Не 8 марта

 Солнце садилось за горизонт. Зимние пташки, почуяв приближающийся холод ночи, разом юркнули по своим гнездышкам. Синева затмения грянула столь неожиданно, что непривыкшие к темноте глаза разномастных зевак в замусоренных переулках зарыскали в поиске знакомых цветов, определяющих контуры очертаний существующих предметов. Никита, стряхнув пепел с тлеющей сигареты, устало зевнул.
 Перед его глазами пронеслась, вильнув хвостом, тесемка уходящего дня. Тупые, неумеющие о себе позаботиться пациенты заведения, где он трудится санитаром для усмирения буйных экземпляров, потерявших связь с реальностью. Унылый нишевый сабантуйчик, организованный Валентиной Петровной, которой только дай волю вволю накидаться. И она — Настя. "Давай обсудим наши отношения!" — "Зачем, Насть? Всё и так предельно ясно. Я не любитель сотрясать воздух, особенно когда расставлены все точки над i". "Но как можно вот так взять — и бросить то, что развивалось годами?" — "Я уже всё сказал, и ты уже всё сказала. Ну вот объясни мне — зачем?! Что ты от меня хочешь? Выяснения отношений? Ты понимаешь, что у меня нет желания исходить желчью и сеять ненависть и раздор даже тогда, когда весь мир вокруг — прогнил до нитки?". "Значит, хорошего тебе вспомнить нечего..." — "Хорошие воспоминания навсегда останутся при мне".
 Он затушил чинарик, бросив его в узкое горлышко бутылки из-под выпитого светлого нефильтрованного, и встал с лавочки, чтобы отправиться домой. Ветер растрепал копну волос, уличная пыль вперемешку с тротуарным песком ударила в лицо, заставив поморщиться. Никита подумал, что именно при такой погоде крушатся самолеты и тонут корабли. "Мяу-мяу, мяу-мяу-у-у, мяу-мяу, мяу-мяу, мяу" — зазвонил в кармане телефон.
— Да, алло! — плюнул он в трубку, пытаясь перекричать усиливающийся ветер.
— Никита, это я, Настя.
 "Боже, до чего же неразвитое создание, — стрельнуло у него в голове, пока он обдумывал, как помягче ответить. — Как будто бы я не вижу, кто мне звонит".
— Да, я знаю, Насть.
— Я думала, ты уже и номер удалил...
— Чего ты хочешь?
 "А вот сейчас получилось грубовато", — подумал он, но в ту же секунду отогнал от себя контрпродуктивные мысли, которые всё равно не способны вернуть время назад и заставить его выбрать более мягкую фразу и тон.
— Я хотела сказать...
— Мы уже всё обсудили, — перебил Никита, уже не пытаясь церемониться.
— Я беременна.
 "Черт возьми!" — Осознание будущего, которое перечеркивает все планы, пришло мгновенно, так что заставило в бессилии опуститься веки. Внутри всё оборвалось, обрушилось, даже наружный ветер перенесся во внутренний мир, заставив всё сжаться.
— Это точно?
— Да ты не переживай, милый, это не твой ребенок.
 "Какой еще ребенок, — недоуменно подумал Никита, — там же зачаток, прыщ". Но волна облегчения накрыла с такой силой, что подкосились ноги.
— Ну ты молодец, конечно, подсуетилась. Не долго горевала.
— Никита...
— И кто он?
— Да так...
— Я спрашиваю — кто?!
— Ты его не знаешь, познакомились на рынке, он часто закупался у нас на точке, и вот теперь мы вместе.
— Ну-ну.
 Дыхание вдруг резко перехватило, в носу что-то защипало, задрожали уши.
— Никит, не расстраивайся. Ты молодой, симпатичный, вон какой здоровый...
— Ты мне за этим звонишь?
— Просто хотела поставить тебя в известность. Я, правда, благодарна тебе за всё...
 Никита нажал на отбой, даже не дослушав. Закинув телефон в карман, он отправился в алкогольный маркет, который всё еще был открыт, и, взяв бутылку водки и пакет сока, направился во дворы, где засел за столиком беседки, загороженным от ветра и любопытных взглядов вызывающих раздражение зевак. Что-то тревожащее поселилось в его ноющей душе, но что это было — он не мог понять.
 "Как, ну вот как так всё получилось? — подумал он, заливая внушительный глоток водяры прям с бутылки в гортань. — Не успел испариться след от моего поцелуя на ее губах, а она уже нашла себе другого, да еще и забеременела от него".
 "А что, собственно, не так, Никита? — прозвучал внутренний голос, доносящийся с глубины подсознания. — Ты ведь сам был инициатором прекращения этих отношений, сам их и разорвал. Почто теперь тужишь?"
 "Мне правда всё надоело, и я правда хотел порвать с ней. Но как-то гадко теперь на душе. Почему же оно так?"
 "А ты вспомни, как она до жути тебе надоела в последнее время, вспомни, как ты мечтал избавиться от нее, не решаясь ранее на этот шаг только из-за одного — боязни остаться самому".
