Берег Бурых Медведей. Из книги Жизнь на краю

Перепечатываю здесь повесть, написанную более двадцати лет назад, с небольшими исправлениями и добавлениями.



Поход в одиночку, в самый красивый и дикий уголок Байкала.
 
 
  "Для иных природа - это дрова, уголь, руда, или дача, или просто пейзаж. Для меня природа - это среда, из которой, как цветы, выросли все наши человеческие таланты..."
   Пришвин Михаил Михайлович
 
 
  ...Я решил съездить в Байкало-Ленский заповедник, сокращенно БЛЗ, но известно, что в России без бумажки ты никто. Отправился в правление БЛЗ в Иркутске, за разрешительным документом.
 
  …Встретил меня, среднего роста человек чиновной наружности, и я без лишних слов показал ему свое удостоверение сотрудника иркутского телевидения. Затем рассказал, что давно мечтаю побывать на севере Байкала, осмотреть места, поговорить с людьми, а потом сделать киноочерк или даже документальный фильм.
  Директор, несмотря на свою внешность, оказался милейшим человеком: написал мне тотчас рекомендательное письмо, отпечатал его, вручил и пожелал легкого пути, но предупредил, что места глухие, медведи, дорог нет.
  Я успокоил его и сказал, что я в тайге человек не новый, потому будем осторожны, ибо осторожность - доблесть храбреца. Директор этот афоризм записал, пожал мне руку, и повторил дружелюбно улыбаясь: "Хорошо сказано!"
 
  В тот же день, я заехал в аэропорт, купил билет на завтра, до Онгурен - это бурятский посёлок на берегу Байкала -и приехав на дачу, стал собираться...
  В общем, у меня обычно все готово: рюкзак, лесная одежда, резиновые сапоги, котелки, кружки, ложки, брезент, топор маленький и легкий...
  По дороге, уже сойдя с автобуса, зашел в магазин и купил продуктов: рыбных консервов, крупы, сахару, чаю, хлеба, сухарей. В те времена в магазинах ничего больше и не было. Тушенка, мясо, масло доставались только по карточкам или по блату. Я довольствовался тем, что есть.
 
  Придя на дачу, вскипятил на электроплитке чаю, долго сидел пил ароматный напиток сосредоточенно глядя в окно, на дачные домики внизу на склоне, на речной залив, обрамленный зеленым, сосново-березовым лесом. А в голове крутились разные мысли о вариантах и возможных встречах, в будущем путешествии с медведями...
    Незаметно спустились сумерки, и из зарослей на берегу раздалось птичье пение - похоже, было, что соловей налаживает трели, хотя я знал, что здесь соловьи не живут.
  Но видимо какой - то сибирский, природный "самородок" так наловчился исполнять весенние песни, что по силе чувств нисколько не уступал, европейскому "собрату" - соловью.
  Когда надвинулась ночь, гулким эхом разнеслись негромкие разговоры из соседних домиков, а я, сосредоточившись, стараясь ничего не забыть собирал рюкзак, загружая в него продукты и снаряжение.
  Потом проверил и вновь упаковал фальшфейер, - большую, запакованную в картон, "спичку", сантиметров тридцать длиной и диаметром сантиметра три.
На конце этой спички, был запал, который надо было чиркнуть о спичечной коробок - тогда появляется яркое белое пламя, как от фейерверка, только больше и ярче.
   Этим приспособлением я собирался отпугивать медведя, если он бросится на меня, но беда была в том, что я ни разу не зажигал эту спичку и знал о ее работе только по описаниям. Конечно, тут больше был момент психологический - уверенность, что ты не безоружен - а эта часто для человека главное!
  Лег спать рано, от невольного беспокойства долго ворочался, не мог заснуть - все последние годы я ходил по тайге один, но так далеко не забирался!
  По карте я видел, что от Онгурен – бурятского села на берегу Байкала, до мыса Покойники не такое уже большое расстояние - всего километров семьдесят, но это ведь тайга и неизвестно, есть ли там хотя бы тропы?
 
  Утром, я сел на первый автобус, разворачивающийся на конечной остановке, у ворот дачного поселка, и поехал в аэропорт.
 
  Приехал за час до вылета, зарегистрировал билет, прошел досмотр и маленькая стюардесса в темно-синем форменном пальто, в шапочке с кокардой, провела нас почти через все взлетное поле, к двукрылому Ан-2, стоящему рядом с вертолетами.
  Еще раз, проверив билеты, она пожелала доброго пути двум летчикам, уже сидевшим в крошечной кабине, и ушла...

