Чайная церемония, или толерантность

 Она желала поскорее оказаться дома ещё с тех пор, как вышла из него. Работа с вечными расшаркиваниями перед коллегами, автобус, где с приторной вежливостью Мария поблагодарила кондукторшу за её расторопность в подсчитывании сдачи - дни проносились коловертью, не задерживаясь в памяти. Иногда, девушка могла забыть, сделала ли она то или иное вполне повседневное дело, настолько близнецовыми были недели, месяца и года. Закружившись в этом вихре, Мария забегалась, устала, подростковые мечты разбились о волнорез реальности, а до берега повседневности дошли лишь лёгкой рябью. Различить, что действительно важно, а чем можно пренебречь, становилось сложнее, внимание распылялось в мире информации и искусственности, сил же с каждым прожитым годом становилось всё меньше.

 Приходя в театр, мы смиряемся с некоторыми особенностями, без которых воспринимать происходящее было бы попросту невозможно. Цветастые куски картона или фанеры превращаются в луга, леса, бальные залы, коммуналки. Кусок лёгкой и прозрачной голубой материи, волнуемый руками спрятанных за кулисы, становится бушующим, озлобленным морем, пенящим и бурлящим. Белёсый круг – луна, золотой – солнце, и в зависимости от них, либо ночь, либо день. Невесомые, не в пример настоящим, доспехи незаметны, а не стеснённые движения актёра – нормальны, хотя все присутствующие и знают, что так бодро бегать в железе, да ещё и без запинки произнося проникновенные монологи, попросту невозможно. Резкий звук, а затем вспышка пары софитов без сомнения являются молнией, а потому, на сцене идёт гроза, воображаемая, конечно же. Лицо, которое ты уже видел, есть и будет то королём, то рабочим, то зверушкой на детской ёлке, и, если актёр хорош, то ты воистину веришь, что он является всеми ими, а ещё, помимо всего прочего, самим собой. В театре работает не только актёр, но и зритель, который, садясь на обитое кресло, принимает правила игры: существовать в двойственном мире. В мире, в котором картон абсолютно реален и выходит за рамки сцены, простираясь на весь белый свет, с другой же стороны, можно и оценить качество декораций, понимая, что они не реальны; мир, в котором ты ненавидишь персонажа, но восхищаешься игрой актёра; мир, в котором ты за пару часов проживаешь отведённый человеку срок, сопереживаешь и радуешься, а потом выходишь из гардероба, и одной из главных забот, и центром вселенной вновь становишься ты сам. Ты смиряешься, как монах, принимая двойную реальность, и тем, кто заставит тебя уверовать только в одну из них, ту, что на сцене, стоит прокричать «браво!»

 И Мария жила точно в театре – всюду декорации и роли, только вот актёрская игра плоха, и никто никому не верит. То уголок губы слегка задёргается при «искренней» и «радостной» улыбке, то она вовсе не дойдёт до глаз – и вот лицо застыло в попытке вежливости, но детали всё выдают, и образ осыпается на пол извёсткой, обнажая искренние чувства. Не принятые в обществе чувства: «плохие» эмоции, которых, по общепринятому мнению, у «хорошего» человека и существовать-то не должно. Она к этому привыкла, приняла правила игры, никого не трогала, и её не трогал её, но, отчего-то счастья не было. Ни у кого не было.

 Обрести ясность мысли, чуть возвысится над своим существованием, оценить его как судия, помогала чайная церемония. Мария не следовала точно по правилам, взяв из китайской культуры часть, остальное заполнив под собственные потребности и по усмотрению своего нутра. Она доставала пуэр, отмеривая нужную часть, вдыхала его аромат, а затем клала в прогретый глиняный чайничек. Он был пузатым, маленьким, как карапуз, но в тоже время утончённым: изгиб маленького носика, тонкая маленькая ручка становились в сознании прелестной плясуньей – так и стоял он, изящно-несуразный, с неизвестным Марии иероглифом на боку. Комната наполнена густым дымом, всё в комнате подернулось сизым цветом – палочка благовоний продолжает медленно тлеть, наполняя комнату сладким ароматом. Возможно, это и было неправильно, поскольку перебивало аромат чая и мешало «знакомству», но девушке это было необходимо, чтобы отвлечься, чтобы войти в успокоенное, медитативное состояние. Первый, десятисекундный пролив, отправлялся в чабань. Потом начиналась проба. Горячий, исходящий паром, чай отправлялся на язык, Мария даже закрывала глаза, чтобы из всех чувств сосредоточиться на одном – вкусе. Каждый глоток она тщательно смаковала, гоняла по вкусовым рецепторам, от кончика к корню, а потом глотала и некоторое время сидела, разбирая послевкусие. Разум направлялся вглубь себя, одного вкуса ему было недостаточно, как раздразнённый запахом крови зверь, он рыскал в поисках чего-то стоящего и находил: потаённые мысли, неудовлетворённость. Так начиналась работа по отделению себя от себя же, становление наблюдателем в своей жизни, анализ и решение.

