Тайны щучьего зуба Гл 9. Кудык-тудык

Глава 9. Кудык-тудык

Правая рука, где она? Не чувствую, но она подо мною. Лег на спину, левой рукой ощупываю правое плечо, веду пальцами до локтя, разминаю мышцы. Наконец почувствовал покалывание в пальцах ладони, болевой синдром усиливается, поднимается выше, до локтевого сустава. Как это здорово! Фууух, жизнь продолжается. Руку отлежал, чуть не отсохла.

Петровича в доме нет, значит во дворе. Дымок от костра, продувшийся в избу сквознячком, подсказал это.

Туман закрыл озерную гладь, воздух на берегу прозрачен. Петрович стоит ко мне спиною, разделывает рыбу.

– Доброе утро, как спалось? – Спрашивает.

– Без ног, – отвечаю. – Витя, умоюсь и чего дальше?

– Позавтракаем и пойдем, прогуляемся.

– За корнями? Ладно, я сейчас со своими делами управлюсь, – снимаю с ветки полотенце – сырое, подмороженное. Фу, нашел, где его оставить, нет, чтобы в дом
занести.

Лед трещит под ногами, холодок токами пробивает с пяток, до плеч, ожившая ладонь горит, колется, будто его кусают изнутри муравьи. Опускаю ее в морозную воду и вожу в ней ее со стороны в сторону. Обливаю лицо водою, грудь, спину. Дух захватывает, ой, как здорово!

Обтираюсь, и, закинув полотенце на плечо, иду босиком по мху, растирая об него заледеневшие стопы, бужу кровь, чтобы согрела их. Через минуту-другую, ожидаемое приходит, и чтобы ускорить этот процесс, нагибаюсь, и растираю руками лодыжки, колени, бедра, потом повторяю эти движения полотенцем.

Здорово. Накинутая на тело холодная одежда вызвала дрожь, прошедшую по всему телу. Это чувство называю «отрезвлением».

Чтобы не стоять над душой Виктора, занимаюсь невдалеке от избы сбором урожая. Голубика мягкая, брусничка твердая, как и смородинка. А руки в чернилах. Ягодная смесь во рту устраивает вкусовой фейерверк, в мозгах – ощущение того же. Подхожу к трухлявому старому пню и высыпаю на него ягоды. Что-то привлекло мое внимание. Хруст? Посмотрел туда, Петрович стоит. Да, он самый, хоть его и плохо видно за кустом, но… А, спрашивается, кто же мне может сказать такое простое и приятное слово: «Молодец!»

– Так сам научил задабривать лешего, – отвечаю ему.

– Угу, угу.

«Угу, угу, как кулик кричит», – сплевываю кожуру от ягоды, застрявшую между зубов.

– Петрович, куда сегодня пойдем-то?

– Уххх-гу…

– Что сказал? Куда? – не расслышал его фразы

– На кудык гору, – отозвался он сзади меня.

Но вместо него на меня смотрит копылуха. Вздрогнул, не она, а я. Удивило не то, что глухарка не боится меня, а что? Размер ее. Сделал несколько шагов к ней, и, чуть не выматерился. Птицу спутал с торчащим из земли корневищем.

– Кудык, тудых.

Где же ты, кудык-тудых. Не на сосне ли? Бегу глазами по ее толстому стволу, на суке филин или сова. Размером с голубя, глаза, как фонарики коричневые. И замер, наслаждаюсь возможностью рассмотреть эту птицу. Сделал несколько шагов в сторону, забеспокоилась. Делаю шаг назад, и тут же, почувствовав пустоту, потеряв равновесие, чуть не упал на спину. Хорошо извернулся и оперся на правую руку.
Вместо испуга – смех, да какой-то беззвучный. Еле удержался. Сова тоже смеется с меня, на весь клюв.

По следу – вмятинам во мху, возвращаюсь к избе.

– Чё, потерялся то? – спрашивает Виктор, приглашая к столу. Послушав мой рассказ, покачал головой. – То не филин кудыкает, а колодец».