  Моторы взревели, летчик за штурвалом вырулил на взлетную полосу, получил разрешение на взлет и дал газу.
Самолетик, трясясь на стыках бетонки пробежал сотню метров, незаметно оторвался от земли, поднялся чуть выше и, сделав лихой разворот, повернул в сторону Байкала.
  В окно я увидел далеко внизу накренившуюся землю, аэропортовские строения, большие серебристые самолеты около здания аэровокзала. Потом, внизу замелькали поля и зеленеющие листвой перелески, а где-то справа был виден морщинистый водоем иркутского водохранилища - дул сильный боковой ветер.
 
  Пассажиров было немного...
  Ещё в аэропорту я узнал, что предстоит посадка на острове Ольхон - это почти ровно посередине Байкала, километрах в трёхстах от Иркутска...
  В полёте, самолет иногда потряхивало порывами ветра, а несколько раз он попадал в воздушную яму, и сердце казалось подпрыгивало к горлу, в противоположном направлении падению!
  Руки при этом, судорожно вцеплялись в поручни тесных сидений.
Но я бодрился, иронично повторяя про себя объяснение этого страха: -Инстинкт. Инстинкт!
  Когда-то, такие "падения" в полёте доставляли мне радость небольшого приключения - но те времена давно прошли.
  Ближе к Байкалу, щетинящиеся деревьями холмы стали выше и круче, а  где-то внизу иногда взблескивала змейкой вода небольших речек, бегущих к озеру.
 
  И вот, справа показалось огромное озеро!
Байкал был велик, чист и холоден, как и полагалось быть самому большому хранилищу пресной воды в мире.
  Мотор мерно гудел и потому казалось, что Ан-2 висит в воздухе, как елочная игрушка на невидимой ниточке.
Через время, незаметно приблизился, безлесный, каменистый остров Ольхон, заметно отличаясь от цвета воды, серо-белыми отвесами скальных берегов.
  Перед посадкой, под днищем мелькнула гряда холмов с гранитными скалками среди редких сосен.
  Дергаясь от встречного ветра, самолет снизился, стукнул колесами о землю, пробежал по полю, развернулся и моторы умолкли.
Штурман - он же стюард, открыл тонкие, словно игрушечные дверцы кабины и мы, поочередно спрыгнули на землю.
  Было холодно, ветрено и неуютно...

  - Дальше, полетим через пятнадцать минут - сообщил штурман, и летчики ушли в аэропортовский барак.
  Я сел на рюкзак неподалеку от самолета, а почти все пассажиры - буряты, летели до Ольхона. Они, облегчённо вздыхая и улыбаясь ушли по направлению к посёлку и нас осталось двое.
Молодой бурят в полупальто, которое раньше почему-то называлось "москвичка", обратившись ко мне, показал крутые склоны ближнего к острову берега и сказал: - Онгурены там!
  Я всматривался, угадывая где расположено село, пока он не добавил: - Отсюда не видно...
 
  Сам Ольхон напоминал гористые степи Монголии, и я готов был поверить в легенду, что Чингисхан родился здесь и был ханом окрестных мест, перед тем как был избран на курултае, съезде монгольской знати где-то на реке Ононе, ханом всех монголов!
  Этот большой остров, место ветреное, безлесное, с расстилающейся степью на скалистых холмах и я нвольно вспомнил Крым - там тоже есть это ощущение древности, присущее ранее очень обжитым и населенным местам.
  Вскоре пришли летчики, мы влезли в Ан-2 и полетели...

  Через полчаса приземлились в Онгуренах.
  Когда я вышел из самолета, меня поразила теплая тишина вокруг, яркое, солнце и синева Байкала впереди, за деревенскими домами.
"Умели же раньше выбирать места для деревень" - вдруг невпопад подумал я.
  В углу летного поля паслись коровы, а в другом углу стоял домик, который и был зданием аэропорта.
Узнав, когда через неделю самолетик улетает в Иркутск, я попробовал взять билет заранее, но бурятка-кассир наотрез отказалась это сделать и предложила прийти за билетом в день вылета.
  У нее же, я пытался узнать, как мне идти до заповедника, но она ничего не могла сказать о дороге на мыс Покойники, только всплеснула руками и ответила загадочно: - Ой! Это очень далеко, туда можно только на моторной лодке попасть".
Потом посоветовала зайти в лесхоз.
  Я насторожился!
 
