Виноград на снегу

Первая.

Между Уралом и Темрюком лежала не просто география, но и целая жизнь, прожитая врозь. Там, на юге, солнце печет иначе, и виноград растет прямо у калитки, а здесь, у нас, зима долгая, и люди кутаются в шубы, словно хотят спрятаться от мира.

Я жила в суете, казалась себе важной особой, молодой и занятой. Бабушка оставалась там, в своем южном городке, тихая, немного чужая. За всю жизнь я гостила у нее раз десять, не больше. Визиты наши были коротки, как телеграммы. Когда я стала старше, то устраивала иногда себе "по пути" дорогу через Темрюк, домой из своих путешествий. Это был в какой-то мере протест маминым действиям.

Я приезжала внезапно - обычно не предупреждая, просто возникала у двери после короткого звонка и ловила это первое впечатление. Почему-то мне это было важно - как меня встретят, ох понимаю, это мамино влияние. Я интуитивно боялась что мне не будут рады. Но и - кстати - не знала бы что мне делать, если я увижу холод в глазах бабушки Шуры. Александры. Но холода не было ни разу - удивление и радость - внучка приехала. А в детстве меня к ним возила мама, обычно она приезжала вместе с отцом.

Между мной и бабушкой Александрой стояла моя мама. История обыкновенная, каких тысячи. Бабушка не одобрила невестку, мама затаила обиду. Недостойная сына партия, да еще и "по залету", как я поняла уже после - сопоставив дату свадьбы родителей и дату своего рождения. И да, эта тема в наших разговорах с мамой не поднималась от слова ни разу.

Они не ссорились громко, бабушка и мама, нет, просто между ними выросла стена из недомолвок и холодных взглядов. Мама отговаривала меня от поездок в Темрюк, находила причины: далеко, дорого. Я и не настаивала, была согласна. Молодость эгоистична, ей некогда оглядываться.

Мне казалось, что так и надо, что жизнь бесконечна. Прошло время. Не стало дедушки, в нашей семье мужчины уходят первыми, какими бы долгожителями они ни были. Потом не стало бабушки Александры. Это случилось тихо, без драмы, как уходит осень, и это было да ле ко от меня.

Мне переслали от нее коробку с письмами. Письма адресованы мне, хотя при жизни она их не отправляла. Я вскрыла конверт зимним вечером, "когда за окном мела пурга". Нет, пурги конечно, не было, но зима была всегда в моем городе, как мне тогда казалось. Почерк мелкий, четкий, бумага шуршит.

Она писала о своей молодости. Как-то я ее просила рассказать как они жили, что делали, потому что ее семейный альбом сильно отличался от другого - альбома другой моей бабушки - маминой мамы Серафимы. Отличался статусностью, которой никогда не было у мамы, у меня, простых пролетариев. Не сословие царей и министров, конечно, но купцы, зажиточные люди, и это было видно по фото.

Мне всегда было интересно, как жили до семнадцатого года, до той смуты, что разделила историю на «до» и «после». Я честно, искала в этом трагедию, потому что в тот момент изменилось всё. Вся жизнь стала другой, и я понимала, что кто-то мог не справиться и не приспособиться к новому, и я лично не хотела бы оказаться на страницах "Унесенных ветром".

Но в её письмах не было трагедии. Был запах цветущей акации, платья из батиста, музыка. Она вспоминала мир, который исчез. С высоты своего возраста она смотрела вновь на себя, на события того времени. Конечно она понимала, что ее жизнь была бы совсем другой, если бы... Но даже свое недовольство она не стала доверять бумаге, сказывались годы юности и требования к выживанию в тех условиях.

Читая письма, я чувствовала легкую досаду на себя. Я могла бы более внимательно относиться к ней, к ним, может и к маме, которая добровольно надела на себя доспехи защитника от... От неприятных для нее воспоминаний, может быть, я что, сейчас ее обвиняю?

Моя суетливость, моя мнимая важность — все это так мелко кажется сейчас. Она не судила маму, не судила меня, скользила обида по кромке текста, но не заострялось на ней внимания. Она просто хотела, чтобы я знала: была такая жизнь, была такая девушка в южном городке, которая любила, мечтала и хотела быть счастливой.

Это — не памятник. Памятники холодны. Это скорее попытка сесть рядом и поговорить. Расстояние между Уралом и Кубанью никуда не делось, но теперь оно не кажется непреодолимым. И если посмотреть честно - это уже не расстояние между Уралом и Кубанью. Это расстояние между мной и ей.

Я публикую эти письма не для славы, а чтобы Голос не затих. В конце концов, мы все уходим, но если остается слово, значит, жизнь прошла не совсем напрасно. И это, пожалуй, главное, что я поняла, перечитывая ее строки при свете лампы.

Продолжение следует