12. Московские ведомости и польское восстание

После перерыва в несколько лет (с 1857 по 1863гг.) Катков и его соратник Леонтьев возобновили редакторство газеты "Московские ведомости", взяв ее в аренду. Если в первый период редакторства в 1850—1855 гг.  М. Н. Катков и его сотрудники поддерживали введение в стране прогрессивных реформ, то в 60-е годы, когда ситуация в стране изменилась, претерпела изменение и направленность газеты, которая приобрела консервативно-охранительный характер.

С 1863 года, под редакцией Каткова и его соредактора П.М. Леонтьева эта газета стала наиболее популярным консервативным изданием, настолько влиятельным, что, по словам современника, она играла роль «своего рода департамента, в котором обсуждались и подготовлялись к решению важнейшие вопросы по внутренней и внешней политике». Тираж «Московских ведомостей» в 1863 году достиг максимума - 12 тыс. экземпляров. Кроме того, в 1863-1871 годы к ней издавалось еженедельное приложение «Современная летопись».

"Cтражем церкви и царства" называли Михаила Никифоровича Каткова. Как ни странно, но после царского указа об отмене крепостного права, в России резко усилилась подрывная деятельность. Это время, по признанию Каткова, было "периодом возраставшего ослабления правительства, упадка государственного духа, революционной пропаганды, которая охватила своей сетью всю страну и стала властью, с которой спорить было нелегко".

Год от года катковские «Московские ведомости» прибавляли известности, влияния и одновременно тиража, пока не сделались (к концу царствования Александра II) едва ли не самой читаемой из частных российских газет. Широкую известность катковской газеты саркастически изобразил её яростный противник, Салтыков-Щедрин, который в своей знаменитой сказке о двух генералах рисует необитаемый остров, где, однако, под кустом почти сразу обнаружился «старый нумер „Московских ведомостей“».

С середины 1860-х гг. общественному спокойствию России стали серьезно угрожать умножившиеся нигилисты всех мастей. Катков бесстрашно вступал в полемику против "отрицателей" или "нигилистов" из “Современника” и “Колокола” и отстаивал консервативную, патриотическую позицию. А. Герцен раздраженно писал о Каткове: «Либеральный публицист... бросил за борт либерализм, конституционализм, поклонение Европе... внезапно почувствовав себя неистовым патриотом». Несмотря на патриотическую направленность, газета неоднократно подвергалась цензурным взысканиям, главным образом за обвинения в адрес высшей бюрократии в потворстве либералам и революционерам. Так, в 1866 году издание газеты по распоряжению Министарства внутренних дел было на три месяцев приостановлено. Тютчев написал по этому поводу стихотворение:
"И в Божьем мире то ж бывает,
И в мае снег идет порой,
А все ж Весна не унывает
И говорит: «Черед за мной!..»
Бессильна, как она ни злися,
Несвоевременная дурь,
Метели, вьюги улеглися,
Уж близко время летних бурь".
 
Что же сделал конкретно М.Н. Катков для нашей страны? Прежде всего, своим громогласным словом он дважды активно способствовал сдерживанию разрушительных процессов, в которые попадала Российская Империя, в 60-е и 80-е годы XIX столетия, удерживал ее на краю пропасти.

В 1863-1864 годах началось восстание в Польше, политически и пропагандно поддержанное иностранными державами. Они объединились против России, обеспокоенные ее влиянием в делах славянских государств, однако должного отпора западному влиянию в России не было. Наблюдая жизнь русского общества, Катков приходит к выводу, что «нигде не видно крепкой закваски, нет никакого общественного типа, имеющего задатки силы».

Всемирная слава пришла к М. Н. Каткову в 1863 году. 9 (22) января
1863 году началось восстание в Польше и Северо-Западном крае (так назывались Белоруссия и Литва). Этот мятеж поставил Российскую империю
на грань распада. Дело заключалось вовсе не в мощи мятежа – ведь общее
количество инсургентов не превышало 20 тыс., поляки не взяли ни одного
города и не имели ни одной военной победы в прямом боевом столкновении. Главной особенностью польского восстания была почти всеобщая поддержка мятежников русским «передовым» обществом. Революционные радикалы оказывали полякам прямую помощь, в том числе личным участием в боях против соотечественников, пытались поднять восстание в Поволжье. А. И. Герцен на страницах «Колокола» открыто поддерживал
польские требования. М. А. Бакунин пытался отправить к берегам Курляндии корабль с оружием для мятежников. Уже 19 февраля в Москве и Петербурге появились прокламации с призывом к солдатам поддержать польских мятежников, повернув оружие против офицеров.