 "Но я и правда в итоге остался один! А она... У нее теперь семья, муж, будут дети, небось целый выводок... Как же мне, осознав всё это, теперь стать счастливым?"
 "Ты знаешь, что делать, брат. Ты сам всё прекрасно понимаешь".
 Водка шла мягко, как вода, но никакого эффекта от нее не ощущалось. Погода на улице становилась всё более буйной, шквальный ветер буквально начинал сносить всё на своем пути, ломая ветви деревьев и вызывая такое завывание, что впору было подумать, будто ведьмы собрались в кружок на вершине горы и пустили заклинание по всем направлениям, сея панику и хаос, в попытке захватить этот мир и уничтожить всё яркое и красочное, что ему присуще. Никита ухмыльнулся своим мыслям. Дождь начал барабанить по крыше беседки, и это было свидетельством того, что, во-первых, пора было отправляться домой, чтобы не застрять здесь на всю ночь, без еды и условий для сна, а во-вторых — что погода настолько непредсказуема, что Никита не удивился бы, если б с неба сейчас вместо капель дождя начали сыпаться крикливые лягушки. Закинув бутылку во внутренний карман курточки и наплевав на сок, он опустил голову пониже и, натянув капюшон, быстрой поступью засеменил в сторону дома.
 Квартира встретила мрачной тишиной и полумраком в свете тусклой лампы из прихожей. В спертом воздухе витал запах непроветренного никотина и позавчерашнего перегара. Никита сбросил обувь, не снимая курточки, ноги понесли его мимо ванной прямо в комнату, где он клацнул светильник и плюхнулся в кресло перед телевизором, забыв его включить. Достав из-за пазухи "пузырь", он принялся уничтожать его оставшееся содержимое с таким рвением, словно от этого зависела его жизнь, — или, по крайней мере, сегодняшний вечер, который может стать испытанием для его стонущей души.
 "Ну вот, Никита. Докатился. Глушишь водяру в одного, даже не раздевшись и не вымыв руки после улицы. В кого ты превращаешься, а главное — из-за кого? Из-за той, которая и так была в печенках? Из-за той, на которую ты и смотреть не мог последнее время без отвращения и мысли о том, как бы ее лицу пошла гримаса боли от шлепков по мягкому месту? А что бы сказала мама, если б приехала из деревни и увидела тебя в таком состоянии?"
 "Мама... Единственная моя мотивация оставаться на земле".
 "Забудь Настю. Забудь о ней даже думать. Насти больше не существует для тебя".
 "Нет! Нет!"
 Вскочив с кресла, Никита хотел было идти по направлению холодильника, где его в беззвучном зове дожидалась баночка крепкого пива, когда вдруг увидел некое темное пятно, расположенное на диване и как будто бы шевелящееся.
— Что за...
 Он с опаской подошел к дивану. Что это такое? Домашних животных у него нет, живых людей тоже, мертвых и в помине не бывало. Бутылка прозрачной нервно задрожала в его поднятой руке.
— Э!
 Нервы готовы были вылиться из распахнувшейся от страха души, когда он услышал:
— Никит... Родной...
 Бутылка со стуком упала на пол, расплескав пойло. Широко раскрытыми от страха глазами он узнал в этом темном пятне Настю, его Настю, с которой они ранее столько лет прожили вместе.
— Настя, это ты?
— Я, дорогой. Я умираю.
 Он подошел вплотную к дивану, так, что коленом коснулся простыни. С тем, как он приближался, всё более отчетливо становилось видно, что это темное пятно — не пятно вовсе, а Насти одеяния. Она лежала на спине, вся бледная как смерть. Ее серое лицо выражало полнейшее отсутствие, глаза в полумраке казались опустошенными, белесые руки покорно лежали вдоль туловища, точно оставив статичную грудь открытой для удара. У Никиты побежал холодок по спине, — такой он ее еще никогда не видел. Она была будто не из мира сего. Равнодушно лежа, будто и нет никого рядом, она говорила слова, но уста ее оставались прикрыты.
— Никит, как же ты так — оставил меня одну?
— Я не оставил, нет! — воскликнул Никита со всей искренностью, на которую только был способен. — Ты бы знала, как я тоскую по тебе!
— Но ты сам сказал, что нам лучше расстаться, что мы разные по сути и принципам люди, и что будет лучше, если наши пути не пересекутся.
— Всё это полная чушь! Я понял, я осознал, что не могу без тебя, моя жизнь без тебя — ничто!
— Слишком поздно, Никит...
 Совершенно неожиданно, так, что Никита даже не успел и понять, что происходит, Настя рванулась в его сторону и, широко раскрыв дьявольскую пасть, вонзила острые клыки в его переднюю часть бедра. Не ожидавший подобного, Никита вскрикнул от боли и, размахнувшись, нанес сокрушительный удар по растрепавшимся и свисающим на лицо волосам такой силы, что голова Насти едва не оторвалась, запрокинувшись назад и выпустив ногу на свободу. Не понимая что происходит, Никита развернулся и стремглав понесся прочь из комнаты, где позади остался демонический хохот, разливающийся по всей обители.