  Придя в контору лесхоза, застал там молодого бурята Витю, который коротко рассказал о том, что до Покойников идти дня четыре, но сегодня, через час он на мотоцикле поедет на хутор, стоявший в двадцати километрах от села, а дальше уже придется идти пешком!
  Я был готов к этому.
  Витя предложил мне ночевать в лесхозе на обратном пути и показал, где висит ключ от входных дверей - он был общителен и дружелюбен по характеру, а когда я показал удостоверение с иркутского телевидения, он уверился, что все делает правильно.
  Я прошел главной улицей пустынной деревни из конца в конец и вышел за околицу, с другой стороны села, не встретив ни души на своем пути.
  "Да! - думал я. - Это тебе не город, и даже не райцентр".
  Отойдя от домов поселка метров триста, остановился, сбросив рюкзак осмотрелся, прилег на обочине дороги и стал ждать.
Я был один во всем мире, а те, кто скрывались в домах и работал где-то на фермах, не знали меня и не хотели знать – для них этот день был обычным, одним из сотен дней в году!
 
  …Чуть погодя, в тишине тихого солнечного дня, где-то в деревне застрекотал мотоцикл и вскоре я увидел приближающегося Витю, мелькающего среди кустарников, растущих вдоль дороги. Затормозив около меня, он держал мотоцикл "Восходе" как норовистого коня, пока я садился на заднее сиденье.
  Тронулись и понял я, что мотоцикл этот приспособлен для одного человека, а двое, да еще с тяжелым рюкзаком - это уже исключение.
  Я пытался балансировать, помогая Вите удерживать равновесие и все равно, мотоцикл "рыскал" от одного края дороги до другого.
  Но я всегда считал, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти, да и Витя в конце концов, приспособился, и мы сообща удерживали "Восход" в колее.
  Однако мне это стоило определенных усилий, и я не смотрел вокруг, вдоль дороги, а потому и не запомнил ничего...
 
  Через полчаса мы въехали в небольшое поселение, которое казалось заброшенным хутором. Здесь тоже дул ветер как на Ольхоне, и тоже было безлюдно.
  Остановились...
  Витя, вместе со мной вошел в избу и что-то сказал женщине-бурятке на бурятском языке - я уловил только слово корреспондент и понял, что он представил меня.
Потом Витя заторопился, сказал, что он, только увидит здесь "фермеров" и уедет, попрощался со мной и ушел по направлению к другому дому.
  Женщина, молча, долго смотрела на меня изучая, а потом, по-русски предложила чаю. Когда я согласился и подсел к столу, накрытому изрезанной клеенкой, из комнаты осторожно вышли маленькие дети-буряты, и блестя черными глазенками, не мигая, не отрывая взгляда смотрели на меня как на чудо.
  Женщина налила мне чаю из чайника, долила молока, отрезала пару ломтей от домашнего круглого хлеба, и из шкафа достала чуть подсушенную соленую рыбину. Это был омул, и я с аппетитом все съел, расспрашивая женщину о здешней жизни. Она рассказала, что муж пастух, пасет здесь телят, потому что в Онгуренах большая животноводческая ферма...
 
  Вдруг, в дом вошел русский мужик: рыжий, высокий и нескладный, в грязной куртке из болоньи - это доказывало, что в лучшие годы он жил в городе - сельские люди всюду ходят в фуфайках, иначе говоря, в ватниках.
  Мужик поздоровался, назвал себя Сергеем и спросил куда хочу идти, и я сказал, что мне надо добраться до Покойников.
Сергей почесал голову и предложил подвезти меня к чабанам, на пастбище.
  - Там ты заночуешь, а утром пойдешь дальше, но я смогу поехать туда только вечером, - добавил мужик.
  Я согласился.
  - Зайди ко мне часов в шесть вечера, и поедем...
 
  Было три часа дня. Я поблагодарил и сказал, что ровно в шесть зайду. Сергей вышел, а чуть погодя, поблагодарив молчаливую хозяйку, я тоже вышел на улицу и подумал, что на Байкале вот уже несколько часов, а Байкала еще близко не видел.
  У меня было три часа времени, и спросив хозяйку как пройти к Байкалу, я отправился по дороге навстречу ветру, дующему мне в лицо.
  Здесь, как и везде вокруг была каменистая степь, с кое-где торчащими серыми камнями и зелено-серой травкой, чуть пробивающейся из этой скудной земли.
  Слой гумуса здесь был очень тонок еще и потому, что траву за лето и осень начисто съедали овцы, коровы и лошади. Только в речных долинах, спускающихся с горных перевалов, видимых на горизонте, этот культурный слой достигал глубины до одного метра.
Даже на крутых склонах слой плодородной земли был толще и потому, там росли деревья, а не только трава.
Здесь же, кое-где торчал только дрожащий, чахлый кустарник, ёжившийся под порывами холодного ветра с Байкала.
   Выйдя на берег, я увидел дугообразную линию прибоя, услышал мерный шум зеленоватых волн с пенно-белыми гребешками и почувствовал запах студёной, чистой воды. В маленьком затоне, спрятавшись от ветра, стояла моторная лодка, которую затащили сюда через широкую галечную косу.

