Письмо четвёртое

Рождение,  учёба,  взросление,  влюбленность.  Брак,  дети,  развод.  Успехи,  падения.  Депрессия,  работа, болезнь.   Какой скукотищей  тянет  от  всей  этой  белиберды!  Всё  это  -  железнодорожные  будни  с  одутловатыми  чемоданами,  заспанными  путешественниками  и  терпким  запахом  кражи.  Картина  жизни  -  большой  и  тяжелый  как  наваристый  куриный  бульон,  вокзал  со  стёртыми  лицами  и  вычурными  позами.  Можно  бесконечно  долго  бродить  по  его  анфиладам,  часами  стоять,  прислонившись  к  скользкой  мраморной  стене,  выходить  на  хрустящий  перрон  и  возвращаться,  закрывать  глаза  и  открывать  глаза,  засыпать  и  пробуждаться  -  картина  останется  прежней.  Сломанные  в  коленях  ноги,  выросшие  из  одежды  тела,  чёрные  капли  на  зеркалах  и  пузырьки,  слоняющиеся   в  пустоте,  когда  и  как  им  заблагорассудится.  Вне  нашей  воли.  Именно,  что  вне  нашей  воли.
Картина  жизни.  Такова  картина  жизни,  если  рассматривать  жизнь  как  череду  событий.

Шальной  вокзальный  народ  бурлит,  мечется  в  бесконечном  своём  не  стихающем  ни  на  миг  круговороте. Поезда  пыльными  лупоглазыми  змеями  переползают  по  путям  туда-сюда,  влекомые  одним  лишь им  понятной  нуждою.  Иные  утомлённо  прячутся  от  мирской  суеты  в  свои  норы-депо, иные,  деловито  взвизгнув  сигналом,  звонко  лязгнув  позвонками  сцепок  под  невнятное  шипение  пневмосистем  медленно,  нехотя  поначалу,  вытягиваются,  чтобы  ускорившись  начать  свой  неспешный  бег.
Мне  нравятся  поезда.  Нравится  когда  затихает  после  посадочный  гомон,  модные  толстяки  чемоданы  вальяжно  располагаются  на  своих  местах,  важно,  с  лёгкой  брезгливой  поглядывая  на  тряпочные  бока  разномастных  спортивных  сумок... Вечная  как  мир  варёная  курица  занимает  на  столиках  своё  исконное  место,  когда  поезд  под  неумолкающий  перестук  колесных  пар  по  серебристым,  до  зеркального  блеска  выглаженным  лезвиям  рельс  выползает  прочь  из  мегаполиса.
Серые  бетонные  глыбы  человеческих  муравейников  сменяются  разноцветной  россыпью-конфетти  крыш  дачных  участков,  нелепыми  в  в  своей  вычурной  пошлой  роскоши  особняками  и  замками.
Но  вот  и  они  улетают  прочь,  сменившись  благодатной  зеленью  лесов  и  полей. Приходит  время  немого  кино,  что  показывает  нам  поскрипывая  и  покачиваясь  кинотеатр-поезд  в  свои  экраны-окна. Вот  мелькают  бетонным  частоколом  столбы  электросети,  путанка  проводов  выписывает  нелепый  зигзаг  великанской  кардиограммы,  вот  быстрым,  звонким  стаккато  проносятся  встречные,  не  увидеть,  не  угадать  в  них  ничего,  так,  просто  мазок  чужой  жизни  сверкнет  перед  глазами  сияющей  полосой  и  улетит  прочь,  за  спину,  закручивая  по  обочинам  пыль  забвения  в  весело,  но  недолго  танцующие  смерчи... А  было  ли?
Пыльные  полустанки  летят  мимо,  теплятся  огоньки  в  пристанционных  домиках,  летят  мимо  чужие  судьбы,  счастливые  ли?  Иль  полные  невзгод  и  неурядиц. Кто  знает...
