Письмо третье

Чай  закончился  одновременно  с  сигаретами.  Мутное  одиночество  крыш  за  окном,  холодные  пельмени,  две-три  книги  в  день,  какие-то  тени  на  балконе  от  качающегося  на  ветру  фонаря. Во  дворе  рабочие  из  независимых  нынче  бывших  союзных  республик  долбят  асфальт,  который  всего  две  недели  назад  укатали  их  более  южные  собратья.  Теперь  вот  решили  поменять  трубы,  удивительное  рядом,  необъяснимые  пертурбации  асфальта  под  натиском  трудового  народа.  Идиотизм  вечен.
Из  колонок  льётся  что-то  из  раннего  "Ноутилуса",  обжёгся  чаем,  смотрел  новости  с  выключенным  звуком,  начал  собираться.  Когда  один  -  можно  не  застилать  диван,  курить  в  комнате,  не  мыть  посуду  и  ходить  в  дырявых  носках,  во  всём  надо  искать  свои  плюсы.  Абсолютно  бесталантливо  что-то  кинул  в  просторы  интернета  и  чтобы  не  мучиться  сомнениями,  пошёл  за  сигаретами.  Выхожу  на  крыльцо  и  смотрю  на  бельё,  что  вывешивает  для  просушки  болтливая  соседка.  Дни  мои  все  одинаковы,  как  это  бельё,  они  не  просто  похожи  друг  на  друга,  они  -  одни  и  те  же,  эти  дни.    Я  проживаю  эти  дни  так,  как  будто  бы  курю  чужие  сигареты  или  сижу  на  кухонном  столе,  уступая  место  привыкшим  к  моей  молчаливый  сытости  гостям.   За  столько  лет  я  собрал  замечательную  и  ни  с  чем  не  сравнимую  Коллекцию  Хлама,  в  которой  есть  всё:  обрезанные,  словно  доски,  дни  разной  длины,  вечера  и  ночи,  ничего  и  никого  не  связавшие  собою  в  единое  целое,  чувства,  которые  я  прятал  в  себе,  а  также  те  чувства,  которые  не  прятал,  а  отправлял  в  мир,  словно  письма,   но ответа  на  них  не  получил.  Есть  ещё  свои  и  чужие  мысли,  ничего  мне  не  объяснившие,  люди,  похожие  на  старые  фотографии  -  вся  моя  жизнь,  которую  я  собирал  по  частям  эти  годы,  и  мне,  утомлённому  выцветшими  в  лучах  равнодушного  солнца  днями,  остаётся  лишь,  покопавшись  в  углах  и  карманах  своей  памяти,  собрать  все  эти  ненужные  никому  предметы  воедино,  перебрать,  рассовать  по  коробкам  согласно  их  когда-то  существовавшему  предназначению,  коробки  погрузить  в  лодку  и  уплыть  вместе  со  всем  этим  хламом:  вниз  по  реке,  в  обратную  рассвету  сторону,  потому  что,  в  сущности,  вся  моя  жизнь  пуста  и  бессмысленна  даже  для  меня  самого,  словно  выпитый  без  нужды,  просто  так  -  стакан  воды  или  очередной  бестолково  прожитый  день.

 Говорят,  что  надо  жить  проще.  Как  бы  научиться?  Мы  ничего  не  знаем.  Так,  гадаем  на  кофейной  гуще.  Чувствами  живём.  Или  их  отсутствием.  Всякий  человек - загадка.  Беседуя  с  самим  собой,  никогда  не  знаешь,  с  кем  ты  имеешь  дело.

