Отголоски прошлого. 11 часть

                Билетик из прошлого.

               
                Здравствуйте, мои дорогие друзья, а так-же незнакомые люди! Я снова с вами - ваш писатель и собеседник Иван Поликарович. После утреннего променажа от ворот до крыльца дачи и обратно, я немного озяб, поэтому вытянув  поближе к огню свои больные ноги, я присел в своё любимое кресло у камина. Конечно, рядом сидит мой верный друг Рекс, согревая меня своим носом. Вокруг тишина, лишь только слышится потрескивание дров и тихое гудение дымохода. За окном быстро вечереет. Темнота постепенно окутывает наш дачный посёлок. Снега намело много, поэтому приходилось каждый день устраивать себе променаж с широкой лопатой.
                Для моих больных суставов, это хорошая разминка, иначе я засижусь и совсем не встану. Слова "движение жизнь" - как нельзя кстати стали моим девизом. Ещё час назад было светло, когда мы с Рексом чистили дорожку, а теперь всё будто вмиг померкло. Света от камина стало маловато, и я включил настольную лампу. Обычно мне было достаточно огня, когда я просто дремал, но сейчас в моих руках письмо. По пути, я проверил почту, а когда вытащил из почтового ящика конверт, сердце моё радостно участилось. В последнее время письма стали приходить не регулярно - возможно из-за непогоды, а возможно из-за убывания источника информации. К сожалению время неумолимо, а век человека короток.
                Я не сомневаюсь, что в эти вечерние часы, вы тоже налили себе ваш любимый напиток. Может это заваренный душистыми травами чай, а возможно чашечка ароматного кофе - у каждого он свой. Я уже чувствую, как вы  приготовились слушать ход мыслей и биение сердца писавшего мне. Не буду вас томить, читая его вслух. Хотя визуально, единственным моим слушателем является Рекс, но я знаю, что вы тоже со мною рядом. Рекс тоже чувствует - в его умных глазах отражается понимание важности предстоящего чтения.
               Как дитя радуется новой игрушки, так и я радуюсь каждому письму - каждой строчки в нём. В письме был вложен небольшой, но для меня очень ценный подарок - пассажирский билет! Письмо пришло из Финляндии, чему свидетельствуют наклеенные на конверте марки. Билет был необычным, с напоминанием прошлой эпохи совесткого времени - датированный тысяча девятьсот тридцать седьмым годом. Это не просто билетик, а привет из прошлого, в котором я никогда не жил, но которое было во мне через строки писем. Мне вспомнились далёкие слова из песни двадцатых годов прошлой эпохи. Ими и начиналось письмо.
                - "Наш паровоз вперёд летит - в коммуне остановка. Иного нет у нас пути - в руках у нас винтовка."
                Я даже немного растерялся от неожиданности. Мгновенно акрыв глаза, я представил  - будто сквозь стену невидимого барьера, на временной скорости несётся призрачный паровоз прошлой эпохи. Он летит вперёд, как призрак, не видящий припятствий. В коммуне остановка...
                Как же это слово связано с нашей повседневной жизнью! Коммунальные квартиры... Коммунальные услуги ... Коммунальные платежи.... Нет, не отошли мы от прошлого, а только поменяли формат. А паровоз летит... В коммуне остановка...
              Что-то с этим письмом, как привет из прошлого, потянуло меня на философию. Вы уж простите старика - с годами размышлять стал более глубоко, словно копатель сокровищ. Но вы дорогие мои друзья знаете, что моим главным сокровищем является сундучок памяти и личный дневник, куда вписываются присланные мне жизненные истории - крик чьей то души. Вот и сейчас вместе с билетиком, я держу в руках письмо - которым хочу поделиться с вами:
            
                " Здравствуйте, уважаемый Иван Поликарпович. Я пишу вам потому, что вы собираете в свой сундучок памяти события репрессий. Поэтому счёл нужным поделиться своей историей, чтобы нас помнили не как врагов народа, а как жертв Сталинского режима. Мы с вами незнакомы, но нас объединяет одна страна - СССР, где мы родились. Наверное, будущим потомкам будет странно нас понять - родились в одной стране, а умираем в другой, но здесь уже мы не всесильны. Когда это письмо дойдёт до вас -  меня уже не будет в живых, но оно обязательно дойдёт, в чём я не сомневаюсь. Я сам удивляюсь, что сумел дожить до преклонного возраста, хотя должен был умереть ещё тогда, в тридцать седьмом. Возможно так оно и есть -  в том году умерли мои мечты и моя жизнь. К сожалению, я не могу назвать своего настоящего имени - оно у меня чужое. Своё умерло, когда мне присвоили лагерный номер и объявили врагом народа.