– Ты, о чем это, Петрович? Какой там колодец, а? Кругом растет мох, кустарник, никакого колодца. А под ногами пустота оказалась, вот и равновесие потерял, упал, – и, подняв штанину, показываю ему на красный синяк на икре правой ноги. А потом – кожу, содранную с пятки. – Кстати, там, подо мхом, куча палок гнилых лежала, о них, скорее всего, и поцарапался.

– Выдержали, значит-ца, ну и ладно.

– Что хочешь сказать, это они кудыкали? Ну, когда я наступал на них?

– Так старые же, сгнили. Как пить дать, сгнили. А под ними колодец. Мой колодец, старый как я.

– Витя, зачем его вырыл, тебе, что, воды в озере не хватало?

–Та, потом как-нибудь расскажу. А идейку-индейку подсказал хорошую. Кушай, не торопись, – и пошел он, по моим следам, в лес.

– 2 –

Догоняю Петровича, с легкостью, идущего через кустарники можжевельника. Настроение – петь хочется, и как по волшебству, вспоминается любимая песня родителей, да и моя. И начинаю напевать ее про себя, потом, невольно и вслух:

А я иду шагаю по Москве,
И я пройти еще смогу:
Солёный Тихий океан
И тундру, и тайгу.
Над лодкой белый
Парус распущу,
Пока не знаю с кем,
Но если я по дому загрущу,
Под снегом я фиалку отыщу,
И вспомню о Москве.
Нет, нет, – восклицаю, – И вспомню о тайге.

Петрович оглядывается, останавливается, и как дирижер, размахивая правой рукой, продолжает:
– Бывает все
На свете хорошо,
В чем дело, сразу не поймешь,
А просто летний дождь прошел,
Нормальный летний дождь, – закашлялся Петрович. По лицу его слезинка скатывается, радостная. А какая она еще может быть? Песня-то радостная, значит и слезинка радостная.

Когда хочется помочь человеку откашляться, хлопают его по плечу. У всех людей это в привычке, как и у меня. Но на спине у Петровича висят рюкзак с ружьем, вот по ним и стучу ладошкой. Витьку это еще больше раззадорило, смеется навзрыд. Зато кашлять перестал.

– Фу-у, Ванька, как пить дать…

Подаю ему флягу с водой. Сделав из нее несколько глотков, возвращает, и прищурившись, смотрит на меня.

– Чего, Петрович? – Спрашиваю.

– Так вишь, я свою флягу иль на столе во дворе оставил, или в избе. Не сходишь за ней?

– Сейчас, погоди, – и снимаю с плеча ружье, и передаю ему. – Подержи.

– Ты чего, Вань? – отстраняется он. – В лесу без него кудык-тудык и – все. Не забывай.

– Верно. Ну, минут через пять вернусь, – и быстрым шагом пошел назад.

Что-то щелкнуло сбоку, второй, третий раз. Осмотрелся по сторонам, нет, чтобы перед этим остановиться, да уж поздно. Оплеуху от можжевельника, пахучую и хлесткую, виной этому стал его корешок, торчащий из земли. За него носком сапога зацепился.

А что же там стукнуло? Да чего в лесу только не щелкнет. Та же ветка или отставшая от дерева кора, или трещинка на суку, а может дятел с спросонку стукнул или белка на сухую ветку прыгнула. Или, или.

И снова закудахтало: кудык-тудых, кудык-тудых. Будто совсем рядом, чуть ли не под ногами. А под ними земля, покрытая толокнянкой или брусникой. Нагнулся, провел пальцами по ее веточкам. Нет, это, скорее всего, не брусника, а толокнянка.
Глазами «прощупал» всю территорию вокруг себя. Никого и ничего, кроме травы, да поросли можжевельника.

А может это молодая копылуха, учится у мамки кудахтать? Она серая, этот цвет в глаза не бросается.

