-то из бойцов выдохнул, длинно, хрипло. Другой матюгнулся.

— Всё, — произнёс Мещеряков, опуская оружие.

Руки его заметно подрагивали.

— Всё. Кажется.

Дроздов стоял, глядя на оплавленный бетон. Лицо его не изменилось. Ни облегчения, ни торжества. Только та же тяжёлая, каменная сосредоточенность.

— Доложить потери, — приказал он.

— Трое погибших, группа «Подвал», — ответил Латыпов, сверяясь с данными. — Пятеро раненых наверху. Двое тяжело, сержант Куценко и рядовой Сотников, переломы рёбер, оторванная рука. Трое легко, рваные раны, ушибы.

Дроздов кивнул.

— Раненых эвакуировать первым бортом. Территорию оцепить. Никого не подпускать к подвалу до прибытия специальной группы из Москвы.

— А контейнеры? — спросил Латыпов. — Те девять, которые ещё закрыты?

— Не трогать. Никому. Ни при каких обстоятельствах. Если кто-нибудь приблизится к ним без моего разрешения, я его лично расстреляю на месте, и это не фигура речи, Тимур.

Помощник посмотрел на полковника и понял, что тот не шутит.

Латыпов отдал распоряжения и вернулся к Дроздову. Полковник стоял неподвижно, глядя на оплавленное пятно, и губы его шевелились, беззвучно, едва заметно. Капитану показалось, что полковник считает. Или молится. Или проклинает кого-то, кто семьдесят лет назад решил, что в сибирской тайге можно спрятать абсолютное зло и забыть о нём.

— Трое ребят, — произнёс Дроздов, не оборачиваясь. — Сергеев, Волков, Ким. Им сколько было?

— Сергееву двадцать восемь, товарищ полковник. Волкову двадцать четыре. Киму двадцать три.

— Двадцать три, — повторил Дроздов. — Мальчишка. У него дети были?

— Не знаю, товарищ полковник. Я уточню.

— Уточни. И чтобы семьи получили всё, что положено. И сверх того. Я сам позвоню, если понадобится.

Он замолчал. Ветер шевелил пепел на площадке, и мелкие хлопья поднимались в воздух, кружились и опускались, как чёрный снег. Где-то в тайге кукушка начала считать чьи-то годы, размеренно, бесстрастно. Её голос звучал так обыденно, так по-летнему, что от контраста с тем, что только что произошло, хотелось выть.

Вечер опустился на тайгу. Солнце ушло за деревья, и длинные тени растворились в сплошной синеве сумерек. Осветительные мачты залили территорию белым, безжалостным светом, и в этом свете обгоревшие руины, оплавленный бетон и чёрные стены здания выглядели декорацией к фильму, который никто никогда не захочет увидеть.

Дроздов сидел в командной палатке, один. Перед ним на столе лежала раскрытая папка из архива. Пожелтевшие листы, машинописный текст с водяными знаками. Он перечитывал один абзац, снова и снова, и каждый раз слова звучали всё тяжелее.

«… объекты серии AF продемонстрировали устойчивость к механическим повреждениям, превосходящую все предварительные расчёты. Основной уязвимостью выявлено воздействие высоких температур. Рекомендовано хранение при температуре не выше минус десяти градусов Цельсия. В случае утраты контроля над объектами, единственным надёжным методом нейтрализации является полное термическое уничтожение…»

Доктор Ульрих знал. Знал ещё тогда, восемьдесят лет назад.

Он перевернул страницу и наткнулся на абзац, который пропустил при первом чтении. Торопливый почерк, карандашом, на полях машинописного текста. Пометка, сделанная неизвестной рукой, возможно, тем самым профессором Кравцовым, который руководил объектом до пятьдесят третьего года. Буквы мелкие, корявые, написанные явно в спешке.

«Объект AF-031-14 проявил признаки активности при нарушении герметичности контейнера 12.08.1951. Персонал устранил инцидент методом термического воздействия. Потери, один сотрудник. Тело не подлежит восстановлению. Рекомендую немедленную эвакуацию всего персонала и уничтожение объектов. Руководство не согласовало.»