                "Наш паровоз вперёд летит..." Как же я гордился этой песней, когда проходил слёт пионерии! Я с гордостью, маршируя в такт песни по Красной площади, салютовал стоящим на трибуне, а вокруг пестрели флаги и портреты вождя всех народов - товарища Сталина!
                Я хорошо помню тот переломный, в моей жизни год, когда наш паровоз летел домой со скоростью пассажирского поезда, оставляя позади себя лазурное море, счастливый отдых и шум прибоя. Он ещё долго снился мне, когда валясь от усталости и каторжной работы в рудниках Урала, я закрывал глаза, вспоминая маму с сестрёнкой. Нас разлучили навсегда, но я помню всё...
                Наша семья, а это папа, мама и моя младшая сестрёнка мирно спали в купе поезда, покачиваясь в такт вагона. Помню, как внезапно поезд замедлил ход и остановился возле безымянного разъезда, а затем двери вагона открылись, и тут-же послышался окрик военных - Приготовить докумены для проверки! Взбудораженные окриком, сонные пассажиры выскакивали из своих купе, но тут-же отступали обратно на свои места. Мне было семнадцать лет, а сестрёнке только пять. Я должен был в том году начать учёбу в университете, поэтому в честь моего поступления, семья решила посетить Крымское побережье. Так как папа состоял на государственной службе, то ему на семью выдали бесплатную путёвку на целых две недели нашего отдыха. Кто бы из нас мог даже подумать, что вместо учёбы, я пройду суровый, жизненный университет в далёкой Сибири.
                Только по прошествии времени, перебирая в памяти все моменты отпуска, я понял одну истину - язык наш враг и у стен тоже имеются уши. Есть люди, которые залезут к тебе в душу, прикинувшись просточками, такими рубахами, располагающие к себе, а сами словно хищные волки. НКВД внедряло своих людей повсюду, чтобы выискивать инакомыслящих против сталинского режима. Я даже не мог подумать, что однажды, мою семью объявят врагами народа, ведь мой отец работал в государственной системе, но оказывается это не давало гарантии о неприкосновенности, если тебя уже пометили на уничтожение.
                Отпуск расслаблял и терялась бдительность. Я вспомнил балагура, ехавшего в нашем вагоне. Такой заводской рубаха парень, притягательный по простоте своего, как он говорил, характера. Теперь я понимаю, что он сознательно подталкивал людей к откровению - мол свой, не выдаст. Отпуск расслаблял людей...
                Наш поезд остановился внезапно. За окном темнота, только лучи прожекторов хаотично перемещаются по периметру поезда. До нас доносятся голоса и мы поняли, что идёт проверка документов, а затем просят с вещами на выход. Кругом вагонов стоят военные, а неподалёку автобусы -  явно для перевозки людей. Возле автобусов шлагбаум с насыпью из опилок. Нам объявили, что дальше по ходу поезда зона карантина, поэтому нас перевезут на ближайшую станцию на автобусах. Вещи пассажиров складывали в один из закрытых грузовиков, а затем мы прошли через насыпь опилок шлагбаума и сели в  автобусы.
                Люди были взволнованы и напуганы, но не паниковали. Насыпь из опилок свидетельствовала о карантине, поэтому, когда объявили, что нас везут на безопасную станцию, где нас будет ждать наш поезд прошедший санитарную обработку, мы успокоились. Все действительно поверили в карантин. А затем автобусы тронулись. Мы приехали на вокзал, вот только не пассажирский, а линейный, где стояли закрытые товарные составы. От автобусов до вагонов, сразу образовалась живая цепь из солдат с собаками. Вот тут начались крики, слёзы и обмороки. Мужчин сажали отдельно от женщин. А дальше...