Фактически солидаризировались с поляками и русские либералы. В петербургских ресторанах поднимали тосты за успехи «польских братьев», либеральная пресса рассуждала об исторической несправедливости в отношении Польши и что вслед за освобождением крестьян надо бы освободить и польский народ.
Либеральные шатания коснулись и Наместника в Царстве Польском Великого князя Константина Николаевича. В Польше и западных губерниях уже шли бои, но не было введено чрезвычайное положение: войска не были приведены в боевую готовность, националистические польские газеты выходили совершенно легально, полиция не имела права проводить обыски в костелах, хотя именно в них находились типографии,
склады оружия. Из соображений гуманности немедленно освобождались
несовершеннолетние пленные повстанцы.

Сами мятежники при этом были чужды каких-либо сантиментов. Они повсеместно нападали на спящих в казармах солдат, русских офицеров приглашали в гости к местным помещикам и вероломно убивали. Погибли многие гражданские русские, проживающие на охваченных мятежом территориях. Для XIX столетия, еще сохранявшего традиции рыцарского отношения к противнику, такие явления, особенно в исполнении поляков, имеющих репутацию народа аристократического, были внове.

Наконец, польский мятеж вызвал и международный кризис. Уже 17 апреля 1863 года Англия, Франция, Австрия, Испания, Португалия, Швеция, Нидерланды, Дания, Османская империя и папа Римский предъявили России дипломатическую ноту, более похожую на ультиматум, с требованием изменить политику в польском вопросе. Западные страны предлагали решить судьбу Польши, подразумевая ее в границах Речи Посполитой 1772 года, на международном конгрессе под своим руководством. В противном случае они угрожали войной.

Активизировалась подрывная деятельность на рубежах Российской империи. Летом на черноморском побережье Кавказа, где еще продолжалась война с черкесами, с парохода «Чезапик» высадился вооруженный отряд («легион») польских эмигрантов под командованием французских офицеров во главе с полковником Пржевлоцким. Задачей легионеров было открыть «второй фронт» против России на Кавказе. При этом сами
поляки были лишь пушечным мясом, а организаторами высадки легиона стали западные страны. Так, непосредственно организацией посылки «Чезапика» занимался капитан французской армии Маньян. Одновременно отряд полковника З. Ф. Милковского, сформированный из польских эмигрантов в Турции, попытался пробиться из Румынии на юг России. Правда, румынские власти разоружили повстанцев, не дав пройти
им к границам России.

Хотя легионеры Пржевлоцкого были быстро перебиты, высадки новых «легионов» продолжались. Это было весьма опасно, учитывая, что после Крымской войны Россия не имела военного флота на Черном море.

Одновременно с этим у российских берегов в Тихом океане начали курсировать британские военные корабли. Активизировались набеги кокандцев и подданных других среднеазиатских ханств на российские владения на территории нынешнего Казахстана. Казалось, повторяется ситуация 1854 года, когда Россия в одиночку противостояла всей Европе на несравненно более худших, чем ныне, геополитических позициях.
Однако самая главная проблема, вызванная мятежом, заключалась в том, что инсургенты сражались не за свободу польского народа, а за восстановление Речи Посполитой с границами, далеко выходящими за национальные границы польской народности. На картах, отпечатанных поляками на Западе, была изображена Польша «от моря до моря» с такими «польскими» городами, как Киев, Рига, Смоленск, Одесса, и пр. Требование «исторических границ» прежней Речи Посполитой было присуще совершенно всем польским повстанческим организациям. Весной 1863 года,
под влиянием первых успехов, не столько военных, сколько дипломатических, мятежники окончательно потеряли всякий стыд. В апреле был провозглашен Универсал подпольного правительства Польши о свободе совести, а уже две недели спустя последовала прокламация о восстановлении Униатской церкви, в которой в частности говорилось, что для православных «наступила минута расплаты за их преступления».
.
В такой накаленной атмосфере, когда к пропольским настроениям «передового» общества добавился паралич власти, вызванный неспособностью Великого князя Константина Николаевича управлять Польшей и страхом официального Петербурга перед коалицией европейских государств, что и привело к поразительной военной пассивности в Польше, М. Н. Катков и его сподвижники показали свою самостоятельность и государственное мышление.

С 1 января 1863 года Катков принялся за редактирование ежедневной
газеты «Московские Ведомости», оставаясь вместе с тем редактором «Русского Вестника». С первых же дней мятежа, когда русские газеты ограничивались перепечаткой официальной хроники, Катков выступил с требованием решительного подавления мятежа. Он сразу нанес удар по самой главному, но и самому уязвимому лозунгу польской пропаганды – лозунгу борьбы за независимость Польши. «Польское восстание вовсе не народное восстание; восстал не народ, а шляхта и духовенство. Это не борьба за свободу, а борьба за власть» – писал он.