Дроздов перечитал пометку трижды. Значит, уже в пятьдесят первом они знали. Знали, что контейнеры ненадёжны. Знали, что объекты способны просыпаться. Знали, что единственный способ остановить их, это огонь. И ничего не сделали. Не уничтожили. Не эвакуировали. Просто закрыли объект и ушли, оставив четырнадцать бомб замедленного действия в подвале, где бетон трескается, а вода подтачивает металл.

«Руководство не согласовало», повторил он про себя, и эти три слова показались ему самой ёмкой эпитафией, которую только можно придумать.

Дроздов закрыл папку. Потёр глаза. Встал. Вышел из палатки.

Ночная тайга обступала лагерь со всех сторон, тёмная, молчаливая, равнодушная. В ней не было ни злобы, ни сочувствия. Только бесконечное, терпеливое существование, которое было задолго до того, как первый человек ступил на эту землю, и которое будет длиться ещё долго после того, как последний человек её покинет.

Полковник посмотрел на звёзды, яркие, крупные, какими они бывают только вдали от городов. Потом опустил голову и пошёл проверять посты.

***

Ночь прошла без происшествий, но спать не мог никто. Бойцы сидели на позициях, вглядываясь в темноту за пределами осветительных мачт, и в каждом шорохе, в каждом треске ветки, в каждом крике ночной птицы им мерещилось то, чего они боялись. Мерещились белые фигуры, бесшумно скользящие между стволов, молочные глаза, поблёскивающие в лунном свете, длинные пальцы с жёлтыми когтями, тянущиеся из темноты.

Кочетков, старший сержант с двумя командировками, сидел на своей позиции и курил, пряча огонёк в кулаке, и руки у него по-прежнему тряслись. Рядом сидел тот самый молодой рядовой, который спрашивал, что это такое, и молчал, потому что ответ на свой вопрос он уже получил, и ответ этот не помещался в голове.

Под утро Дроздов вышел из палатки, постоял на краю прогалины, глядя на восток, где небо начинало светлеть. Тайга просыпалась, птицы заводили свой утренний концерт, и роса блестела на траве, и мир выглядел так, будто ничего не случилось. Будто вчера здесь не умирали люди. Будто бетон не плавился от трёхтысячеградусного жара. Будто под землёй, в десяти метрах от того места, где стоял полковник, не ждали своего часа ещё десять контейнеров с тем, что не имело права существовать.

Дроздов закурил. Первую за три года. Сигарету он стрельнул у Кочеткова, и старший сержант протянул пачку молча, не глядя в глаза. Дым царапал горло, голова закружилась, но полковник докурил до фильтра и растоптал окурок каблуком, вдавливая его в землю с ненужной, злой яростью.

Спустя трое суток на объект 31-Д прибыла специальная группа из Москвы. Люди в белых герметичных костюмах, с оборудованием, которое привезли в отдельном транспортном вертолёте. Они работали молча, методично, не задавая вопросов и не отвечая на них. Спустились в подвал, освещённый переносными прожекторами, и провели там шестнадцать часов.

Тела Сергеева, Волкова и Кима извлекли и поместили в специальные контейнеры для транспортировки. То, что от них осталось, мало напоминало человеческие тела, и бойцы, помогавшие с выносом, отводили глаза и стискивали зубы, чтобы не показать того, что чувствовали.

Один из московских специалистов, немолодой мужчина с залысинами и покрасневшими глазами за толстыми линзами очков, вышел из подвала после шестнадцатичасовой смены и остановился рядом с Дроздовым. Стянул респиратор, вдохнул свежий воздух, поморщился, потому что даже свежий воздух после подвала казался странным, чужим.

— Полковник, — обратился он, и голос его звучал хрипло, как-то уж совсем тускло. — Я работаю в закрытых биолабораториях двадцать шесть лет. Я видел штаммы, от которых у людей отваливается кожа. Я видел токсины, которые убивают за три секунды. Но я никогда не видел ничего подобного тому, что лежит в этих контейнерах. Это не биология. Это не химия. Это что-то на стыке, на самом краю, там, куда наука заглядывать боится.

— Они опасны? — спросил Дроздов. — Те девять, что ещё закрыты?