                Нас будто выбросило из одной реальности в другую. Мы ехали не часы, и даже не сутки. Мы слышали, как товарный поезд останавливался и кого то выcаживали, но наш вагон следовал дальше, пока мы не оказались на рудниках в далёком Урале. От железной дороги нас погрузили в закрытые брезентом машины и привезли на сопки, где добывали руду. Мы увидели постройки обнесенные колючей проволокой и деревянные бараки, стоящие друг за другом, словно живые гробы. Вокруг бараков возвышались вышки с часовыми. После жаркого загара юга, лазурного берега моря, пальм и кипарисов, мы оказались в холодном суровом крае Сибири. Нас одели в арестанскую робу, и похоже с чужого плеча телогрейку. При зачитывании приговора, сфобрикованного на скорую руку, нас объявили репреcсированными врагами народа, против Сталинского режима. Не помогло папино заявление, что он состоит на государственной службе. Наоборот, ему были предъявлены обвинения по распространения в поезде агитации против Сталина и шпионаж. Откуда это всё бралось? Машина НКВД работала исправно, как швейцарские часы - без сбоя.
                В рудниках мы пробыли три года. Три года каторжной работы. Отец подорвал здоровье, но держался, с надеждой совершить побег, который мы задумали с самого начала. Охрана рудников постоянно сопровождала заключённых с собаками. Сами охранники действовали как звери. Любая попытка побега грозила не только избиением, но и жестокой расправой, а суровая ветрами местность усыпанная сопками, угасала надежду на побег. Людьми не дорожили - они прибывали постоянно. Из рудников можно было уйти только вперёд ногами.
                Зимой мы не рискнули к побегу, хотя многие пытались, но одних ловили, а другие сами замерзали насмерть. В одной робе не убежишь, когда жуткие ветра на сопках и мороз под сорок, а вот весной подвернулся случай, когда охрана потеряла бдительность из-за диких зверей. Просыпались из спячки медведи - голодные и тощие, поэтому только безумец мог решиться на побег. А мы с отцом решились...
              У меня до сих пор глубокая рана на спине. Медведь вышел внезапно, почуяв добычу. Мы пытались поймать рыбу. От голода сводило животы. Его приманкой стали мы, когда переходили брод. Я не сразу заметил медведя. Он набросился на меня и впился своими когтями, ревя во всё горло. Отец, я даже не знаю, откуда у него взялись силы -  поднял небольшой валун и бросил его на голову зверя. Это был точный удар. Медведь повалился замертво. Камень размозжил ему голову. Мы не стали его освежать, хотя хотели есть - нам важно было уйти, как можно дальше от преследования. Спина болела и кровоточила, но чувство свободы, как бальзам лечило рану и душу.
                Более глубокая рана была даже не у меня, а у отца. Ведь с того дня, как нас разлучили на станции, мы ничего не знали о матери и сестре. Что с ними? Живы ли они? Если в лагере, то каком? На эти вопросы у нас не было ответа и неизвестно получим ли мы его когда нибудь. Через какое то время, мы наткнулись на эвенков, и те переправили нас в безопасное место. Они вначале испугались, а затем поняв, что мы с рудников и увидев на моём плече рваную, кровоточащую рану, решили нам помочь. Они перевязали рану и спрятали нас в священном капище, куда солдаты боялись заходить. Так мы освободились от преследования, но до свободы было ещё далеко.
                Описывать наш путь по тайге, я не буду. Мы шли не одни, а в сопровождении одного из эвенков. Он был нашим проводником и спасителем. Он учил нас жить в суровых условиях Севера. Учил выживать - разводить костёр и ставить силки для мелкого зверя. Благодаря ему у нас было мясо и тепло. Он учил нас слушать тайгу и понимать её шорохи. В какой то степени мы были свободны, и тогда вернулись мысли о матери и сестре, которые мы заглушали в лагере, чтобы не сойти с ума от горя. Мы с отцом надеялись, что они живы и мы их найдём - пусть не сейчас, а потом, но найдём. Эти мысли поддерживали нас и давали надежду, благодаря которой мы жили.