Польские претензии распространялись на Литву, Белоруссию и Правобережную Украину, которые поляки называли «забранным краем» и без владения которым польское государство не имело в тех условиях никаких шансов на существование. Установив свою власть над «забранным краем», поляки, и так составлявшие там привилегированное меньшинство, могли претендовать на роль серьезной европейской державы.

В западных губерниях, некогда входивших в Речь Посполитую, помещичий характер мятежа был наиболее очевиден. Еще перед отменой крепостного права именно польское дворянство Литвы и Белоруссии занимало наиболее непримиримые позиции в крестьянском вопросе. В условиях получения крестьянами, пусть даже и за выкуп, части шляхетских земель, а также при распространении на западный край всесословных учреждений местное польское привилегированное меньшинство теряло экономическую власть в крае. Политической же власти оно не имело уже со времен падения Речи Посполитой. В этих условиях польское дворянство могло сохранить свое прежнее господство в крае только силой оружия – воссоздав Польшу. При этом восстановленная Польша с границами, существенно передвинутыми на восток за пределы этнической территории польского народа, могла бы рассчитывать на видное
место в европейском «концерте» великих держав.

И не случайно М. Н. Катков отмечал: «Но кто же сказал, что польские притязания ограничиваются одним Царством Польским? Всякий здравомыслящий польский патриот, понимающий истинные интересы своей народности, знает, что для Царства Польского в его теперешних размерах несравненно лучше оставаться в связи с Россией, нежели оторваться от нее и быть особым государством, ничтожным по объему, окруженным со всех сторон могущественными державами и лишенным всякой возможности приобрести европейское значение. Отделение Польши никогда не значило для поляка только отделение нынешнего Царства Польского. Нет, при одной мысли об отделении воскресают притязания переделать историю и поставить Польшу на место России. Вот источник всех страданий, понесенных польской народностью, вот корень всех ее зол!»
Следует заметить, что открыто полемизировать с поляками было сложно из-за проблем с собственной российской цензурой. Именно этим отчасти объясняется обилие материалов о прошлом русско-польских отношений, об истории, этнографии и преобладающем вероисповедании в Западном крае. Попытки прямой полемики с польскими претензиями решительно пресекались.

При этом апатия российских имперских властей в землях бывшей
Польши была вопиющей. Катков обращал внимание на пассивность Великого князя Константина Николаевича в условиях восстания. Весной 1863 года Михаил Никифорович прямо обвинил брата царя в измене! Это было неслыханной дерзостью – никто до этого не позволял себе подобного в адрес особы императорской фамилии! Однако двусмысленная политика Наместника в Польше действительно только провоцировала мятеж, и в этих условиях Катков не побоялся выступить против брата императора,
зная, что в любой момент может угодить под арест. Всего лишь несколько месяцев назад был арестован Н. Г. Чернышевский. Хотя его обвинили в изготовлении революционных прокламаций, однако подлинной причиной ареста редактора «Современника» стали его пропущенные цензурой статьи. Катков вполне мог отправиться в Сибирь вслед за Чернышевским.

Однако он сумел провести свою кампанию против Великого князя в форме череды верноподданейших адресов, посланий и воззваний. В результате Каткову удалось добиться успеха – Наместник уехал за границу «на лечение», а командующим в Северо-Западном крае с диктаторскими полномочиями был назначен, по предложению Каткова, генерал М. Н. Муравьев. Среди множества русских генералов Михаил Николаевич Муравьев (1796–1866) выделялся своим прошлым – в молодости он участвовал в Отечественной войне 1812 года и состоял участником декабристских организаций. Впрочем, главным было не декабристское прошлое генерала (хотя
это тоже было умелым пропагандистским шагом Каткова), а его опыт руководства землями края в 1830-е годы, в период первого польского мятежа.

Три десятилетия спустя Катков предложил сделать М. Н. Муравьева диктатором известного ему края. Под давлением общественного мнения, умело направляемого Михаилом Никифоровичем, Александр II назначил Муравьева Наместником Северо–Западного края, включающего в себя 7 губерний (Могилевскую, Витебскую, Минскую, Виленскую, Ковенскую, Августовскую, Гродненскую). В момент назначения Муравьева восстание было на подъеме, отношения с западными державами были обострены до
предела. Не случайно императрица Мария Александровна сказала Муравьеву при его отъезде в Вильну: «Хотя бы Литву, по крайней мере, мы могли бы сохранить».
Собственно Польшу в Петербурге считали уже потерянной. Однако Муравьев оказался на высоте.