— Пока контейнеры герметичны, нет. Но я бы не стал гарантировать герметичность ещё на десять лет. Металл корродирует. Швы расходятся. Один из контейнеров, десятый по нумерации, имеет трещину в верхнем шве. Ещё год, может два, и он разгерметизируется сам. И тогда… Он не закончил. Не было нужды.

Все закрытые контейнеры исчезли в неизвестном направлении. Но вначале специалисты обследовали каждый, замерили уровень излучения, взяли пробы с внешней поверхности, наклеили датчики. Ни один не вскрыли. Из четырёх пустых контейнеров были взяты образцы внутреннего содержимого, той самой субстанции, которая покрывала стенки и ложементы. Соскобы, мазки, фрагменты. Всё упаковано в герметичные пробирки с маркировкой и помещено в транспортные боксы с охлаждением.

Боксы погрузили в вертолёт. Вертолёт поднялся и взял курс на Москву с промежуточной посадкой для дозаправки.

Над объектом 31-Д осталось постоянное оцепление, двенадцать человек при оружии, с приказом не подпускать никого. Периметр обнесли временным ограждением с предупреждающими знаками. Координаты объекта засекретили заново, на этот раз с грифом, который не позволял забыть.

Перед отлётом Дроздов в последний раз обошёл территорию. Обгоревшие стены, два оплавленных пятна на бетоне. Одно от недавнего взрыва бочек, второе от термобарических зарядов. Запах гари начал выветриваться, и тайга, вечная, невозмутимая, уже подступала к границам объекта, протягивая зелёные щупальца травы и кустарника. Через десять лет она поглотит эти руины целиком, затянет мхом и лишайником, засыплет хвоей, и никто, проходя мимо, не догадается, что под ногами, под слоем земли и бетона, когда-то ждали своего часа создания мёртвого немецкого учёного.

«Если только мы не допустим этого снова», — подумал Дроздов, садясь в вертолёт.

Винты раскрутились, машина оторвалась от земли, и тайга внизу поплыла, зелёная, бескрайняя, хранящая свои тайны с тем же терпением, с каким хранила их последние семьдесят лет. Полковник смотрел в иллюминатор и думал о том, сколько ещё таких объектов рассыпано по необъятной территории страны, законсервированных, забытых, потерянных в бюрократическом хаосе сменяющих друг друга эпох. Один нашли. Случайно, благодаря двум туристам и двум беглым зэкам. Нашли и заплатили за это жизнями людей. А сколько ещё предстоит найти? И какую цену придётся заплатить в следующий раз?

Он закрыл глаза и откинулся на жёсткую спинку сиденья. Впервые за четверо суток он позволил себе уснуть. Сон пришёл мгновенно, тяжёлый, чёрный, без сновидений, и это было милосердием, на которое Дроздов не рассчитывал.

А где-то в лаборатории на окраине Москвы, в здании без вывески, за тремя контурами охраны, люди в белых халатах склонились над пробирками с образцами. Микроскопы, спектрографы, центрифуги, анализаторы. Тихое гудение оборудования, стерильный свет, запах антисептика. На мониторах появились первые изображения клеточных структур, и лица учёных, до этого сохранявшие профессиональную невозмутимость, начали меняться.

Они увидели то, чего не видел никто. И то, что они увидели, не укладывалось в рамки известной биологии. Структуры, которые не были ни живыми, ни мёртвыми. Ткани, которые не разлагались. Клетки, которые не нуждались в кислороде. Что-то, созданное человеческим гением на службе нечеловеческому безумию, восемьдесят лет назад, в подвалах Третьего рейха, и пролежавшее в сибирской тайге, терпеливое, неизменное, ожидающее.

Проект «Воскрешение» получил новую жизнь. Только теперь его изучали не ради оружия, а ради понимания. По крайней мере, так значилось в сопроводительных документах.

Папка с результатами легла на стол человека, чьё имя не упоминалось ни в одном открытом источнике. Он прочитал, закрыл, убрал в сейф. Повернул ключ. И мир продолжил вращаться, не зная о том, что в пробирках за тремя контурами охраны спит нечто, что однажды уже просыпалось.