  Передо мной расстилался величественный и по-весеннему открытый всем ветрам Байкал - легендарное озеро-море, самый глубокий внутренний водоем в мире. Его глубина больше полутора километров и в пучине вод, где-то ближе к середине, под водой прячутся отвесные обрывы, покрытые слоем многолетнего ила.
  От знакомого гидрогеолога я слышал, что несколько лет назад, во время крупного землетрясения, миллионы тонн ила обрушились с крутых склонов озера на дно и вот уже несколько лет, там, в глубине, стоит не осевшая ещё муть!
  Я поежился, представляя этот глубинный мрак, поплотнее закутался в одежды и лег на прохладную, словно просеянную полукруглую гальку одного размера, промытую и обработанную за тысячу лет бурь и штормов!
 
 Здесь, надо мной, раскинулось светло-синее небо, из бездонной глубины которого, равнодушно смотрело на меня, затерянного в просторах тайги, степей и воды, неяркое солнце.
  "Как человек одинок! - думал я. - Но в обычное время он этого не замечает - жмется поближе к сородичам, сбивается в стаи и живет бок о бок с другими человеками в деревнях, в поселках, городках и в больших городах.
А вокруг дикая или полудикая природа, которой дела нет до человека - не было человека; появился человек; исчезнет человек!
Какое дело, ей вечной, до таких суетливых мелочей!?"
 
  ...Кажется, я задремал, потому что когда в очередной раз открыл глаза, то увидел, что солнце заметно опустилось из зенита к горизонту и почувствовал, что стало заметно холоднее.
"Надо возвращаться!" - подумал я и быстро зашагал назад...
 
  ...Сергей - мой новый знакомый и его жена Настя - приехали сюда из Качуга, - районного центра, стоящего на Лене, довольно далеко от озера. В доме их, почти не было вещей; на кухне стоял стол и обшарпанный шкаф, а во второй половине кровать, покрытая ватными одеялами без покрывал.
  Я присел на шатающийся стул и Настя, с любопытством рассматривала меня чуть раскосыми глазами. Это отличительная особенность местных жителей - чуть бурятский разрез глаз, выдающиеся скулы и желтоватый цвет кожи.
  Раньше в России говорили: "Поскреби русского и увидишь татарина". Здесь же, в Прибайкалье можно сказать: "Поскреби местного русского и увидишь бурята".
Со временем выработался особый генотип, который и стал называться - сибиряками.
  Чего скрывать - я и сам такой...
  Сергей, пока заливал бензин в бак, пока выводил мотоцикл на дорогу рассказал, что они здесь недавно, что "убежали" из Качуга спасаясь от пьянства; что здесь собираются разводить телят и вырастив, сдавать их государству.
  Наконец мотор завелся, и мы поехали, но дорога была плохая, а кое-где ее совсем не было, и мне приходилось идти пешком, пока Сергей преодолевал такой участок!
  Наконец выехали на край большой долины, раскинувшейся от предгорий высокого хребта до Байкала.
На просторной, зеленеющей ровной луговине, кое-где блестели большие лужи чистой, прозрачной воды.
  Сергей показал мне деревянные корыта с высокими боковыми стенками, положенные одно в стык к другому - это подобие водопровода уходило к подошвам гор, на вершинах которых еще лежал снег.
  - Снег тает - объяснил Сергей - вода по этим деревянным корытам бежит вниз на луга и стоит здесь до лета. Поэтому, здесь вырастает высокая сочная трава, на которой пасется скот.
  Корыта делают, срубая большие, пустые внутри деревья. Таких "водопроводов" там много - он махнул рукой в сторону лесных склонов, и они тянутся на несколько километров, иногда почти до перевалов...
  Тут мы увидели впереди избу, изгородь и несколько лошадей, привязанных к ней.
  -Пастухи уже в доме - проговорил Сергей неуверенным голосом и остановил мотоцикл метрах в пятидесяти.
  - Чтобы лошадей не беспокоить - добавил он, и мы пошли в избу.
Войдя внутрь, поздоровались и на нас изо всех углов, не улыбаясь смотрели пастухи-буряты.
  Видно было, что они Сергея не очень уважали, а меня видели впервые и насторожились.
Обращаясь к широколицему, приземистому буряту, Сергей словно оправдываясь сказал:
- Вот корреспондент телевидения, добирается до БЛЗ, подбросил его, тем более что у меня дела.
  Бурят спокойно выслушал, шагнул мне навстречу и протянул руку: - Алексей!
 
