Революция роз

 
Лежу с высоким давлением, почти в центре Тбилиси в пансионе, превращенном очень деятельной женщиной, из коммунальной развалюхи в дом родной, как для нее, так и для всех приезжающих. Поэтому я здесь уже второй раз. Все стены в картинах, в основном представляющих историю Грузии - плод творчества хозяйки. Комнат пять, а сама она обитает в закутке за занавеской, отгораживающей ее мир от обеденной залы. Из личного пространства, у нее кровать, подрамник на котором начатая картина, пока на непонятную тему, стол с компьютером, стул и дверь на балкон, где устроена конура собаки.
С моей кровати, если смотреть в висящее напротив на стене зеркало, убранное в старинную барочную позолоченную раму, можно увидеть единственное, оставшееся от старой благополучной жизни небольшое полотно. Как сказала хозяйка, это «Декабрист, едущий по снегу на санях в ссылку». Все остальное, в большом количестве уже ее творчество - написанные по памяти копии подлинников, когда - то принадлежавших ее семье. Когда-то, это «до революции», но здесь Революция, это не 1917, а 1992 год, «Революция роз».
В прошлом – доктор наук, математик, теперь - любящая 75 летняя мать троих еще не определившихся материально детей, она всеми силами старается «поставить их на ноги», деля между ними поровну все получаемые доходы от пансиона. Одна дочь живет рядом и приезжает тут же, как только узнает, что у матери поселился очередной постоялец. Медлить нельзя, а то вдруг появится потребность у брата или сестры в срочной пересылке материальной помощи. Сын живет в какой-то французской провинции, он врач, не очень успешен и к тому же у него двое маленьких детей. Другая дочь в Лондоне, еще не устроилась, и главное не устроен ее муж, и нечем кормить ребенка. Всем детям уже за сорок. Сын считает, что деятельность по сдаче апартаментов держит мать в тонусе и поэтому он имеет полное право периодически ее спрашивать: «Есть что-нибудь подбросить?»
Циала: «После революции здесь творилось что-то ужасное. Денег ни у кого не было, все все распродавали, все ценности, какие были – нужна была только еда. Я думала, думала, что делать, и решила открыть гостиницу. Муж пришел в ужас: «Ты математик, зав. кафедрой, какая гостиница, ты не сможешь. И я тебе не помогу, я только врач». Но я решилась. Уволилась из университета, распродала все что можно, особенно картины – у нас было много подлинников, работы все известных художников, и скульптуры 18 века, ну, в общем все, что смогла, продала и купила целый этаж. Окна здесь были забиты фанерой, мебели никакой, топить нечем. Думаю, надо с чего-то начать, чтобы люди потом приезжали, чем-то интересным нужно же их привлечь. И решила начать писать картины, что получится, то получится. А вот со скульптурой была проблема. Но мне казалось, что без скульптуры в доме никак нельзя.
Подумала, подумала и пригласила четырех студентов из Академии художеств, говорю: «Будем делать все предметы быта, и обязательно должна быть скульптура. Идеи мои, а воплощение ваше». В большой комнате устроила мастерскую. Холод ужасный, закутывалась во все платки и кофты. Днем ходила на Сухой мост, покупала за бесценок детали старых вещей, - давно не работающие часы и много другого, потом заходила к часовщику, и другим мастерам, они ремонтировали, а я наблюдала, чему-то училась. Нашла литейщиков, ходила в их цех и следила за всеми процессами. Но денег, чтобы платить ребятам, еще не было, они все делали в долг, и я понимала, что так долго не протяну. Начала как-то выкручиваться, все рассчитывать и тогда уже стала платить ребятам по 10 лари в день – в то время это были очень ощутимые деньги. Постепенно нашла покупателей, - стала продавать богатым людям то, что мы делали – все эти часы, люстры, рамы, скульптуры. Покупатели правда думали, что это подлинники. Господь меня прости, создавали все это конечно из ничего, но получалось очень профессионально, да и продавали дешево. Деньги я ребятам выдавала каждый день обязательно, на еду им хватало, а о большем тогда и не мечтали. Вот видите - «Мальчик вынимающий занозу» – Микельанджело, классика. Очень похож. Много интересного получалось, поднаторели, дааа. А одни часы даже повезла в Москву – продала за 17 тысяч, на руки дали 10 и сказали – «Это 19 век. Петербург. А вы сами знаете их историю?» Я говорю: «Не знаю, вам виднее, наверное, действительно 19 век». Пока пристраивала эти часы, случайно узнала, что в Риге есть очень хороший старый литейщик, он знает все секреты горячего золочения. И из Москвы направилась в Ригу. Нашла этого мастера, заплатила 500 долларов, и он мне дал урок, раскрыв особенности и сложности литья. Все записала в тетрадку. А в Тбилиси я не могла ничего узнать, здесь все мастера держат свои профессиональные секреты в тайне.
