15. Колокол

В 50-е-60-е гг 19 века в России огромную популярность приобрела газета "Колокол", издаваемая Герценом в Лондоне на британские деньги и распространяемая по всей России.

В книге "Воспоминаний" Дмитрия Алексеевича Милютина (1816-1912), военного историка, генерала, государственного деятеля, отмечается возникшая в период послаблений введенных Александром II, опасность «нарождавшейся у нас в то время революционной и анархической пропаганды»: беспорядки в университетах и других высших учебных заведениях, появление революционных воззваний, подметных писем, распространение анархических понятий среди простого народа, огромную популярность в России запрещенных изданий А.И. Герцена, которые «ходили по рукам почти открыто». С особенной силой заявила о себе и разночинская журналистика, «с которой снята была прежняя строгая узда» цензуры. Что касается польского восстания, то тут Милютин был убежден, что в этом революционном движении видна «руководящая рука с запада», так же, как во «внутренней крамоле» - «польские козни».

Современник Каткова и известный общественный деятель Феоктистов в одной из историко-публицистических статей объясняет причины востребованности Герцена в 50-60-е году 19-го столетия у русской интеллигенции: «Что касается вообще нашей публики, не приготовленный к восприятию каких бы то ни было серьезных идей и вследствие сего относившейся с любопытством почти истерическим ко всему запрещенному, воспринимавшей это запрещенное без всякой критики, то Герцен тотчас же сделался для нее авторитетом. Если иногда даже старики поклонялись ему, то о молодежи нечего и говорить».

В 1863-1864 годах началось восстание в Польше, политически и пропагандно поддержанное иностранными державами. Они объединились против России, обеспокоенные ее влиянием в делах славянских государств, однако должного отпора западному влиянию в России не было. Наблюдая жизнь русского общества, Катков приходит к выводу, что «нигде не видно крепкой закваски, нет никакого общественного типа, имеющего задатки силы».

Герцен на страницах "Колокола" открыто поддержал стремление поляков к самоопределению. Вместо российской империи он предложил создать федерацию свободноопределившихся народов. Катков, добившись у властей разрешения на страницах своих изданий открыто полемизировать с Герценом, остро его критиковал  за «сатурналию полумыслей» и «мозгобесие», которое тот изливал на страницах лондонского «Колокола». Катков отвергал нигилизм Герцена, который отрицал все «основы человеческого общежития — религию, государство, собственность, семейство». Михаил Катков явился тем охранительным деятелем, который громогласно выступил оппонентом Герцена и не дал в год польского восстания в 1863-м повториться ситуации военного вмешательства Европы в дела России, как это было во времена Крымской войны (1853–1856). Именно он стал русским голосом и для Европы, и для России, в которой тогда общество было расколото по вопросу, как себя вести по отношению к единству страны. Катков резко выступил против польского восстания, считая, что вся инициатива по польскому вопросу должна принадлежать государству, а не бунтовщикам. Он считал идею федерации крайне опасной для России и герценовскую позицию оценивал как антигосударственную. Именно Михаил Катков рекомендовал графа Михаила Муравьева (1896–1866) на роль политического усмирителя Польского восстания.

Михаил Никифорович не только вступил в прямую конфронтацию с публикациями Герцена, но и резко осудил действия петербургской бюрократии, которая во время вооруженного выступления польской шляхты, стремилась достичь с ней компромисса. В своих статьях он поддержал политику Муравьева, который опирался в борьбе с мятежом на православное духовенство и крестьянство и сокращал сословные привилегии польского дворянства. Позиция Каткова вынудила власти изменить свою политику: в кратчайшие сроки подавить мятеж, сократить польские привилегии, даровать землю крестьянам в западных губерниях, перевести образование и делопроизводство на русский язык. Надо сказать, что издание газеты "Московские ведомости" несколько раз приостанавливалось цензурой в связи с резкой критикой Катковым придворной группировки во главе с наместником Царства Польского великим князем Константином Павловичем, которая покровительствовала полякам.

«Все опиралось на "золотое перо" Каткова... Нельзя сказать, чтобы Катков был гениален, но перо его было воистину гениально... Он мог в лучшую минуту сказать единственное слово, – слово, которое в напряжении, силе и красоте своей уже было фактом, то есть моментальной неодолимо родило из себя факты и вереницы фактов. Катков – иногда, изредка – говорил как бы "указами": его слово "указывало" и "приказывало". "Оставалось переписать... – и часто министры, подавленные словом его, "переписывали" его передовицы в министерских распоряжениях и т.д.», – свидетельствовал выдающийся русский философ В.В. Розанов.

«Катков жил вне Петербурга, не у "дел", вдали, в Москве. И он как бы поставил под московскую цензуру эту петербургскую власть, эти "петербургские должности", не исполняющие или худо исполняющие "свою должность". Критерием же и руководящим в критике принципом было то историческое дело, которое Москва сделала для России. Дело это – единство и величие России... Катков не мог бы вырасти и сложиться в Петербурге; Петербург разбил бы его на мелочи. Только в Москве, вдали от средоточия "текущих дел", – от судов и пересудов о мелочах этих дел, вблизи Кремля и московских соборов, могла отлиться эта монументальная фигура, цельная, единая, ни разу не пошатнувшаяся, никогда не задрожавшая. В Петербурге, и именно во "властных сферах", боялись Каткова. Чего боялись? Боялись в себе недостойного, малого служения России, боялись в себе эгоизма, "своей корысти". И – того, что все эти слабости никогда не будут укрыты от Каткова, от его громадного ума, зоркого глаза, разящего слова. На Страстном бульваре, в Москве, была установлена как бы "инспекция всероссийской службы", и этой инспекции все боялись, естественно, все ее смущались. И – ненавидели, клеветали на нее...» (В. Розанов. "Суворин и Катков").