  Я тоже представился и спросил, разряжая обстановку: - Могу я у вас переночевать?
Алексей, не торопясь ответил: - Конечно! Проходи, снимай рюкзак. Спать будешь здесь - он показал рукой на пустые нары у стены.
  Пока я устраивался, снимал куртку и доставал спальник из рюкзака, Алексей и Сергей вышли, о чем-то переговорили, и Сергей уехал -
я слышал, как затарахтел мотоцикл.
Алексей вернулся и предложил мне: - Садись за стол, будем ужинать.
  Я стал доставать продукты, но он махнул рукой: - Это спрячь.
  Пастухи за это время завели генератор, стоящий где-то во дворе и мигнув пару раз, над столом зажглась яркая лампа.
В доме запахло яичницей - и действительно, скоро на столе стояла большая сковорода с жареной рыбой и разбитыми сверху яйцами и я вспомнил, что ел такое блюдо на Ангаре, когда в детстве гостил у бабушки в деревне.
  Алексей нарезал ломтями большую круглую булку ржаного хлеба и поставил на середину большую алюминиевую тарелку с чем-то жирным: - Это жир нерпы - пояснил он - варёный.
  Я попробовал. Жир припахивал рыбой, был солоноват, но вкусен, и конечно питателен.
Все молча стали есть, а я еще и говорил. Рассказывал, что давно хотел здесь побывать, что был на севере Байкала, на БАМе, что хочу сделать фильм об этих местах, но не знаю удастся ли...
  Все слушали и молчали. Только Алексей поддерживал беседу.
  - Места тут хорошие - начал он...
  Кто-то убрал пустую сковороду, хлеб, жир и разлил по кружкам чай.
  - И мы, всегда жили здесь хорошо и вольно. Климат тут хороший. Наш скот пасется на лугах почти до Нового года. Тайга тут хорошая. Есть зверь, есть орехи, есть ягоды. В Байкале много рыбы и нерпы. Мы всегда ели много жира, рыбы, мяса и потому были здоровы и сильны.
  Но последнее время, нам стали все запрещать. Охотиться нельзя, рыбачить нельзя, нерпу стрелять нельзя. А что же можно? - Алексей сделал паузу и посмотрел на меня.
 
  Все пастухи-буряты, внимательно слушали, но их скулистые, с раскосыми глазами лица, ничего не выражали - азиатская невозмутимость.
  - И выясняется - продолжил Алексей - нам можно только работать скотниками и возиться в навозе, выращивая за гроши скот для государства...
Он посмотрел на лица вокруг, и закончил: - Это нехорошо... Это не по-человечески!
 
  Я внимательно слушал и понимал, что он во многом прав, что к свободным людям так нельзя относиться.
  - А теперь устроили еще заповедник - продолжал Алексей - закрыли, заняли наши самые лучшие пастбища, перегородили тайгу.
"Это заповедник, а это ваши угодья", - и снова получилось так, что все лучшее отошло государству, а все худшее оставили нам. Мы писали письма, жалобы, но нам никто толком ничего не объясняет, а говорят - это приказ сверху. Но тот, кто на верху, тот не знает наших нужд, наших забот. Почему он нас не выслушает!?
  Алексей закончил и посмотрел на меня. Другие тоже повернулись ко мне. Надо было отвечать...
 
  -Я во многом с вами согласен - вступил я. - Политика чиновников тут неумная, а может и хуже. Но ведь такое сейчас во многих местах происходит. Я сам охотник. И вижу, как у охотников отнимают все права, а остаются одни обязанности. Взносы надо платить, в охотничьих хозяйствах надо отрабатывать определенные дни. Путевки - если они есть, надо покупать, но придет время охоты и иногда, ни разу за осень в лес не выедешь. То-то не так, то это...
  -А ведь кругом много инспекторов и охотоведов. Они тоже есть хотят, и им тоже надо деньги платить. И они за тобой охотятся как за зверем, и рады если поймали. Поэтому и браконьеров много.
  Кому захочется через эти чиновничьи рогатки пройти. Зверя много, а охотиться нельзя. Вот и гибнет зверь от эпизоотий, потому что его расплодилось так, что уже и кормиться трудно. Два года назад кабаны, в тайге под Иркутском, вдруг все заболели, все вымерли, туши валялись в тайге почти в каждом распадке.
А ведь могли разрешить стрелять во время охоты. Ведь это не так просто к зверю подкрасться и убить. Это ведь не корова, в огороде привязанная... И потом, на охоте человек общается с природой и свободен, как нигде не бывает свободен!
 