— Никит! Не бросай меня!
 Он уже почти добрался до прихожей, когда внезапно что-то ухватило его за щиколотку, и он, споткнувшись, плашмя рухнул на простелку. Обернувшись, он с ужасом увидел, что Настя, распластавшись на полу, выпустила свой длинный демонический язык, который, как лассо, удерживал Никиту, после чего вдруг стал тянуть его обратно.
— Господи, Настя, прошу тебя! — закричал Никита, но язык неумолимо продолжал приближать его к ликующей, извивающейся как змея во время брачных игр Насте. Закрыв глаза, он со всей дури начал колотить свободной ногой по путам, с опозданием сожалея, что разулся по приходу домой. Не выдержав напора, язык соскользнул и выпустил ногу. Обрадованный, Никита вскочил и со всех ног двинулся в сторону двери, после чего ему удалось достичь лестничной клетки, и в этот момент его словно переклинило. Не соображая, что делает, он начал подниматься по ступенькам наверх, в сторону верхних этажей, а не вниз до выхода из подъезда, после чего тотчас же услышал звук хлопнувшей двери и осознал, что она гонится за ним. Собрав все силы, он ринулся с еще пущей мощью, вскоре достигнув выхода на крышу. Трясущиеся руки еле справлялись со щеколдой, сердце билось так, что голова была готова тут же взлететь до космоса.
— Никит, ну куда же ты?
 Она стояла рядом, возвышаясь над ним, как призрак над могилой. Он молча замер, только в ушах тарабанил пульс, отчего всё происходящее казалось сюрреалистичным.
— Никит, мы будем вместе?
— Конечно, родная, — дрожащим голосом пролепетал он, сглотнув слюну.
— Тогда ты должне будешь умереть.
— Но я не хочу, я не хочу!
— Значит, ты не любишь меня?
— Люблю, конечно люблю!
 Ее длинные вытянувшиеся руки рванулись вперед и проникли в его грудную клетку, миновав одежду и любые запреты физики. Он почувствовал, как когтистые скрюченные пальцы начали шерудить внутри тела, лаская каждый внутренний орган, сжимая его и разжимая, играя с его жизнью, но не позволяя ей ускользнуть.
— Ну что, любишь меня, Никита?
— Конечно, люблю! Очень люблю!
— Больше жизни любишь?
— Больше жизни люблю! Больше жизни люблю! Больше жизни люблю!
 Внезапно она, раскрыв рот на высоту своего роста, налетела на него, сжавшегося, всею собою, полностью поглотив, поместив в себе, объяв холодом и смрадом трупного гниения. Зажмурив глаза, Никита почувствовал, что он начал превращаться из человека в маленькое подобие грибочка, жалкого и хрупкого, скукоженного, на шатающейся ножке и без признаков жизни.
— Люблю! Люблю! Люблю! — завопил он, и внезапно обнаружил себя очнувшегося, лежащим подле столика в беседке во дворе. "Вот это торкнуло от сивухи", — подумал он, отфыркиваясь. Дождь уже прекратил, ветер утих, и яркая луна пробивалась сквозь ночные облака, чтоб освещать путь заблудшим душам. Встав и наскоро отряхнувшись, Никита достал телефон и набрал Насте.
— Алло?
— Алло, Настя?
— Да, я слушаю.
— Нужно срочно поговорить. Можно я приду?
— Никит, уже поздно...
— Чего ты боишься, его? Ты не бойся. Ты ничего больше не бойся. Настя, я люблю тебя, слышишь? Я люблю тебя!
 В ответ была тишина.
— Я люблю тебя, Настя!
— Я тоже тебя люблю, Никит. Родной...
 На другом конце послышались всхлипывания.
— Забудь про того типа, поняла? Я приму твоего ребенка, как своего. Мы вместе его будем растить, а потом еще родим и своих, целую кучу. Я созрел, слышишь? Я созрел. Ты мне веришь?
— Верю, Никит... — Всхлипывания продолжались. — Я тебе всецело верю.
— Я люблю тебя, Настя!
— И я тебя люблю... И знаешь... Нет никакого "его", Никит. Нет и не было. Это твой ребенок. Это наш...
 У него перехватило дыхание. Значит, это его ребенок? Получается, она врала ему, но это была не ложь, а ложь во благо, дабы его защитить! Теперь, когда она ему всё рассказала, у них будет совместное будущее. Будет семья, будут дети, они будут вновь жить вместе и любить друг друга, всю оставшуюся жизнь! И то, что сейчас в ней — его ребенок — говорит о том, что всё это — не просто слова, что всё это — по-настоящему.
— Мой ребенок...
 Завершив звонок, Никита вкинул телефон в карман джинсов, когда вдруг ногой почувствовал мокрую штанину. "Опять обоссался?.." Подняв полы куртки, он посмотрел вниз и увидел кровавое пятно, расползающееся по всей штанине. Потрогав рукой место ранения, он нащупал след от укуса, — от укуса зубами Насти.