Катков выступил энергичным борцом против незаконных польских притязаний на Западную Россию, и за Русскую государственность. В результате его умных и смелых публикаций страна смогла консолидироваться вокруг русского престола и преодолеть реальную опасность раскола Империи. Вот как об этом писал Милютин: «Вооруженный мятеж поляков и дипломатическое вмешательство Европы, столько прискорбные сами по себе, имели однако и свою полезную сторону для России. Они произвели благоприятный перелом в настроении умов в среде образованных слоев; открыли глаза той части нашей интеллигенции, которая в течение двух предшествующих лет легкомысленно поддавалась в сети Польской интриги». И этот перелом в общественном сознании произошел благодаря громким публикациям Каткова.

Победа Каткова над Герценом оказалась неоспоримой! Известно, что количество экземпляров выступившего в защиту поляков «Колокола» Герцена существенно снизилось после польского восстания, сторонники революции и радикалы оказались в изоляции.

Феоктистов с восхищением писал, что Михаил Катков, держась «в стороне от всяких политических партий и не ища себе союзников, решил действовать самостоятельно. И принес громадную пользу России, идя своим путем, ибо главным образом, или даже исключительно, ему обязаны были мы успехом в борьбе с возмутившейся Польшей... Своими великими заслугами в польском вопросе Михаил Никифорович завоевал себе положение государственного деятеля без государственной должности; недостаточно было сказать, что он является выразителем общественного мнения: нет, он создавал общественное мнение, которому приходилось следовать за ним... Он составил блестящую репутацию кн. Горчакову, отважившемуся, после долгих колебаний, под влиянием "Московских ведомостей" дать решительный отпор западным державам, выступившим с наглыми требованиями относительно Польши». Значит и один в поле может быть воином, и как доказал Катков, даже блестящим воином!

Теперь большая часть либеральных читателей отвернулась от газеты. К концу 1863 года тираж «Колокола» упал до 500 экземпляров. Пытаясь расширить круг читателей, в 1862 году издатели запускают приложение к «Колоколу», газету для простого народа «Общее вече», однако в 1864 прекращают её издание. К этому времени в России уже появляются более радикальные революционные движения, для которых «Колокол» «совсем становится конституционным». По их мнению, «Колокол» должен «благовестить не к молебну, а звонить в набат», «звать Русь к топору».

Стремясь быть ближе к своему читателю, весной 1865 года Герцен и Огарёв переводят Вольную русскую типографию в Швейцарию. «Колокол» номер 196 вышел 1 апреля в Лондоне, а 197-й увидел свет 25-го мая уже в Женеве. Однако эти усилия не приводят к успеху. В 1866 году, после выстрелов Каракозова в царя, в открытом письме Александру II Герцен признаёт: «Было время, когда Вы читали „Колокол“ — теперь Вы его не читаете». Несмотря на формальное осуждение «Колоколом» терроризма, после покушения на императора газета продолжала терять читателей. Корреспонденция из России почти перестаёт поступать. Материал для раздела «Смесь» издатели получают из легальной русской прессы. В 1867 году издание снова возвращается к единственному выпуску в месяц, а 1 июля 1867 года стихотворением Огарёва «До свиданья!» сообщает, что «смолкает Колокол на время».

В 1868 году Герцен и Огарёв делают попытку ещё раз расширить свою аудиторию и возродить «Колокол», обращаясь к европейскому читателю. Они издает газету «Kolokol» на французском языке с русскими прибавлениями. «Ничего нового мы сказать не собираемся», — пишет Герцен в первом номере. «Меняя язык, газета наша остается той же и по направлению и по цели... Нам кажется, что на сию минуту полезнее говорить о России, чем говорить с нею». Объясняя причины, побуждающие писать на чужом языке, он говорит, что наступило время познакомиться с Россией, «до того как завяжется весьма вероятная борьба,... которая помешает всякому беспристрастию и приостановит всякое изучение». В том же 1868 году в типографии «Колокола» было напечатано первое русское издание «Манифеста Коммунистической партии» Маркса и Энгельса в переводе Бакунина. Новое издание не пользовалось успехом и стало мишенью многочисленных нападок в России. Первые шесть номеров выходили раз в две недели, затем издание перешло на ежемесячный цикл, а к концу года зачахло окончательно.

В последние годы Герцен жаждал лишь одного - покоя. Как же тяжелы были последние годы скитания - Париж, Цюрих, Ницца, Женева, Флоренция, Брюссель... Он умер в январе 1870 года в Париже от воспаления легких. Похоронили его в Ницце на протестантском кладбище Шато. Согласно завещанию покоится он рядом с супругой Натальей Захарьиной, которая умерла при родах. В этой же могиле погребены трое детей Герцена, которые родились в гражданском браке с Натальей Тучковой. Огарев умер спустя 7 лет в маленьком английском городке. Очередной припадок эпилепсии случился прямо на улице. При падении он повредил позвоночник. Скончался спустя несколько дней, так и не приходя в сознание. В 1966 году останки русского поэта и публициста были перевезены в Москву и перезахоронены на Новодевичьем кладбище.