И так дело пошло, золотила я сама, тяжелая это работа, коварная, требует большой тщательности и аккуратности. А ребята своим делом занимались – обстановку создавали. Потом, уже через несколько лет, когда меня на улице встречали, очень благодарили: «Если бы не Вы, мы бы не выжили». Но тетрадку с секретами золочения сперли. Ну ладно... Жизнь ведь очень интересная вещь и в ней все значимо. Да, столько сил потрачено, а теперь все дети отбирают и еще выясняют, кому сколько дала.
В окно виден двор, где сейчас стоит Гоца – придворный водитель – он сосредоточенно курит в ожидании клиентов, а его мать старательно подметает двор, в эту минуту она метет под вывеской «Тайский массаж». Посередине двора папаша учит сына играть в футбол, и тот периодически, когда мяч попадает в стену, горестно восклицает: «Мама, Мама». В углу балкона сидит борзая Альма и с тоской смотрит на уходящую в гору дорогу. У нее трагедия – на 10-м году жизни влюбилась в молодую соседскую дворняжку. Хозяин, вникнув в сложность ситуации, изрек: «Все зло от женщин» и свою дворнягу свободно гулять теперь не выпускает, а бедная Альма уже несколько дней не ест – очень страдает.
Дорога ведет вверх, к дому миллионера Арамянца, дом из 4-х этажей, весь воздушен, с галерейками и лесенками. Тот дом, в котором живу я, Арамянц выстроил для своей любовницы, чтобы постоянно была под присмотром, а может просто хотел чувствовать ее присутствие.  Построен он в стиле какого-нибудь захудалого датского замка, никакой воздушности, сплошная закрытость. И любовница в нем так и не пожила – сбежала от старика с молодым красавцем - гусаром. Потом правда он ее бросил, и она закончила жизнь уже в больнице, умирая от скоротечной чахотки. Старик Арамянц был безутешен.
Циала: «А Вы знаете, после того, как я все тут обустроила и открыла гостиницу, приехали потомки Арамянца. Я стою на балконе, вижу люди, явно приезжие, собрались во дворе и смотрят на наши окна. Я им: «Дом не продается». А один из них засмеялся: «Все продается, дело только в цене». И мне сказали соседи, что это Арамянцы, внуки его, из Америки, решили выяснить, не оставил ли им дед какое-нибудь наследство.
А мы собрались сюда встречать Пасху – грузины люди православные во всех отношениях, главное – без лицемерия. На 12-ти Евангелиях стояли в ближнем храме Иоанна Богослова, вернее между рядов горящих свечей во дворе перед храмом. Церковь русская, священник грузинский. Он все время ходил по храму, благословляя и накрывая всех епитрахилью. У входа пекарня с тандыром - купившие по дороге пури, угощают всех. Глядя на прихожан, видишь бьющую в глаза бедность. «Вы откуда? Из Москвы? Как замечательно. Благословение вам». И тут же спрашивают, не нужна ли помощь и сразу дают номер телефона.
Вернувшись из храма, в дверях столкнулась с пожилой парой – он, очень интеллигентного вида необычайно аккуратный грузин, в хевсурской шапочке, и в черных очках, в руках палка – явно слепой. Рядом милая женщина, русская, видно, что не из простых: «Что Вы Циала, спасибо, мы пойдем на автобус, не нужно денег на такси. Мы так рады, что повидались и по мальчику так соскучились, как хорошо поговорили с ним по скайпу. Спасибо большое, не беспокойтесь. Мы доедем сами». Циала роется в бумажнике и тихо спрашивает, нет ли у меня до завтра 20 лари. «Это няня моего внука. Очень скучает. Она так к нему привязалась, а он уже два года в Лондоне, с родителями».
А мне нужно для работы какие-то материалы собирать. Прежде всего, воспоминания разных старожилов и обязательно в Литературный музей сходить. В прошлый раз я туда не пошла, пропустила как-то. И тут выяснилось, что там такие коллекции, фотографии, архивы... Пришла. Пустые витрины, облезлые стены, странная выставка убогого современного художника – в Грузии ведь столько замечательных живописцев и современных тоже. В научных отделах книжки горками лежат на полу, холод, все сидят в пальто, но цветы в баночках – это обязательно. Когда спускалась по лестнице, думала, она рухнет подо мной, но нет, устояла.
Циала: «Свекровь моя работала на почте, отправляла телеграммы, и приходя домой говорила: «Когда получают, всегда спрашивают: «Кто отправил эту телеграмму? Ах, конечно, это Люба отправляла. Замечательная телеграмма. А что твои диссертации, Кому они нужны? Никакой пользы». Да нет, она не русская была, грузинка самая настоящая, просто ее в честь какой-то революционерки назвали. Тогда в деревне все неимущие были увлечены революцией. Тяжело мне у них было. Я у мужа своего третья жена, а он всегда жил с матерью и сестрой и когда я им надоедала, золовка вдруг вспоминала:«У тебя же есть своя квартира, пойди, поживи, а муж будет тебя навещать, я точно знаю, не бросит». И так я четыре раза съезжала. У него было много любовниц... Но постепенно к этой жизни привыкла, ради детей... А золовка до сих пор от меня 100 долларов в месяц получает, она на пенсии, денег нет. Когда я забываю послать, звонит, возмущается.