 В детстве, когда маленькая Маша, громко восклицала: «Этот сыр противный!», на неё шикали, а потом отводили в сторонку. Заботливые взрослые объясняли незадачливой, глупой Маше, что так говорить нельзя. Владелец коров и пастбищ, доярка, водитель, множество людей, находящихся на заводе по изготовлению сыра, логистическая компания, владелец сети магазинов, продавщица и бог знает сколько ещё людей – все они обидятся, ведь то, что так искренне восклицает Маша, скривив лицо, является оскорблением. Правильно говорить: «этот сыр мне не по вкусу», «не моя марка, предпочитаю другой», «сыр хорош, просто я не понимаю его вкус» и так далее. После пары таких повторений, Маша усвоила урок, и даже немного пожалела всю ту вереницу людей, которых она могла оскорбить.

 Тогда, придя к родителям с детской площадки в слезах, она указала пальцем на мальчика и сказала: «Он меня обидел! Он – плохой!»  На что родители всплеснули руками и поругали её. Как так: назвать человека плохим!? А вдруг у него плохой день, вдруг мама и папа не обращают на него внимания, и он так его привлекает – тысяча «вдруг», а Маша всё равно в слезах, а мальчик всё равно безнаказанно смеётся.

 Когда Маша стала чуть старше, то начала пробовать себя в разных сферах посредством различных кружков и секций, но, наученная горьким опытом, говорила родителям: «Я не осуждаю тех, кто занимается танцами, но мне самой не хочется… точнее, не представляется продуктивным… нет, опять не то. В общем, переведите меня в другое место!»

 Так, со временем, у неё атрофировались такие понятия, как «хочу или не хочу», «нравится или не нравится», как не использующиеся мышцы, они становились всё меньше и меньше, пока не исчезли. Но Маша не чувствовала себя изгоем – каждый человек на земле жил в этом рафинированном мире, не зная, что он любит или чувствует, двигаясь и ориентируясь в мире по инерции, задвигая самого себя в дальний угол пыльного чердака в угоду обществу. Но на чайных церемониях, в своеобразных медитациях, она постепенно возвращала себя к жизни. Однажды, в цветочном магазине, она нашла чахлый росток, принесла его домой, и, день за днём, заботилась о нём, в итоге превратив в красивый цветок – на такую же метаморфозу Мария надеялась и для себя. Мечтала, что её ссохшаяся душонка ещё сможет развернуться и выправиться.

 Она была эмоциональным инвалидом, не имея возможности прочувствовать ярость и обиду, девушка не смогла испытать искренней радости и веселья. Её лишили возможности справляться с лёгким стрессом от оскорблений, так Мария чуть не умерла с горя, когда её уволили с работы. Девушку, как и всех вокруг, растили в оранжерее, а потом вынесли в реальный мир, который полон бурь и штормов. Так и маются они по свету, ни живы, ни мертвы. Некоторые, желая, чтобы  их обругали, совершали преступления, но и тогда их оправдывали всем светом.

 Иногда необходимо сказать «я ненавижу». Вместо «у него сложное детство» произнести «он абсолютнейшая тварь и противный человек». Вместо «вкусно, но я предпочитаю другое» воскликнуть «поменяйте это блюдо, оно ужасно на вкус!» Вместо «у неё все хорошо» срубить правду «она больна ожирением третьей степени».