И  как  схватит  сердце  иной  раз  тоска  по  несбывшемуся,  по  жизням  непрожитым,  по  чувствам  неиспытанным,  надеждам,  что  текли  в  юности  меж  пальцев  волшебными  ручейками  вероятностей,  да  убежали  в  песок  вечности,  не  схватить  их,  не  удержать  никак...
Да,  есть  все  таки  очарование  в  поездах,  иной  раз  кажется  что  сама  жизнь  летит  мимо  за  окошками,  звонко  отщёлкивая  чётками-стыками  недельки-годики...
Ну,  да  и  пусть  летит,  до  конечной  далеко  ещё. Может  мелькнет  еще  впереди  огоньками  семафора  развилка,  мотнёт  поезд-жизнь  на  нежданном  повороте,  понесёт  ещё  куда-нибудь. Никто  не  ведает,  что  там  далее...

Всю  дорогу  в  поезде,  который  вёз  меня  на  новое  место,  где  буду  жить  и  работать,  я  размышлял  о  своей  прежней  жизни.  Признаться,  за  столько  лет  вспомнить  было  нечего,  кроме  череды  постыдных  в  большинстве  своём  событий.  Нет,  я  вовсе  не  бахвалюсь,  по  правде  говоря,  мне  даже  не  хочется  об  этом  вспоминать.  Чем  больше  я  думал  тогда,  чем  противнее  сам  себе  становился.  Конечно,  у  меня  были  и  приятные  воспоминания.  Светлые,  так  сказать,  пятна.  Это  правда.  Однако  куда  чаще  мне  приходилось  краснеть  за  свои  проступки  и  стоять,  понурив  голову.  То,  как  я  жил  до  сих  пор,  о  чём  помышлял,  если  задуматься,  было  настолько  заурядно  и  беспредельно  трагично,  что  об  этом  лучше  и  не  вспоминать.  Сплошь  мещанский  хлам,  никакого  воображения.  И  мне  хотелось  собрать  это  всё  в  кучу  и  засунуть  в  самую  глубь  большого  выдвижного  ящика.  Или  же  сжечь  всё  дотла  и  посмотреть,  какой  повалит  дым.  Во  всяком  случае,  я  хотел  оставить  всё  это  позади  и  начать  новую  жизнь  на  новом  месте  с  чистого  лица.  Замечательное  чувство - садиться  в  поезд  дальнего  следования  без  багажа.  Словно,  выйдя  из  дома  прогуляться,  вдруг  попадаешь  в  искривлённое  пространство-время - и  оказываешься  чёрт  знает  где.  И  больше  уж  нет  ничего.  Ни  проблем,  громоздящихся  на  столе  в  ожидании  твоего  прихода.  Ни  всех  этих  "общественных  отношений",  из  которых  рискуешь  не  выпутаться  до  конца  жизни.  Ни  фальшивой  приветливости  на  физиономии  для  завоевания  доверия  окружающих.  Всё  это  я  просто  посылаю  к  чертям.

Вот  и  станция.  Добрались,  слава  Богу.  Перрон.  Я  наполняю  лёгкие  железнодорожным  воздухом.  Никак  не  могу  надышаться.  Окошки  мерцают,  снуют  тени  пассажиров  и  провожающих.  Тлеет  душка-жизнь.  "Стою  на  полустаночки".  Давнее,  далёкое,  пятнышко  тепла,  крохотное  пятнышко,  оспинка.  Ничего  не  меняется.  Сколько  лет  прошло - ничего  не  изменилось.  Шпалы,  лужицы  мазута.  Чистое  золото.  Объявляют.  Что-то  объявляют  чужим  голосом.  Что-то  говорят,  разобрать  невозможно.  Дух  шашлыков,  доски,  жучки,  проволока...