                К сожалению, ни при жизни отца, ни после его смерти информацию о сестре и матери мы не смогли найти. Будто кто то взял и стёр их ластиком - будто они вообще никогда не существовали. Возможно они спаслись и жили по чужим фамилиям как и мы впоследствии с отцом. Мы на это надеялись. До смерти Сталина мы не были реабилитированны, поэтому вести прямые поиски, было бы угрозой для всех нас. Машина НКВД всё ещё работала, а мы числились беглецами. Только один раз, от незнакомого источника, мы получили весточку без обратного адреса. Оно было предупреждающим. В нём всего лишь два слова. " Адресат не существует" - давая нам понять, что искать бессмысленно. Дальнейшие поиски мы прекратили. Письмо передал нам один старый эвенк в стойбище, в котором мы обитали уже десяток лет. Мы всё поняли. Позже, нам предоставился случай выехать в Финляндию. Нам помог наш друг эвенк с которым мы проходили тайгу до Транс- Сибирской магистрали.
                Добирались тяжело - постоянно меняя товарные вагоны. Боялись нарваться на патруль. Однажды, чисто случайно в товарнике, мы нашли двое замёрзших рабочих. Мы воспользовались их документами. Больше мы не прятались. С тех пор, мы живём в Финляндии. Мир не без добрых людей! Нам помогли перейти границу. В России оставаться было нельзя - режим ещё действовал. Жалели ли мы, что покинули Россию? Нет! Нас ничего не держало в ней, потому что нас не существовало. Нас стёрли ещё тогда -  в тридцать седьмом.
                Однажды, я всё-же приехал в Россию, по приглашению друга. Он вызвался мне помочь посетить могилы родственников. У меня всё ещё теплилась надежда найти могилу матери, и возможно что то узнать о сестре. Я понимал, что рискую, но друг заверил меня, что сейчас другое время, а не тридцать седьмой год. В Москве, куда я прилетел в аэропорт Шереметьево, меня уже встречал мой друг. Оттуда мы сели в автомобиль, чтобы доехать до Тульской области, где могилы моих предков. Раннее мы жили там, до перевода моего отца в Москву.
                По дороге к Туле, я испытал огромный шок, который заставил меня вздрогнуть и почувствовать, как земля уходит из под ног. Перед глазами сразу всплыла картина прошлого, когда нас остановили на развилке, чтобы мы проследовали к насыпи усыпанной опилками. Слово карантин ударило так сильно по моей памяти, что мне сразу вспомнились события того дня. Они буквально за секунду промелькнули перед моими глазами.
                Cейчас то события будто ожили наяву. Нас как и многие машины остановили возле шлагбаумана, как тогда, в тридцать седьмом. Там стояли военные с собаками, а рядом насыпь с опилками, через которую проходили люди и проезжали транспортные средства. Люди выходи из автобусов и cпокойно шли по дорожке с опилками, а затем cадились в свои автобусы и продолжили путь. Нас тоже попросили выйти из машины, чтобы пройти через насыпь из опилок. Не было никакого окрика военных, и нас никто не подгонял. Капитан, контролирующий территорию сказал, что в районе действует карантин, под названием ящур, поэтому нам необходимо пройти по опилкам, чтобы благополучно продолжить безопасно ехать. Пахло какими то химикатами. Вам не описать моих чувств, что я испытал, проходя через них. Если бы не мой друг, я бы наверное не выдержал, а мои нервы сдали бы окончательно, но он, зная моё прошлое, положил мне руку на плечо, показывая свою поддержку.
                Затем, мы сели в машину, колёса которые уже опрыскали химикатами, и благополучно поехали по своему маршруту. После этого случая, я больше не приезжал в Россию. Я понял, что прошлое необходимо оставить в прошлом, чтобы жить  настоящим. Могилы матери я не нашёл, как и сестру, и понял, что меня больше ничего в России не держит... "