Сорока-ворона. 25. Я и она

Войдя в воду и оттолкнувшись от дна, я испытал такое же удовольствие, какое получаешь во сне, когда так же, как в действительности, скользишь по воде, как по льду. Отплыв  совсем немного от берега, я подумал: «Хватит», - и повернул назад.

Нина сидела на песке и рылась в сумке. Она подняла голову и спросила:
-Ты уже? Так быстро.

-Уже, - ответил ей я. – А ты будешь купаться?

-Позже. Вот, очки поломала, - пожаловалась она, показывая мне очки.

-А ну, дай мне, - сказал я и протянул руку.

-На.

-Их еще можно отремонтировать, - вертя очки в руках, сказал я.

-За этот год это уже вторые. Одни я потеряла в автобусе, когда ехала с ребенком. Представляешь, -  она не закончила и, запнувшись в начале фразы, посмотрела на меня.
 
Я слышал, как она сказала о ребенке. Это был второй раз, когда она говорила о нем. Но тогда была ее знакомая. Теперь она.

В тот раз ее рассказ меня всего взбаламутил,  я почти испугался: неужели… Я не верил, что такое возможно, что она обманывает меня. Мысль об обмане возникала у меня и раньше, но я гнал ее прочь. Теперь я знаю почему: потому, что, поверь, например, в ее ребенка, я разрушил бы иллюзию идеальной любви. Тогда бы я потерял покой. Опять переживания. С меня хватило Ольги (я решил, что с ней покончено).

И все же, вот она реальная картина: у нее есть ребенок, это - девочка на пляже.
 
В памяти всплыл разговор двух женщин. «Это о Нине», - решил я.

Я стоял как ни в чем не бывало и наблюдал за дельфинами, которые, подобно большим белым рыбинам, выпрыгивали из моря.

-И что дальше? – наконец, спросил ее я, потому что пауза затянулась, она уже не смотрела на меня, а продолжала рыться в сумке, как будто собирая вещи. Можно было подумать, что сейчас она закончит их собирать, встанет и уйдет. Но я заговорил к ней, и теперь она должна была  ответить.
 
-Что дальше. Автобус резко затормозил. Очки упали мне под ноги, и пока я смотрела все ли в порядке с ребенком, их украли, - сказала она, и опять посмотрела на меня. – Ты на меня злишься?

-За что? – спросил ее я, как будто обижаться было не за что.
 
О том, что я чувствовал в тот момент, Нина рассказала бы лучше меня, потому что тогда я еще не умел притворяться, прикрываясь маской безразличия, и все: рухнувшие надежды и боль, разбитые мечты и растерянность, неосуществленные планы и сожаление - все было написано на моем лице.

Впрочем, оно у меня всегда было таким, из-за чего меня часто спрашивали, не болен ли я. 

Я казался себе жалким, а поэтому недостойным ее любви, и хотел, чтоб она не видела меня таким, сорваться с места и убежать, бежать, бежать, бежать, пока она отсюда не уедет, чтоб потом, когда я вернусь, ее уже не было.

Внутри меня образовалась пустота, и там гулял холодный ветер.
 
Я влюбился и, казалось, уже пропал, то есть появились какие-то обязательства, я стал ей должен, а тут раз, и она уже не может призвать меня к ответу: я ей не принадлежу, и она – мне.

-За то, что я тебя обманула, - сказала она. Она не хотела меня отпускать, потому что где еще, и когда она встретит такого осла.

-Ну, что ты, - начал я. – Разве ты обманывала? И потом, ну и что, что дочка.

-Да? – спросила она, и с надеждой посмотрела на меня.

Я сел рядом с ней.

-Да, - сказал я. – Она уже выздоровела?

-Она и не болела. То другая, моей знакомой, - сказала она и посмотрела на меня сбоку и с некоторой настороженностью.

Я видел, как она посмотрела, и мне было неприятно, потому что понял, что она не верит мне, думает, что это не она мне лжет, она сказала правду, а я, потому что в тот момент я был неискренним, а, значит, врал. Как это получилось, что я не хотел врать и соврал, ведь у меня и в мыслях не было делать этого. Теперь, что получается - я лгун. Теперь мне нельзя верить, и ко всему, что я скажу надо относиться с подозрением. А я так гордился тем, что между нами нет лжи. Я так верил в чистоту наших чувств. Так же, как верил Нине, ни разу не подвергнув сомнению ее рассказ о себе. Сделал я это специально, или так получилось, не знаю. Скорее всего, все произошло само собой, и так глупо и лживо. Она, почувствовала это. И это ее насторожило. Но, когда я сказал, что она не врала, и она, вроде бы, поверила мне, я тоже врал. Она же следом за мной подумала, а может быть, действительно, не врала – сначала проговорилась, а потом рассказала, хотя врала. И уже не она была виноватой, а я.

Теперь, с этого момента, каждый делил нас на «я» и «она». Это - верный признак того, что любовь дала трещину.

Так быстро, а жаль. Надо было пользоваться тем, что осталось. Надо было торопиться любить. Тем более, что уже через минуту она сказала, что послезавтра уезжает.

-Жаль, - сказал я. Это все, что я мог ей сказать.

Сказав это, я подумал, что следом за ней уеду и я.