 Продолжаю прислушиваться, а в ответ тишина. А может это филин или сова? Поднимаю глаза, ищу птицу на нижних и средних ветках деревьев.

И снова: кудык-тудых, кудык-тудых, кудык-тудых.

Аж сухо во рту стало. Скидываю ружье с плеча и, «крадусь» глазами по всем сторонам. Ага, снова вижу Петровича, прячется от меня за кустом. Хотел его окликнуть, да сухо в глотке, разве что, только тявкнуть или кашлянуть смогу. Что же это или кто кудыхкает, а? Блин, мужику за шестьдесят, а он как девица, трусится от каждого шороха. «Ванюша, не стыдно тебе?» «Стыдно», - отвечаю себе, а в ногах дрожь. Что же там кудыхкает?

Вроде справа от меня. Да ладно. Пересилил свой испуг и пошел к избе. Она вроде слева должна быть. Да, точно, не ошибся.

На столе ничего не лежит, издалека вижу.

«Кудык-тудых, кудык-тудых», – раздается сбоку.

Прибавляю шаг, иду к избе, и в метрах десяти от нее, обо что-то запнулся, и тут же сверху что-то заскрежетало.

Лежу на животе, зажмурившись, прислушиваюсь. И снова раздается сверху скрежет. Поднимаю глаза, присматриваюсь, и сплевываю с досады. Это сосна о сосну «чешется», поверху ветер разгулялся.

Блин, попался а. Бли-ин, от стыда лопнуть хочется. Хорошо Витьки рядом нет, гоготал бы сейчас от смеха на всю тайгу.

Поднялся, осмотрелся, Витьки нет. Прекрасно. Отдышался, легче стало. Пот со лба вытер, пошел к избе.

Наступил на ворох полусухих еловых веток, разбросанных на земле, и тут же сбоку что-то всхрипнуло, да так протяжно, что, сердце ниже опустилось. Второй шаг – повторилось.

– Да что это такое!? – Во всю глотку вырвалось у меня.

Третий шаг, и все повторилось. Мельком, уловил, откуда идет этот звук, от пня. Смотрю на него, делаю четвертый шаг, и доходит до моего сознания, в чем причина. Толстая сухая кора о кору «чешется». Почему?

Иду к тому месту и, цепляясь ногой обо что-то, споткнувшись, упал на колено. Обо что же запнулся? О натянутый шнур? Точно, он самый. Ах, так это ж Витькина проделка. Блин, видел же, что он там копошится, мелкие ветки еловые раскидывает, а значения этому не придал. А зачем?

– Вань, Ваня!

Смотрю в сторону стола. Откуда меня кто-то позвал, перед глазами Витька.

– Бес, что ли?

– Да успокойся, – и прикладывает указательный палец к губам. Идет ко мне. – Не только ты, а и я вчера обратил внимание на то, что кто-то у избы был. Там, – показывает на ее крышу, – лежала палка. Гляжу. На земле лежит. А там, – показывает на крыльцо, – кто-то поскользнулся, мох содрал. Думал, может это мишка, иль рысь.

– А может люди? Ты не о них ли вчера намекал мне?

– Так, как ты себя чувствовал сейчас?

– Да, чуть не обмочился, – признался я.

– Невнимательный ты, как пить дать, – упрекает. – Я же на твоих глазах все это устраивал, пока ты завтракал. А теперь к крыльцу иди, – подталкивает меня.
– А что там?

– Не трусь, – улыбается.

Шаг, два, три. Тянусь к двери и – нога неожиданно проваливается. Совсем чуть-чуть, но, это произошло для меня так неожиданно, что вскрикнул с испуга.
Под ногами, старая дряхлая доска просела, сантиметров на десять. Смотрю на Петровича, и качаю головой: вот хитрец. Тянусь к двери, до засова, сдвинул его, и колокольчик сверху зазвенел – дилинь-динь, дилинь-динь…

Наверное, я еще сильнее поседел.

Вот кто мне кудык-тудых устроил. Ну, ты, и даешь, Петрович, на испуг взял!