Ну что дети… Вот Тамара моя, которая здесь живет, нигде работать не может: «Потому что я художница, и если художник начнет работать, то перестанет быть художником». Муж ее – искусствовед при театре – там ничего не платят и они только от меня и ждут поддержки. Потом мне звонят и обижаются, что другой дочери, Софии, больше дала. Откуда только узнают, та же в Лондоне живет. Первый ее муж? Он был хулиганом. Меня же не спрашивала, когда замуж выходила, я даже об этом и не знала. Они обе отчаянные. Я их в техникум математический определила, а они все время с занятий сбегали, и потом  искала их по городу, а когда находила, с силой тащила назад, за юбки. Да, вам смешно, а я не знала, что делать, совсем отчаялась. И неожиданно вдруг обе поступили в Академию художеств. Ректор, когда видел меня, хватался за голову, - неуправляемые, говорит, что хотят, то и делают. Потом они попали в класс зам. ректора. У него в мастерской столько разной мебели и вещей было, они там за ними прятались, а он маленький такой и старый, все время их искал и мне как-то сказал: «Не могу больше». Я думала, думала и решилась, пришла к нему – «Забираю непутевых детей своих», а он вдруг: «Нет, не надо, они талантливые, поэтому и неуправляемые». Да, и после того, как София вышла замуж за этого хулигана, я вскоре встретила на улице его мать и она мне: «Забери свою дочь, она нас замучила». А этот муж ее бил, один раз даже с лестницы спустил. И когда свекровь ее сказала «забери», я страшно обрадовалась, позвонила ее подруге, мы пришли, собрали все вещи в простыню, которая на кровати постелена была, а эта сидит и хоть бы хны, как будто все это ее не касается. Мы тюк завязали, а он в дверь не пролезает. Я так разозлилась и говорю: «Может уедешь куда-нибудь, в Англию например. У нее это очевидно засело, и она как-то неожиданно собралась и уехала, но уже со вторым мужем, и теперь там, в Тейт галерее выставляется».
Первый день после Пасхи, день поминовения, здесь это «день мертвых». Сегодня поездки бесплатны и все едут на кладбище, обязательно. Мы поехали тоже, к Пантеону. Поднимались на раздолбанном автобусе, довез на самый верх – там кладбище. На самом деле шли мы к Мама Давиду, известному у нас как Давид Гареджийский. Сначала у дороги склеп с двумя могилами – Грибоедова и Нины Чавчавадзе, они за решеткой, и нужно отдать денежку старику, тогда он откроет решетку. Но мы прошли мимо, и перед нами открылся храм и могилы вокруг него. Но сначала нужно было подняться по лестнице. У подножия  стоял грузин средних лет – то ли милостыню просил, то ли служит тут. «Христос Воскресе». Ну вот, точно начнет просить. Отвечаю нехотя, чтобы побыстрее отвязаться. «Пойдемте, я вам покажу самые значимые места. Это удача, что Вы встретили меня сегодня здесь». Ну конечно, так я и знала, а отказываться неудобно. Подходим к незаметной постройке: «Знаете, что это? Это пещера, та самая, в которой молился Давид. У меня ключи от нее, я вам сейчас все расскажу и покажу. Стала слушать и поняла - то, что он говорит, гораздо интереснее всего того, что знала. Очень обрадовался, узнав, что хожу иногда на службу к отцу Иоанну Каледе: «Он к нам часто приезжает. В этом году приезжал на Троицу, как раз в день Давида. В этот день со всех стен пещеры начинает течь святая вода – «Слезы Давида». Знаете почему? Их ведь из Сирии пришло сюда 12 пустынников и когда они подошли к городу, на них снизошел Дух Святой, и они заговорили по-грузински, хотя никогда прежде этого языка не слышали. И было это на Троицу. Потом Давид остался здесь один и постепенно к нему начали стекаться христиане, да и не только… Но  местные жители обвинили его в совращении девицы, знали, что она блудница, но... И он оставил свою пещеру и пошел дальше, так и дошел до восточной границы Грузии, где основал монастырь, а стены его пещеры здесь заплакали и всегда плачут в этот день. И икона его в этот день мироточит. Я вам налью воды из его источника, этот источник у основания пещеры образовался. А отцу Иоанну поклон, добрый человек, дай ему Бог здоровья. Да все мы близки, какая разница, какой национальности и какой веры. Неизвестно, когда каждого из нас Бог призовет. В любви надо жить. Храни вас Господь».