Михаил Врубель от света Иванова к своей тьме

Михаил Врубель: от света Иванова — к своей тьме

Михаил Александрович Врубель (1856–1910) — самый странный человек в нашей линии. Он не «продолжал» Иванова. Он взял у него свет — и ушёл с ним в другую сторону. Туда, где свет не спасает, а жжёт. Где красота не утешает, а мучает. Где искусство не отвечает на вопросы, а задаёт их — до конца, до безумия, до слепоты.

«Опоздавший»

Врубель родился в 1856 году — за два года до смерти Иванова. Отец — военный юрист, человек строгий и честный. Мать умерла, когда ему было три года. Воспитывала его мачеха — пианистка, женщина образованная и чуткая. Она открыла ему музыку и литературу. Он рисовал с детства — но не думал об искусстве всерьёз.

По воле отца он поступил в Петербургский университет — на юридический факультет. Он не любил юриспруденцию. Он ходил в Эрмитаж, читал Канта, рисовал иллюстрации к Шекспиру. Университет он окончил — но диплом взял самый низкий: «действительный студент». Не «кандидат». Не «магистр». Просто — «студент».

В Академию художеств он пришёл в двадцать четыре года. Позже всех. Но попал в мастерскую Павла Чистякова — того самого, кто стоял у гроба Иванова, кто учил Сурикова и Репина. Чистяков требовал «построения» формы — не «рисовать», а «строить», как архитектор. Врубель взял это. И пошёл дальше.

Киев: свет, который он унаследовал

В 1884 году Чистяков отправил его в Киев — реставрировать древние фрески Кирилловской церкви. Там Врубель впервые увидел византийское и древнерусское искусство — не в книгах, а вживую. Стены, которые дышат. Краски, которые не поблёкли за семь веков.

И тогда он написал «Сошествие Святого Духа на апостолов» — фреску, которая поразила всех. Апостолы не «люди». Они «окаменевшие сфинксы». Они сидят в архитектурных рамках — и ждут. Молча. Страшно. Вечно.

Но главное — свет. Он не «освещает». Он исходит изнутри. Тот самый свет, который Иванов открыл в «Библейских эскизах» — свет как духовная материя, свет как язык невидимого.

Иванов, которого Врубель увидел

В 1879 году в Берлине вышли литографии с «Библейских эскизов» Иванова. Редкость. Раритет. Почти никто не видел. Врубель увидел. И замер.

Исследователи сравнили фотографии эскизов Врубеля для Владимирского собора с цветными литографиями Иванова. Сходство — поразительное. «Свет» — не «освещение», а «внутреннее свечение». «Мерцающее», «не блестящее», «изнутри горящее» — та самая живописная система, которую Иванов изобрёл в 1850-е годы — ожила в руках Врубеля.

Но Врубель не «повторил» Иванова. Он взял его свет — и ушёл с ним во тьму.

Где они разошлись

Исследователь сказал точно: «Иванов — носитель света, ясный разум; Врубель — притягивается безднами мрака». Они «антиподы» именно здесь.

Свет Иванова — от веры. Даже когда вера пошатнулась — свет остался. Он ведёт. Он говорит: «Вот путь».

Свет Врубеля — от бездны. Он не ведёт. Он соблазняет. Он не освещает. Он сжигает. В его свете — болезненная красота. «Свет из тьмы».

Иванов написал «Явление Христа народу» — толпа видит свет — и выбирает. Врубель написал «Сидящего Демона» — один сидит в свете — и свет холодный. Его «Демон» — не «дьявол». Сам Врубель говорил: это «дух не столько злой, сколько страдающий и скорбный, но при этом дух властный, величественный».

Свет Иванова — выводит. Свет Врубеля — поглощает.

И он погрузился

С конца 1880-х до начала 1900-х Врубель жил в Москве — в кругу Мамонтова, в Абрамцеве. Там он написал «Сидящего Демона», «Царевну-Лебедь», «Пана», «Сирень». Там он создал свой «лиловый» мир — «фиолетово-сиреневый», «сине-лиловый». Цвета, которые не существуют в природе. Цвета, которые он «украл у вечности» — как сказал Блок.

Его «Демон» — 1890 года — сидит среди кристаллов и цветов. Огромный. Сломанный. Прекрасный. И — одинокий. Это не «злодей». Это «человек», который не может найти места в мире. Ни среди людей. Ни среди богов.

«Демон поверженный» — 1902 год — взорвал выставку. Критика кричала. Публика не понимала. Врубель продолжал переписывать — до тех пор, пока картина не стала «неузнаваемой». Через год — психический слом. Больница. Тишина.

Последний свет

В 1906 году он ослеп. Он продолжал рисовать — углём, мелом, коричневой краской. По памяти. По ощущению. Он рисовал свою жену — Надежду Забелу, певицу, которая осталась с ним до конца. Он рисовал «Пророка» — по Пушкину. Он рисовал себя — «Врубель у зеркала» — больного, слепого, но не сдавшегося.

Он умер 14 апреля 1910 года. Блок написал: «Художник сошёл с ума. Ночь искусства поглотила его. Потом — ночь смерти».

Что он значил

Иванов изобрёл свет как язык духа. Врубель взял этот язык — и сказал на нём то, чего Иванов не говорил. Иванов говорил о надежде. Врубель — о трагедии. Иванов — о «всех». Врубель — об «одном». Иванов — о «свете дневном». Врубель — о «свете ночном».

Но оба — об одном. Об искусстве как пути. Об искусстве как жизни. Об искусстве, которое не «украшает», а «сжигает». Иванов сгорел в одиночестве и непонимании. Врубель — в безумии и слепоте. Оба — не сдались. Оба — не солгали. Оба — светили. Каждый — как мог. Каждый — своим светом.

Связь с нашей линией

Иванов искал идеал в Библии. Перов нашёл правду в скорби. Репин развернул её в драме. Суриков углубил в истории. Нестеров ушёл в тишину. Врубель — взорвался светом и тьмой одновременно. Он не «продолжил» линию. Он её сломал. И в этом сломе — началось новое искусство. XX век.

---