Глава 4. То, что не перешить

Глава 4. То, что не перешить

Я выхожу на сцену. Состояние, будто я мир перевернула и на место поставила. Такое бывает, когда внутри всё совпадает: и настроение, и музыка, и те, кто смотрит.

Павлик — на мониторе из Саудовской Аравии, с коллегами по офису. Успели переслать мне новые костюмы. Оперативно, как всегда. Вижу и своих девочек из Санкт-Петербурга. У них сегодня занятия в университете, но они нашли минутку, чтобы посмотреть трансляцию. Смотрят, в каких костюмах я выхожу в зал в Лиссабоне. И знают, что это Павлик успел переслать из своей столицы, где у него офис. И знают, что скоро всё это перейдёт к ним.

Я не зацикливаюсь на вещах. Никогда не зацикливалась. Как и моя Ксюша. Как и Мариночка. Как легко расставалась с нарядами моя красавица прабабушка! Вот кому повезло — она меняла их шутя, не привязываясь, не собирая, не копя.

Прадед был директором завода, потом перешёл в совнархозы. Сначала работал там, где во время войны 1941–1945 собирали самолёты на предприятии, которое перевезли в тыл из Москвы. Потом — в другом городе, когда совнархозы сделали зональными. А когда организовали министерства — вернулся в Москву. Он коренной москвич. Но всегда был там, где обстоятельства требовали. Такие, как он, когда надо спасать страну, сохранять государство, всегда были на передовой. Впереди планеты всей.

Как и мой дедуля Александр Андреевич, который поднимал электронику с теми, кто создавал интернет. А сейчас дружок Павлик через него создал свою империю — больше миллиарда пользователей.

Да, его предки со стороны мамы — с Украины, из аристократической среды. Как она попала в Санкт-Петербург, я не знаю. Но университет окончила с отличием, преподавала на кафедре филологии. А папочка потом вёл кафедру в этом же университете.

И никто из них не перешивал габардиновые костюмы. Никто. У них были шикарные платья из натуральных шелков, панбархата, шифона. Шубки часто меняли. Сапожки и туфельки привозили прямо из Англии. Но не сомневаюсь — из нашей российской кожи.

Мы сейчас красоте и натуральности их одежды можем только позавидовать. Все воруют, некогда создавать. А наши прабабушки... Ксюша рассказывала со слов своей счастливой красавицы мамы, моей прабабушки. Та с юмором говорила, что всё потом отправляла через знакомых в деревню — женщинам, все свои наряды. Как и я потом делилась со своими подружками. Как и сейчас отдаю всё своим девочкам.

Всё возвращается. Всё повторяется. Только ткани становятся другими, а душа — нет.

Всё! Иду на сцену.

Как красиво моя красавица Валери сейчас запела под Питером. В таком же зале, как и в Лиссабоне, где я с Эдиком и Максом. Вижу — грустит. Но для песни её эмоции сейчас необходимы. Грусть делает голос глубже, пронзительнее, настоящее.

Эдик следом. Увидел, как я выхожу в шляпе, прикрыв лоб, — и с восторгом начинает петь о том, что нельзя сказать словами. О секрете, который знают только двое. О тайне, которая делает музыку музыкой.

Я иду под аплодисменты зрителей к клавишным. Шляпа чуть прикрывает глаза, но я всё вижу. Вижу Павлика на мониторе. Вижу девочек в Питере. Вижу Эдика, который смотрит так, будто мы снова на Адмиралтейской, и ему двадцать.

И думаю: как же всё связано. Прабабушкины наряды, ушедшие в деревню. Мои платья, переходящие к девочкам. Павликова империя, выросшая из дедушкиных идей. И эта музыка, которая звучит сейчас, соединяя Лиссабон, Питер, Саудовскую Аравию и всех, кто был до нас.

Ничего не исчезает. Всё переходит. Всё перешивается в новые смыслы.

Кроме одного. Кроме того, что не перешить никогда. Души. Памяти. Любви.

---