Я  уже  выстрадал  свой  город.  Мои  птицы  не  возвращаются  с  юга.  Один  из  моих  друзей умер.  Второй  побывал  в  монастыре.  А  третий  спился  и  лечится  в  сумасшедшем  доме. Я  так  и  не  научился  заваривать  чай,  но  с  удовольствием  наблюдаю  за  работой  грузчиков.  Наверное,  потому  что  в  их  движении  заложена  уверенность.  Её  не  хватало  нашему  поколению.  Наши  неслухи  умели  не  слышать,  но  слышали  всё.  Оттого  и  неуверенность.  Плакали  наши  отличники,  отведав  горестей.  Плакали  наши  двоечники,  отведав  неправоты.  Бедная  одноклассница  берегла  свою  девственность,  била  влёт  ухажёров,  дожила  до  сорокалетие  и  не  смогла  больше  жить.  Когда  оттают  её  окна?  Это  наше  поколение  придумало  моду  на  щетину.  А  в  ресторанах  дрались  не  по  злобе.  Больше  для  шума,  хотя  поутру  голова  кружилась.  Но  кружилась  голова  оттого,  что  апрель,  или  оттого,  что  нет  сладу  с  собой,  и  опять  надо  врать,  но  врать  не  по  злобе.  И  все  не  по  злобе,  а  в  ресторанах  дрались.  Собачников  ненавидели. Урга  с  петлей  -  для  наших  монгольских  братьев,  нам  бы  листопад,  да  целоваться.  А  собаки  сторожили  нашу  глупость  и  не  прятались.  Умели  смеяться,  нет,  не  смеяться,  ржать  до  колик,  до  испуга  старших.  Не  оттого,  что знали  что-то,  а  оттого,  что  не  были  обременены  предвидением.
Я  уже  выстрадал  свой  город.  Мне  поздно  в  Париж.  Ещё  одно  потерянное  поколение. Нас  почти  не  видно,  то  есть  никаких  опознавательных  сигналов,  знаков,  будто  ушёл  человек  с  торжества,  не  попрощавшись.  Правда,  перчатки  оставил.  Обнаружат  -  вспомнят.  Но  другой  носить  не  станет.  В  них  снеговика  лепили.  Было  обожание  воды,  не  как  теперь,  поутру,  а  у  реки,  где  спички  слепнут.  Было  обожание  незнакомцев.  Летающих  тарелок  было  значительно  меньше.  Смерти  случались,  но  мы  твёрдо  знали,  что  смерти  нет.  Газоны  вытаптывались,  но  мы  твёрдо  знали,  что  цветы  произрастают  совсем  в  других  местах.  Маленький  Принц  так  загостился,  бедняга,  что  розам  перестали  обрезать  шипы  и  стебли.  Не  с  его ли  исчезновения  началось  путешествие  моего  поколения?
Влюблённость  стала  обрастать  телом.  Разбитые  носы  стали  требовать  нашатыря,  а  дожди  -  зонтов. Появились  искусственные  ёлки   и  крохотные  игрушки  к  ним,  и  Надежда  невообразимым  случаем  забеременела,  и  Новый  Год  перекочевал  в  роддом,  и  ребенок  умер,  и  каждый  пошёл  к  себе  домой,  и  мне  первый  раз  в жизни  родители  дали  денег  в  долг.  Я  уже  выстрадал  свой  город,  когда  вдруг  вернулась  наша  зима.  По  всем  приметам,  однажды  мы  должны  были  стать  паломниками,  а  стали  странниками.   
 Мне  не  хочется  вставать.  Я  чувствую  остроту  своего  зрения  до  трещины  в  потолке  и  ненавижу  стук  часов.  Стук  часов  не  собьёт  меня  с  толка,  равно  как  и  чудесный  день  за  окном.  Мне не хочется вставать.  Спать  мне  тоже  не  хочется.  О,  как  однообразна  фортепьянная  музыка  брошенных  книжных  полок.   Я  настраиваю  себя  на  бесцеремонность  предстоящего  дня,  повторяя  вслух  какую-нибудь  фразу,  доводя  ее  до  бессмысленности.  Эта  игра  способна  поднять  мёртвого.  Недопитая  банка пива,  выцветшее  изображение  многоликого  сержанта  "Пеппера"  и  трофейный  кожаный  плащ  на  вырост  -  всё,  что  осталось  от  клуба  знаменитых  капитанов.  Скудная  экипировка.  От  детства  до  Большой  Любви  кварталов  пять.  Я  несу  на  себе  запах  трамвая  и  бурое  пятно  на  белой  сорочке.  У  меня  выбит  передний  зуб.  Попутные  разговоры  погружают  меня  в  удивительный  и  неповторимый  мир  насекомых.  Быть  может  когда-нибудь  у  меня  вырастут  крылья,  но  теперь  они  будут  ломкими  и  прозрачными.  Впрочем,  все  это  оглушение  и  неприглядный  вид  не  мешает  мне  заходить  в  остро  пахнущие  кошками  дома,  где  прекрасные  женщины  много  курят  и  совсем  не  готовят.  Храни,  Господи  их  нетерпеливых  покинутых  мужей.