Стылый  ветер  разгуливал  по  платформе,  назойливо  напоминая  о  том,  что  лето  уже  на  исходе.  Час  был  ранний,  но  тусклое  солнце  низко  висело  над  горизонтом,  разбрасывая  мистическими  пятнами  по  земле  тени  о  чёрных  холмов.  Два  хребта,  сбегаясь  навстречу  друг  другу,  как  волны  в  шторм,  огибали  городишко  с  обеих  сторон  и  сходились  под острым  углом  позади  него - так  смыкаются  две  ладони,  защищая  пламя  спички  от  ветра.  Узенькая  платформа,  на  которой  стоял  я,  походила  на  утлую  лодчонку,  которую  вот-вот  накроет  и  разнесёт  в  щепки  чудовищное  цунами.
Поражённый,  я  минуту  глазел  на  этот  странный  пейзаж,  не  двигаясь  с  места.  Разъезд  перед  станцией  был  безлюден  и  пуст.  На  стоянке  такси  я  никакого  такси  не  увидел.  В  центре  громоздился  нелепый  фонтан  в  форме  цапли,  но  воды  из  него  не  лилось.  Застыв  навеки  с  распахнутым  клювом,  цапля  безо  всякого  выражения  на  физиономии  таращилась  в  небеса.  На  клумбе  вокруг  фонтана  цвели  разноцветные  петуньи.
То,  что  за  много  лет  городок  пришёл  в  упадок,  было  ясно  с  первого  взгляда.  Последний  раз  я  здесь  был,  когда  мне  было  лет  десять,  где  жили  мои  дед  и  бабушка.
Людей  на  улицах  я  почти  не  встретил;  у  тех  же,  кто  изредка  мне  попадался,  на  лицах  застыло  то  отстранённо-бредовое  выражение,  которое  отличает  жителей  всех  умирающих  городов.
По  левую  руку  от  станции  тянулись  одни  за  другим  с  полдюжины  старых  складов - ровесников  ещё  тех  времён,  когда  грузы  перевозили  железной  дорогой.  Кирпичные  стены,  высокие  крыши.  Железные  двери  перекрашивали  наново  бессчётное  количество  раз,  да,  видно,  однажды  плюнули - и  оставили  ржаветь  до  скончания  века.  Здоровенные  вороны  сидели  рядами  за  крышах  и  молча  озирали  городок.  Прямо  перед  складами  раскинулось  поле  заповедно-дикого,  в  человеческий  рост  бурьяна,  посреди  которого  чернели  изъеденные  дождями  останки  двух  автомобилей.  Покрышки  со  всех  колёс  были  сняты,  капоты  распахнуты,  внутренности  ампутированы.  Сразу  за  этим  начиналась  нашпигованная  магазинчиками  торговая  улица.  Она  была  бы  совершенно  неотличима  от  торговых  улочек  прочих  провинциальных  городков - если  б  не  её  ширина.  В  низеньких  кварталах  с  такими  широченными  улицами  сразу  становится  зябко.  Рябины  пылали  жарко-алым  огнём  вдоль  обочин - а  душу  всё  равно  пронизывал  мелкий  неприятный  озноб.
Торговая  улица  кончилась - и  от  городка  почти  ничего  не  осталось.  Дорожка  из  редкой  брусчатки  спускалась  к  реке,  разветвлялась  буквой  "Т"  у  самого  берега  и  разбегалась  в  разные  стороны.  Вдоль  обочин  выстроились  двумя  рядами  уныло-типовые  двухэтажные  дома.  Пыльные  деревья  во  двориках  вздымали  тугие  ветки  тополей  к  небу.  А  на  каждой  крыше  торчало  по  телевизионной  антенне  фантастической  высоты.  Городок  тянулся  кверху  серебристыми  усиками  своих  антенн,  как  будто  решил  бросить  вызов  холмам  вокруг - и  во  что  бы  то  ни  стало  достать  до  неба.
А  вот  больница  оказалась  очень  приличной - новое  трёхэтажное  здание,  доброжелательный  коллектив.  В  отделе  кадров  посмотрели  мои  документы;  стаж,  диплом,  учёба,  сертификаты  и  всё  такое.  Взяли  меня  реаниматологом  с  радостью.

