13 Полемика с Герценом

В 50-е- 60-е гг. в России большую популярность приобрела газета "Колокол", издаваемая Герценом в Лондоне на британские деньги и распространяемая по всей России.

В книге "Воспоминаний" Дмитрия Алексеевича Милютина (1816-1912), военного историка, генерала, государственного деятеля, отмечается возникшая в период послаблений введенных Александром II, опасность «нарождавшейся у нас в то время революционной и анархической пропаганды»: беспорядки в университетах и других высших учебных заведениях, появление революционных воззваний, подметных писем, распространение анархических понятий среди простого народа, огромную популярность в России запрещенных изданий А.И. Герцена, которые «ходили по рукам почти открыто». С особенной силой заявила о себе и разночинская журналистика, «с которой снята была прежняя строгая узда» цензуры. Что касается польского восстания, то тут Милютин был убежден, что в этом революционном движении видна «руководящая рука с запада», так же, как во «внутренней крамоле» - «польские козни».

Современник Каткова и известный общественный деятель Феоктистов в одной из историко-публицистических статей объясняет причины востребованности Герцена в 50-60-е году 19-го столетия у русской интеллигенции: «Что касается вообще нашей публики, не приготовленный к восприятию каких бы то ни было серьезных идей и вследствие сего относившейся с любопытством почти истерическим ко всему запрещенному, воспринимавшей это запрещенное без всякой критики, то Герцен тотчас же сделался для нее авторитетом. Если иногда даже старики поклонялись ему, то о молодежи нечего и говорить».

Герцен на страницах "Колокола" открыто поддержал стремление поляков к самоопределению. Вместо российской империи он предложил создать федерацию свободноопределившихся народов. Катков, добившись у властей разрешения на страницах своих изданий открыто полемизировать с Герценом, остро его критиковал  за «сатурналию полумыслей» и «мозгобесие», которое тот изливал на страницах лондонского «Колокола». Катков отвергал нигилизм Герцена, который отрицал все «основы человеческого общежития — религию, государство, собственность, семейство». Михаил Катков явился тем охранительным деятелем, который громогласно выступил оппонентом Герцена и не дал в год польского восстания в 1863-м повториться ситуации военного вмешательства Европы в дела России, как это было во времена Крымской войны (1853–1856 гг.). Именно он стал русским голосом и для Европы, и для России, в которой тогда общество было расколото по вопросу, как себя вести по отношению к единству страны. Катков резко выступил против польского восстания, считая, что вся инициатива по польскому вопросу должна принадлежать государству, а не бунтовщикам. Он считал идею федерации крайне опасной для России и герценовскую позицию оценивал как антигосударственную.

Михаил Никифорович не только вступил в прямую конфронтацию с публикациями Герцена, но и резко осудил действия петербургской бюрократии, которая во время вооруженного выступления польской шляхты, стремилась достичь с ней компромисса. В своих статьях он поддержал политику Муравьева, который опирался в борьбе с мятежом на православное духовенство и крестьянство и сокращал сословные привилегии польского дворянства. Позиция Каткова вынудила власти изменить свою политику: в кратчайшие сроки подавить мятеж, сократить польские привилегии, даровать землю крестьянам в западных губерниях, перевести образование и делопроизводство на русский язык. Надо сказать, что издание газеты "Московские ведомости" несколько раз приостанавливалось цензурой в связи с резкой критикой Катковым придворной группировки во главе с наместником Царства Польского великим князем Константином Павловичем, которая покровительствовала полякам.

«Все опиралось на "золотое перо" Каткова... Нельзя сказать, чтобы Катков был гениален, но перо его было воистину гениально... Он мог в лучшую минуту сказать единственное слово, – слово, которое в напряжении, силе и красоте своей уже было фактом, то есть моментальной неодолимо родило из себя факты и вереницы фактов. Катков – иногда, изредка – говорил как бы "указами": его слово "указывало" и "приказывало". "Оставалось переписать... – и часто министры, подавленные словом его, "переписывали" его передовицы в министерских распоряжениях и т.д.», – свидетельствовал выдающийся русский философ В.В. Розанов.

«Катков жил вне Петербурга, не у "дел", вдали, в Москве. И он как бы поставил под московскую цензуру эту петербургскую власть, эти "петербургские должности", не исполняющие или худо исполняющие "свою должность". Критерием же и руководящим в критике принципом было то историческое дело, которое Москва сделала для России. Дело это – единство и величие России... Катков не мог бы вырасти и сложиться в Петербурге; Петербург разбил бы его на мелочи. Только в Москве, вдали от средоточия "текущих дел", – от судов и пересудов о мелочах этих дел, вблизи Кремля и московских соборов, могла отлиться эта монументальная фигура, цельная, единая, ни разу не пошатнувшаяся, никогда не задрожавшая. В Петербурге, и именно во "властных сферах", боялись Каткова. Чего боялись? Боялись в себе недостойного, малого служения России, боялись в себе эгоизма, "своей корысти". И – того, что все эти слабости никогда не будут укрыты от Каткова, от его громадного ума, зоркого глаза, разящего слова. На Страстном бульваре, в Москве, была установлена как бы "инспекция всероссийской службы", и этой инспекции все боялись, естественно, все ее смущались. И – ненавидели, клеветали на нее...» (В. Розанов. "Суворин и Катков").

Катков выступил энергичным борцом против незаконных польских притязаний на Западную Россию, и за Русскую государственность. В результате его умных и смелых публикаций страна смогла консолидироваться вокруг русского престола и преодолеть реальную опасность раскола Империи. Вот как об этом писал Милютин: «Вооруженный мятеж поляков и дипломатическое вмешательство Европы, столько прискорбные сами по себе, имели однако и свою полезную сторону для России. Они произвели благоприятный перелом в настроении умов в среде образованных слоев; открыли глаза той части нашей интеллигенции, которая в течение двух предшествующих лет легкомысленно поддавалась в сети Польской интриги». И этот перелом в общественном сознании произошел благодаря громким публикациям Каткова.