  Слушатели кивали мне, но иногда я ловил себя на мысли, что они не понимают, о чем я говорю, частью из-за плохого знания русского, частью потому, что были далеки от моей ситуации. Просто у них были другие проблемы.
  Только Алексей был внимателен и вникал в сказанное...
  Разговор сам собою закончился, и чабаны стали играть в карты переговариваясь по-бурятски. Я устал, начал зевать и Алексей, на правах хозяина, предложил мне ложиться спать, что я и сделал, не откладывая...
  ...Как только кто-то из пастухов утром зашевелился, а было около шести часов, я тоже проснулся, оделся, сходил на улицу, собрал рюкзак...
 
  Алексей, на мои вопросы, как мне сейчас идти к мысу Покойники, ответил, что довезет меня на мотоцикле до берега, а там тропа.
Я поклонившись сказал всем спасибо, и мы вышли.
  Над вершинами байкальского хребта плыли стада туманно-серых туч. Ветер подгонял их с востока на запад и я стал опасаться ненастья или дождя, но Алексей подбодрил меня:
- В это время года дожди здесь очень редки. С утра может быть иногда и сырой туман, потом все расходится и к вечеру солнце. А вообще, тут много солнца и весной особенно. В учебниках пишут, что как в Ницце. Он засмеялся...
  - В Ницце не был? - шутливо спросил он, не ожидая ответа.
- Но погода здесь солнечная - это точно!
  Я, с рюкзаком за спиной влез на заднее сиденье, и мы поехали, прямо по луговине, без дороги, объезжая водяные лужи...
  Через несколько минут подъехали к берегу.
Алексей достал из кармана куртки мятую тетрадку в клетку и стал рисовать схему моего пути к Покойникам. Попутно, он комментировал нарисованное. Про первую речную долину он сказал, что это была хорошая площадка для выпаса телят и овец, но сейчас туда нельзя, там заповедник. Потом он нарисовал слева от берега озера круг и перечеркнул его поперек.
  -Это - сказал он - древняя каменная стена или изгородь, давно разрушенная, но хорошо видимая с воды. Может быть это межевая изгородь, а может быть часть древнего загона...
  Он глянул на меня: - Ведь здесь когда-то жили многолюдные племена...
  На мой вопрос, откуда он все это знает, он ответил, что окончил исторический факультет в Улан-Удэ, в пединституте, и какое-то время преподавал историю в школе, а сейчас решил вернуться к пастушеству и стал колхозным бригадиром.
 
  -Вы русские должны знать, что сделали для нас бурят много плохого, хотя я как историк понимаю, что не все русские виноваты, а только глупые чиновники в государственной власти!
  Я кивнул, соглашаясь: - Это так.
  Алексей продолжал чертить схему: - Следующая речка очень дикая. Там ущелье и придется часть пути идти берегом, прыгая с камня на камень. Ночевать будете - он почему-то перешел на вы - в зимовье. Оно тут. Ходу туда около восьми часов...
  - Назавтра пойдете дальше, но там местами тропа пропадает, и надо обходить скалы и склон по берегу. Дальше начнется лес, который подходит прямо к берегу и там уже тропа.
  Он посмотрел вдаль, вдохнул и закончил. - Ну, вот и все. Счастливого пути. Если пойдете обратно пешком, заходите!
    Мы пожали друг другу руки, и я тронулся в путь, а он сел на мотоцикл и быстро уехал.
"Хороший человек Алексей" - подумал я, и стал вглядываться вперед, представляя, что меня ждет там.
  А "там", меня ожидало уже буквальное одиночество!

  На фоне громадного водного пространства и объема справа, и мощных, то заросших лесом, то засыпанных камнем горных склонов, я почувствовал себя букашкой, муравьем, ползущим по безлюдной земле!
  Мне вспомнился рассказ моего соседа по самолету в Питер, который летел с Севера. Он рассказывал, что испытал психологический шок, когда впервые увидел северное сияние. Он говорил, что почувствовал себя одинокой мышью на гигантских пространствах тундры, не в силах объяснить, кто и как делает северное сияние - это чудо природы!
   Я тоже был одинок, но это не было шоком, скорее констатация факта. И я не испугался, а скорее обрадовался.
  Предыдущие годы, я много времени проводил в лесах и потому, знал чувство ответственности, но и чувство облегчения, которое испытываешь, оставаясь наедине с природой: равнодушной, настороженной или угрожающей, в зависимости от нашего внутреннего состояния.
  И я привык подчиняться природным ритмам, погоде, условиям жизни, ситуациям при встрече с хищниками – и иногда, я испытывал чувство восторга и преклонения перед величием и соразмерностью природы!
  А здесь и сейчас, все зависело от меня и потому, я стал внимательнее, осторожнее, приготовился к испытаниям.
Мой опыт лесного жителя подсказывал мне, что здесь, где сухо и солнечно, есть вода чтобы пить, есть лес чтобы сделать костер когда станет холодно, есть продукты чтобы есть, - нет причин для паники и беспокойства.
  И неожиданно, я ощутил внутри себя чувство покоя и радости, связанной всегда с ощущением свободы, которое испытываешь в такие моменты единения с природой.!
Когда ты рядом с людьми или среди людей, ты чувствуешь, что они "другие", а ты отдельно - здесь, я был частью всеобщего, объединился со всем сущим!
 