Действовал Муравьев решительно и жестко. 1 мая 1863 года он был назначен генерал-губернатором, 26 мая – прибыл в Вильну в качестве Наместника, а уже 8 августа принял депутацию виленского шляхетства с изъявлением покаяния и покорности. К весне 1864 года восстание было окончательно подавлено. Муравьев при усмирении мятежа применял весьма решительные меры. По приговорам военно-полевых судов 127 мятежников были публично повешены, сослано на каторжные работы – 972, на поселение в Сибирь – 1427, отдано в солдаты – 345, в арестантские роты – 864,
выслано во внутренние губернии – 4096 и еще 1260 человек освобождено от должностей административным порядком, в боях было убито около 10 тысяч мятежников. Кроме того, причастных к мятежу, но помилованных и освобожденных было 9229 человек. Впрочем, миф о сотнях тысяч казненных и сосланных поляков существует и доныне. Усмирение мятежа далось малой кровью: погибло 826 солдат, 348 – умерло от ран, болезней или пропали без вести. Погибло также несколько тысяч полицейских, сельских стражников, чиновников, гражданского населения.

Однако Муравьев не только воевал и вешал. Он прибыл в Литву и Белоруссию с определенной программой. Своей задачей генерал-губернатор ставил полную интеграцию края в состав Империи. Главным препятствием этому было польское помещичье землевладение. Учитывая, что городское население края состояло в основном из евреев и поляков, единственной опорой русской власти в крае могло быть только белорусское крестьянство. Следовательно, для полной русификации края требовались поистине революционные меры по искоренению местного дворянства и предоставлению политических и социальных прав только что освобожденному
крестьянству. В начале осени 1863 года, как только стало ясно, что восстание поляков терпит поражение, М. Н. Катков писал: «Мы с особенной настойчивостью указываем на необходимость изменить существенным образом условия землевладения в этом крае по горячим следам недавнего мятежа. Польская национальность будет терять свои вредные и для поляков, и для России свойства лишь по мере того, как будет исчезать в этом краю всякая возможность здравомысленно надеяться на восстановление старой Польши; а ближайшее средство к тому – способствовать
введению значительного числа русских элементов в тамошние землевладельческие классы. Пока этого не будет, притязания и надежды будут поддерживаться и становиться чем далее, тем ядовитее и вреднее. Пока этого не будет – и правительство, и местная администрация края, и тамошние народонаселения, и сами поляки, как и там, так и повсюду, будут находиться в положении ложном»*.

Генерал М. Н. Муравьев обложил налогом в 10% доходов шляхетские имения и собственность Католической церкви. Помимо этого дворянство должно было оплачивать содержание сельской стражи. Можно представить себе ярость панов, оплачивающих стражу из числа своих бывших крепостных!
Одновременно с этим Муравьев ликвидировал в крае временнообязанное состояние. Мировыми посредниками назначались православные. Наделы для крестьян были увеличены. Крестьяне Гродненской губернии получили на 12% земли больше, чем было определено в уставных грамотах, в Виленской – на 16%, Ковенской – на 19%. Выкупные платежи были понижены: в Гродненской губернии – с 2 р.15 коп. до 67 коп. за десятину, в Виленской – с 2 р.11 коп. до 74 коп., в Ковенской – с 2 р. 25 коп. до 1 р. 49 коп.**. В целом в результате реформ М. Н. Муравьева в Белоруссии
наделы крестьян были увеличены на 24%, а подати – уменьшены на 64,5%.
Для усиления русского элемента в крае Муравьев ассигновал 5 млн рублей на приобретение крестьянами секвестированных панских земель.
О характере реформ Муравьева можно судить уже по указам, которые
выпускал новый генерал-губернатор. Так, 19 февраля 1864 года был издан указ «Об экономической независимости крестьян и юридическом равноправии их с помещиками». 10 декабря 1865 года К. П. Кауфман, преемник
Муравьева на посту генерал-губернатора, полностью продолжавший курс предшественника, издал указ с красноречивым названием: «Об ограничении прав польских землевладельцев». Помимо этого, Муравьев издал циркуляр для чиновников «О предоставлении губернским и уездным по крестьянским делам учреждениям принимать к разбирательству жалобы крестьян на отнятия у них помещиками инвентарных земель».

В результате такой политики Муравьева в Литве и Белоруссии действительно произошли серьезные социальные изменения. С весны 1863 по октябрь 1867 года в качестве новых землевладельцев в Северо-Западном крае было водворено 10 тыс. семей отставных нижних чинов, землю получили около 20 тыс. семей бывших арендаторов и бобылей, и только 37 семей дворян приобрели в губерниях края новые имения*.

Муравьев развернул также строительство русских школ. Уже к 1-му января 1864 года в крае было открыто 389 школ, а в Молодечно – учительская семинария**. Эти меры подорвали монополию католической церкви и польского дворянства на просвещение в крае, делавшую его недоступным для белорусов.
Таким образом, один журналист, опиравшийся на русское патриотическое чувство и отражавший его, сумел своим печатным словом переломить опасную для России ситуацию и сыграть роль, сравнимую с ролью политического лидера и военачальника