Раннее  утро.  Я  иду  на  работу. Городок  ожил  и  заспешил,  засуетился,  понемногу  привыкая  к  сегодняшнему  дню.  Ночью  прошёл  дождь  и  мелкие  лужи  ярко  блестели  на  солнце.  Соседские  дети  гоняли  ультрамариновую  кошку.  Она  забралась  на  высокий  клён  почти  вровень  с  крышей,  и  оттуда  с  любопытством  смотрела  вниз.  Из  открытых  окон  беззлобно  поругивались  соседи.  Соблазнительно  пахло  жареной  картошкой.  На  соседней  улице  на  телеграфный  столб  карабкался  электрик,  когтями  вгрызаясь  в  потемневшее  от  времени  дерево.  Проехал  мимо  велосипедист,  поскрипывая  кожаным  седлом,  и  осторожно  объезжая  лужи.  Около  магазина  ругались  тётки  с  пунцовыми  от  злости  лицами.  Чуть  дальше  курили  мужики,  посмеиваясь  и  снисходительно  поглядывая  на  ссору.  Под  крышей  мычали  голуби,  где-то  далеко  брехали  собаки.
 И  наплевать  на  то,  что  по  утрам  от  наползающего  с  реки  тумана ни  черта  не  видно  в  двух  шагах - в  этом  даже  есть  какая-то  таинственность.  Кажется,  что  выйдешь  из  этого  пропитанного  прохладной  моросью  облака  и  окажешься  неведомо  где.  И,  может  быть, встретишь  то,  что  давно  искал.  И  от  этого  сладко  ноет  где-то  под  ложечкой  и неровно  бьётся  сердце.  Но,  к  сожалению,  никогда  и  ничего  подобного  не  происходит,  и  от  этого  становится  немного  грустно.  Но  я  всё  равно  надеюсь,  что  когда-нибудь  что-то  произойдёт.
Каждый  день  встречи,  разговоры,  иногда  бестолковые.  И  удивительно,  что  в  этой  череде  дней   удаётся  сделать  что-то  полезное.  И  даже  успеть кому-то  помочь.  А  некоторые  бывают  даже  благодарны  за  это.  Но  это  случается  редко.   Недели  отлетают  одна  за  другой.  Вот,  и  ещё  одна  подходит  к  концу.  Совсем  недавно  был  хмурый  понедельник,  а  сегодня  лукаво  улыбается  долгожданная  пятница.  Улыбается,  соблазняя  вечерними  посиделками  с  шашлыками,  беззаботным  сном  на  следующий  день,  когда  выключен  ненавистный  будильник.  И  радостно  от  того,  что  впереди  два  выходных  дня.
Закончился  суетливый  день.  В  недрах  грустных,  остывающих  облаков  медленно  тают  золотые  воспоминания  об  умершем  солнце.  Уже  не  слышно  щебетанья  птиц:  они  примолкли,  словно  огорчённые  дети.  И  только  жалобный  зов  куропатки  да  скрипучий  крик  коростеля  нарушают  благоговейную  тишину.  Преследуя  отступающие  блики  света,  призрачное  воинство  ночи - тёмные  тени - безмолвно  надвигается  с  берегов  реки,  из  подёрнутых  вечерним  туманом  лесов;  незримой  поступью  движется  оно  по  прибрежной  осоке,  пробирается  сквозь  заросли  камыша.  И  над  погружающимся  во  мглу  миром  простирает  чёрные  крылья  ночь,  восходящая  на  мрачный  трон  в  озарённом  мерцанием  бледных  звёзд  призрачном  своём  дворце,  откуда  она  правит  миром.   