  И еще одна картинка всплыла в памяти - фотоплакат, на котором индеец стоит с копьем в руке, полуголый, настороженный, но какие же спокойные и уверенные у него глаза, как сосредоточенно и внимательно он смотрит на мир!
  …Я пытаюсь описать мои чувства, а мое тело в тот момент двигалось, глаза всматривались в детали ландшафта, сердце работало ровно и сильно.
  Я привык к лесному одиночеству и часто радовался, когда оставался один на один с природой - я был её сыном, а она - природа, моей матерью - создательницей и хранительницей!
 
  Узкая тропка вилась по склону неподалеку от берега...
  Часа через полтора, размеренной ходьбы, тропа свернула налево чуть в гору, и я понял, что здесь берег становится крутым и обрывистым и поэтому, тропка выбрала более легкий путь.
  Чуть погодя, я попал на широкий горный луг и пройдя еще немного, перелез, перебрался через каменную преграду: это был вал из рассыпанных от высокой середины к краям, гранитных валунов и булыжников.
  Направление этой разрушившейся стены шло вдоль луговины и она, исчезая впереди и позади меня, удалялась в обе стороны, к краям широкой поляны.
  Я стал гадать, что это было когда-то:
  "Может быть граница между владениями разных хозяев или даже разных племен? А может быть, это была часть древнего загона, в котором древние люди держали прирученных лошадей, коров и овец? А может быть - страшно вообразить - здесь, древние люди построили поселок и эти камни служили стеной, защищающей человеческое поселение..."
  Тропа спустилась вниз и вышла на прибрежные луга, с торчащими из земли серыми валунами. Над лугом возвышались, заросшие кустарником и одинокими соснами склоны прибрежного хребта, а справа, расстилалась водная, темно-синяя равнина озера, морщащаяся небольшими волнами.
    Противоположного берега из-за тумана не было видно. На траве, торчащей щеткой из земли, кое-где видны были тропинки, пробитые за многие годы пасущимся скотом, а чуть подальше, виднелись две овчарни - деревянные строения в форме восьмиугольников с низкой дощатой крышей, спускающейся от центра к краям. Я заглянул в одну из них и увидел, что овчарни на полметра заполнены навозом, засохшим и покрывающим всю поверхность помещений.
"Наверное буряты, десятилетиями пасли здесь много скота, а сейчас здесь заповедник" - понял я.
  За большим лугом, теряясь в песчано-галечных отмелях, шумела чистая холодная речка. На берегу, под ветками сохнущего кустарника, я развел костерок, вскипятил чай, пообедал и немножко поспал, завернувшись в спальник - было прохладно.
  Дальше тропа пошла почти рядом с береговым обрывом, и часа через два, я снова вышел на луг, а за ним снова была река. Речная долина уходила вверх, и там, превратившись в узкое ущелье, прорытое водой в скалах, скрывалась среди высоких утесов.
 
  Место было таинственное, мрачное, неприветливое.
Тропа, неожиданно пришла на край обрыва, и внизу я увидел скачущую по камням воду. "О-го-го - подумал я. - Наверное, я шел по звериной тропе. Но как звери могли преодолеть этот обрыв? Страшно! Тут метров пять высоты".
  Я пошел вправо, вниз по течению, и когда обрыв сошел на нет, по большим береговым валунам, незаметно перешел речку, шумно текущую где-то внизу, под камнями.
  Погода переменилась. Появилось темно-синее небо, заблестело солнышко, заиграл отраженным блеском повеселевший Байкал.
  Прибрежный хребет придвинулся к озеру, и казался мне гигантской театральной кулисой. Почти ровные луговины у воды, кое-где продолжающиеся на крутых склонах; гигантская кулиса гор, покрытая лесами, синеющими на гребнях и темнеющиими в затененных долинах - они напоминали мне фотографии Тибета.
"Очень похоже на тибетские святые места. Здесь, на Байкале, словно ожила малая копия Тибета..."
 