Боязнь  "анатомки"  предана  анафеме,  и  сама  анатомия  выходит  из  театра  на  улицу,  хлопнув  дверью  так,  что  рассыпаются  колбы  и  кружки,  источая  аромат  приближающейся  весны.  В  этой  науке  каждый  за  себя,  и  появляется  всё  больше  тем,  которые  не  обсуждаются.  Вся  интрига  может  заключаться  в  исследовании  потаенных  уголков  чужой  плоти.  На  смену  живым  рисункам  приходят  мёртвые  фотографии.  На  них  -  глаза  анабиоза,  и  можно  бесконечно  размышлять  над  тем,  где  находится  вторая  нога,  и  что  за  божественный  вкус  у  шампанского  в  таких  вычурных  бутылках.  Любопытство,  однако,  уже  теряло  свою  первозданность.  Любопытство  рассыпалось  на  множество  неопределенных  чувств  от  озноба  тревоги  до  сладости  недосказанности.
 
Днём,  праздно  слоняясь  по  задыхающемуся  городу,  я  неожиданно  встречаю  некоторых  из  потерявшихся  своих  спутников.  Подобные  встречи  всё  чаще  носят  характер  неожиданности.  Мы  встречаемся,  главным  образом,  для  того,  чтобы  продемонстрировать  друг  другу  слабость  мимической  мускулатуры  наших  взрослых  физиономий.
Истории,  звучащие  при  подобных  встречах,  становятся  всё  более  жёсткими  и  неуютными.
Покуда  утром  я  углублялся  во  фразеологию,  разгоняя  лень,  мой  друг  познавал  мерзости  жизни  в  тюрьме.  Некогда  обожаемые  им  "блатные"  песни  показали  ему  свой  оскал,  и  на  пару  дней  ему  совсем  расхотелось  жить.
Теперь  я  знаю,  как  просто,  так  вот  путешествуя,  забрести  в  ловушку,  полную  зловещей  пустоты.
  Он  слишком  обжит  и  слишком  провинциален,  мой  город.  Он  захламлен.  Чтобы  охарактеризовать  его,  вы  можете  перебрать  любые  пришедшие  на  ум  предметы.  Всё  это  -  мой  город.  Я  любил  его,  растрёпу,  и  люблю  до  сих  пор.  И  не  всё  в  миноре.  Кроме  тюрем  существуют  храмы.  И  там,  и  там  голуби  степенны.
А  по  вторникам  в  кинотеатре  показывали  ленты  безумцев.  После  таких  просмотров  во  рту  держится  металлический  привкус  гениальности.
Вечером,  на  какое- то  время,  я  обретаю  уверенность  в  правильности  выбранного  маршрута. Задолго  до  того,  как  погрузиться  в  темноту,  комнаты  заполняются  особенными  звуками,  совсем  не  похожими  на  связную  беседу,  а  оттого  объёмными  и  важными.  Вращаясь  и  пританцовывая,  эти  звуки,  ещё  не   музыка,  но  уже  не  речь,  ткут  молитву,  языческую  молитву  моего  поколения,  обращенную  ко  мне  будущему.  И  я  знаю  наперёд,  что  всё  будет  хорошо,   если  только  я  не  поддамся  искушению  записывать  их.
Искушение  это  столь  велико,  что  я,  так  и  не  рискнув  записать,  всё  же  стараюсь  запомнить  их.   
Я  знаю,  что  эту  тайну  носит  в  себе  каждый  из  нас,  и  тайна  эта  столь  огромна,  что  нам  трудно  видеться,  дабы  сохранить  обет  молчания.