   Ночь  была  чудесная.  Луна  уже  зашла,  оставив  притихшую  землю  наедине  со  звёздами.  Они  невольно  вызывают  в  нас  благоговейный  трепет, - эти  яркие  и  холодные,  удивительные  звёзды.  Мы  похожи  на  заблудившихся  детей,  попавших  случайно  в  полуосвещённый  храм  божества,  которое  их  учили  почитать,  но  которое  они  до  конца  не  познали;  и  они  стоят  под  гулким  сводом,  горящим  мириадами  призрачных  огней,  и  глядят  вверх,  надеюсь  и  боясь  увидеть  некое  страшное  видение,  парящее  в  вышине.
И  всё  же  ночь  кажется  исполненной  силы  и  умиротворённости.  Перед  её  величием  тускнеют  и  стыдливо  прячутся  наши  маленькие  горести.  День  был  полон  суеты  и  волнений,  наши  души  были  полны  зла  и  горечи,  а  мир  казался  жестоким  и  несправедливым  к  нам.  И  вот  ночь,  великая  любящая  мать,  ласково  кладёт  руку  на  наш  пылающий  лоб  и  заставляет  нас  повернуться  к  ней  заплаканным  лицом  и  улыбается  нам;  и  хотя  она  безмолвствует, - мы  знаем  все,  что  она  могла  бы  нам  сказать,  и  мы  прижимаемся  горячей  щекой  к  её  груди,  и  горе  наше  проходит.
Порою  горе  наше  поистине  глубоко  и  мучительно,  и  мы  безмолвно  стоим  перед  лицом  ночи,  ибо  у  нашего  горя  нет  слов,  а  есть  только  стон.  И  ночь  полна  сострадания  к  нам.  Она  не  может  облегчить  нашей  боли,  но  она  берёт  нашу  руку  в  свою,  и  маленький  мир  уходит  куда-то  далеко-далеко  и  становится  совсем  крошечным,  а  мы  на  тёмных  крыльях ночи  переносимся  пред  лицо  ещё  более  могущественного  существа,  чем  она  сама,  и  вся  жизнь  человеческая,  освещённая  сиянием  этого  существа,  лежит  перед  нами,  как  открытая  книга. 

***********

Но  в  каком-то  смысле  здесь - моя  последняя  пристань.  С  одной  стороны,  я  чувствую,  именно  сюда  меня  и  должно  было  занести  в  итоге;  с  другой  стороны - кажется,  будто  весь  свой  путь  досюда  я  плыл  "против  течения".  Всё  таки  время,  куда  ни  глянь,  сплетает  все  вещи  и  события  в  одно  непрерывное  полотно.  Мы  привыкли  кромсать  эту  ткань,  подгоняя  отдельные  куски  под  свои  персональные  размеры, - и  потому  часто  видим  время  лишь  как  разрозненные  лоскутки  своих  же  иллюзий;  на  самом  же  деле  связь  вещей  в  ткани  времени  действительно  непрерывна.  Здесь  же  у  меня  никаких  "персональных  размеров"  не  существует.  Нет  людей,  чтобы  хвалить  или  ругать,  сравнивая  чужие  размеры  с  собственными.  Время,  как  прозрачнейшая  река,  мирно  течёт  своим  природным  течением.  Здесь  я  часто  ловлю  себя  на  ощущении  просто  бескрайней  свободы - так,  словно  возвращаюсь  к  своему  первоначальному  естеству.  Можно  сказать,  вся  моя  жизнь  до  сих  пор - нескончаемые  повторы.  Что  хорошо - в  моей  нынешней  жизни  нет  ничего,  что  хотелось  бы  отрезать  и  выкинуть.  Ощущение  великолепное.  Если  что-то  и  можно  выкинуть  из  моей  нынешней  жизни,  так  разве  только  меня  самого.  Неплохая,  однако,  мысль - "моя  жизнь  без  меня  самого".  Хотя  нет - так  оно,  пожалуй,  звучит  чересчур  патетично.  Сама-то  мысль  без  патетики,  а  как  напишешь - так  сразу  выглядит  патетично.  Прямо  беда...