  ...Зимовье открылось мне неожиданно.
  Я устало шагал по озерному пляжу, покрытому плоским, круглым, почти черным галечником, поднял голову и увидел в глубине бухточки, аккуратный домик, чуть приподнятый на сваях над землей. Я почти побежал, и с облегчением сбросив потяжелевший к вечеру рюкзак, вошел внутрь. Это был уютный, чистый сухой дом, с хорошей печкой и нарами, пристроенными к боку печки. В стеклянное окошко с видом на береговую линию, светило заходящее солнце. Крутой, береговой склон уходил вверх, почти сразу за домиком, а на берегу, на луговине, росла зелёная трава.
  Было тихо. Ветер остался где-то за поворотом берега.
Я прогулялся по травке чувствуя после рюкзака летящую лёгкость в плечах и увидел выкопанные кем-то ямки в земле. Присмотревшись, увидел следы оленей-изюбрей, которые тут, на виду у зимовья устроили солонец!
  "Дикие места - улыбаясь, радовался я. - Олени может быть и сегодня придут" - и сев на землю стал осматривать склоны...
 
  Постепенно наступили сумерки. Я "внедрился" в избушку, набрав на пляже, замечательно красивом ровном и черном как городская мостовая, обломков веток и веточек, выброшенных штормами на берег.
Развел огонь в печке, вскипятил чай, сытно и вкусно поужинал и после, разложился на нарах и слушая потрескивание угольков в гаснущей печке, заснул крепко и надолго...
  Проснулся на рассвете...
  С озера, шумевшего волной за стенками дома, на берег наплывал серый туман. Я вылез из спальника, сходил на улицу, вернулся и снова растопил печку - в домике было прохладно. Поставив варить кашу, подрагивая всем телом прошел к озеру и умылся чистой холодной водой - назад уже вернулся бодрой рысью - сон помог восстановить силы, а ледяная вода пробудила их во мне!
  Скоро каша была готова. Я поел, вскипятил чай, попил горячего и прилег на нары. И так мне стало тепло, свободно и уютно, что я задремал и проспал около часа...
  Когда открыл глаза, то увидел в окошко яркий солнечный свет, услышал шум волн, почувствовал приятный запах сухого, теплого дерева в зимовье. "Да тут жить хорошо! - подтвердил сам себе, но надо идти. Сегодня может быть, я дойду до Покойников".
  Идти было легко и приятно. Я любовался озером, солнечной дорожкой, на волнующейся, маслянисто-блестящей поверхности воды, вглядывался в линию горизонта впереди, задирая голову осматривал скалистые вершины на гребне склонов.
 
  Тропа стала шире, натоптанной, но я понимал, что по этой тропе ходят только дикие звери. Вглядевшись, различил следы медвежьих лап. Чуть погодя я увидел медвежий помет прямо на тропе и понял, что здесь ходит медведица с двумя медвежатами.
  Место было такое пустынное и дикое, что я вдруг испугался: может быть, медведица с детенышами идет где-то впереди меня и я, могу неожиданно выйти на нее!
"От такой перспективы никто не застрахован" - подумал я и на минуту остановился. Осмотревшись, достал из бокового кармана рюкзака фальшфейер и пошел вперёд, держа его в руке.
Тропа, то поднималась, то опускалась вниз, и каждый раз я ожидал, что с очередного гребня увижу перед собой зверей.
 
  Но все обошлось. Тропа, вскоре разделилась надвое, потом еще и еще, и потерялась. Склон придвинулся к воде и становился все круче.
  В поисках тропы я вдруг оказался очень высоко, почти над спускающимся вниз, обрывом. Пришлось осторожно сойти к воде и по большим валунам, вдоль реки долго обходить громадные скалы, уходящие вверх, в синее небо!
  Валуны были в человеческий рост, идти по ним было тяжело. Приходилось прыгать, балансировать, хвататься руками за каменные выступы. Пройдя так, как мне показалось, несколько километров, я наконец вышел на тропу, идущую по краю леса, подступающего здесь почти к самой воде.
  Солнце поднялось и растопило туман. Теплом повеяло сверху, от нагретых серых скал, то тут то там торчащих из склона.
А ниже, сосновый, чистый лес с моховой подстилкой поверх корней, запахом хвои и кустами багульника, с проклюнувшимися уже бутончиками розово-фиолетовых цветочков на тонких веточках.
   - А что там за горными вершинами? - спрашивал я сам себя.
- Надо будет обязательно туда сходить, - ведь где-то там, за хребтом, берет начало одна из самых крупных рек России - Лена.
  - Странно, но ее начало образовано природой, совсем рядом с громадным природным водохранилищем чистой пресной воды, в котором вместилась одна пятая всей пресной воды на земле. Это просто фантастика!

(Продолжение следует)


  Январь 2003 года. Лондон
 
  Остальные произведения Владимира Кабакова можно прочитать на сайте "Русский Альбион": http://www.russian-albion.com/ru/vladimir-kabakov/  или в литературно-историческом журнале "Что есть Истина?": http://istina.russian-albion.com/ru/jurnal