Павел Суровой Иран, приглашение на казнь

"Персия,Персия-зелёный рай
Персидские персики,зелёный чай" 
Вениамин Смехов"Али-Баба, или 40 песен о персидском базаре"

   Иран десятилетиями жил так, будто история — это базар, где можно торговаться бесконечно.
Чуть ядерной программы сюда, чуть угроз туда, немного прокси-войн, немного мученической риторики — и всё это под соусом древней цивилизации, которой «все должны».
Мир, мол, поворчит и отступит.
Мир устал. Мир труслив. Мир занят своими проблемами.
Но есть одна проблема: история не базар.
Это гильотина. И она падает внезапно.
Сегодня Иран — это не государство, делающее рискованные ставки.
Это игрок, который уже проигрался, но продолжает повышать ставки чужими жизнями.
Режим, построенный на культе смерти, вдруг обнаружил, что смерть — штука обоюдоострая. Экспорт революции возвращается импортом хаоса. Прокси-армии горят, союзники ненадёжны, экономика напоминает труп, который косметически припудрили нефтью.
Самое страшное для тегеранских старцев — не внешняя угроза.
Самое страшное — собственный народ, который перестал бояться. Когда женщины снимают хиджабы не из моды, а из ненависти, это уже не культурный спор.
Это трещина в фундаменте теократии.
Когда молодёжь не кричит «Смерть Америке», а мечтает о визе в эту самую Америку, — идеологическая машина превращается в металлолом.
Режим держится на трёх костылях: страх, нефть и война на расстоянии.
Но страх изнашивается. Нефть не вечна. А дистанционная война рано или поздно становится очной.
И вот тут начинается самое интересное.
Любая теократия убеждена, что действует по божественному сценарию.
Но у истории нет религии — только последствия. Когда страна десятилетиями дразнит весь регион, вооружает всех, кто готов стрелять, мечтает о бомбе и обещает стереть кого-то с карты — она не «обороняется».
Она пишет себе смертный приговор медленно, каллиграфическим почерком.
Жребий брошен не потому, что кто-то нажал кнопку. А потому, что кнопки разложили на столе задолго до этого.
Иран сегодня похож на человека, который сам вызвал палача, накрыл стол, подписал протокол — и теперь удивляется, что в дверь действительно постучали.
Можно ли остановиться? Теоретически — да. Практически — нет.
Революционные режимы не умеют сдавать назад: для них это равносильно самоубийству.
Любая разрядка разрушает внутренний миф, на котором всё держится. Поэтому они выбирают не спасение, а катастрофу — но героическую, желательно с плакатами и гимнами.
Проблема в том, что катастрофа редко бывает героической. Обычно она грязная, унизительная и очень реальная.
Иран — древняя страна, но древность не иммунитет от глупости.
Персидская культура пережила империи, завоевателей и религии. Переживёт и нынешний режим. Вопрос только в цене.
А цена уже назначена — в санкциях, в изоляции, в утечке мозгов, в нищете, в крови на улицах и в глухой ненависти к тем, кто прикрывается Богом, чтобы удержаться у власти.
Это и есть настоящее «приглашение на казнь» — не внешнее, а внутреннее. Когда система становится несовместимой с жизнью собственной страны.
Жребий брошен. Но не Рубикон пересечён — скорее, мост сожжён за спиной.
И самое ироничное: когда всё закончится, выяснится, что Ирану не нужна была никакая апокалиптическая война.
Его медленно убивали собственные правители — аккуратно, методично, во имя спасения.
История любит такие шутки.
В. Б .