Письмо пятое

 В  конце  мая  2022  года  с  группой  добровольцев-медиков  я  первый  раз  приехал  на  Донбасс.  Нас  было  пять  человек - два  хирурга,  два  реаниматолога  и  патологоанатом.  Встретили  нас  скромно.  Без  пафосных  речей  и  транспарантов.
Почти  прозрачная,  хрупкая  женщина  лет  сорока,  очень  напоминала  стрекозу. Она  была  невысокого  роста  и  казалась  очень  молодой,  но  серые  глаза,  кажущиеся  то  тёмно-голубыми,  то  даже  чёрными,  глядели  так  твёрдо  и  спокойно,  что  фигура  её  казалось  значительной.  В  этом  взгляде  было  что-то  холодное,  сдержанное  и  как-будто  повелительное.  Мне  стало  неловко  под  этим  беззастенчивым  и  изучающим  взглядом.  В  нём  было  что-то  странное.  Она  не  просто  смотрела.  Казалось,  она  любопытно  высматривала,  изучала  и  оценивала  всех  с  какой-то  своей  точки  зрения.  Пренебрежительный  огонёк,  мелькнувший,  как  мне  показалось,  в  глазах  женщины,  был  мне  неприятен.  Сама  она  оставила  во  мне  странное  впечатление:  резкое,  не  совсем  приятное.

-  Добро  пожаловать,  коллеги,  я  главный  врач  больницы.  Зовут  меня  Вера  Павловна.  Опыта  вам  не  занимать,  так  что  прошу  приступить  сразу  к  работе.  Отдыхать  будем  позже.   Как  у  нас  всё  устроено  вам  расскажет  главная  медсестра  Нина  Петровна.  Если  будут  ещё  вопросы - прошу  ко  мне,  найдёте  меня  в  приёмном  покое, -  говорила  она  отрывисто,  будто  отдавала  приказы.

-  Стерва  стопроцентная,  не  повезло  нам, - буркнул  наш  хирург  Павел  Иванович, - ни  тебе  красной  дорожки,  ни  банкета.  Кто  же  так  встречает?  Дикие  люди.  Да,  неприятная  особа,  она  тебе  нравится? - он  повернулся  ко  мне.
-  Мне  не  нравятся  такие  лица, - сказал  я.
-  Какие?
-  Холодные.

В  Москве,  Новосибирске,  Владивостоке  среди  "кафешек"  молодых  людей   в  пиджаках  оверсайз,  такие  рассказы,  как  "сын  выполз  из  подвала  за  водой  и  не  вернулся"  или  "поднимаю  голову,  вижу,  муж  прикрыл  дочь  собой,  его  убило,  а  она  до  подвала  успела  добежать",  звучат  трагически.  А  здесь... здесь  это  просто  рассказ.  Такой  же,  как  у  всех.  Не  страшнее  и  не  радостней,  чем  у  каждого.  Впрочем,  здесь  и  политику  не  обсуждают:  "кто  виноват" никому  либо  не  известно,  либо  уже  не  важно.  Есть  еще  одно  "но":  ненароком  может  оказаться,  что  тот,  с  кем  ты  разговариваешь,  и  есть  виновный.

Недалеко,  в  Мариуполе,  ещё  шли  бои,  а  в  городке,  где  мы  жили  и  работали,  белые  и  розовые  облака  цветущих  фруктовых  садов,  нарциссы,  как  сорняки,  прут  из  всех  трещин  в  асфальте,  сельхозработы  и  раскатанная  в  пыль  военными  и  невоенными  машинами  площадь  перед  кирпичной  двухэтажкой  районной  больницы.  В  здании  70-х  или  80-х  годов  прошлого  века  почему-то  не  предусмотрели  лифт  между  приёмным  покоем  на  первом  этаже  и  хирургическим  отделением  на  втором.  Ни  одна  власть  так  и  не исправила  эту  оплошность.  Не  знаю,  как  они  жили  без  лифта  все  прошлые  годы,  но  в  этом  мае,  когда  пациенты  повалили  в  приёмник  пачками,  да  на  вертолётах,  и  всё  без  ног  или  с  собственным  кишечником  в  руках,  проблема,  как  говорится,  обострилась.  Сотни  поднятий  и  спусков  тел  на  ручных  носилках  порядочно  обтрепали  об  шершавые  стены  узкого  лестничного  пролёта  костяшки  рук  медиков.

Больница  притягивала  военных  и  "мирных",  как  туристическое  бюро.  Там  узнавали,  где,  кто,  когда  и  как,  а  также  мылись,  кормились  и  одевались  многие  люди.  А  местные  жители,  как  в  параллельной  реальности,  исправно  водили  детей  на  осмотры  и  даже  стояли  в  очереди  в  регистратуру.  Ночью  в  приемник  могла  приехать  свадебная  "пьяная  драка",  от  которой  на  фоне  всего  происходящего  веяло  таким  миром,  что  казалось,  это  сон  в  майскую  ночь.

В  первый  день  меня  поразил  жуткий  запах  в  хирургическом  отделении.  Все  "мирные",  которых  привезли  из  подвалов,  имели  обширные  нарушения  "трофики"  в  мягких  тканях  нижних  конечностей.  Долгие  недели  сидения  в  мокром  и  холодном  помещении,  обезвоживание  и  истощение,  так  называемая  окопная  болезнь,  когда  ноги  всё  время  в  обуви  при  плюсовой  температуре  и  влажности  –  всё  это  вместе  сделало  своё  дело.  Часто  привозили  "мирных",  подстреленных  в  ноги,  когда  они  за  водой,  например,  выползали  или  в  магазин.  Тут  уж  точно  гангрена.  На  следующий  день  гниющие  ноги  всем  ампутировали.  Запах  стих  немного,  но  огромный,  до  верха  окна  курган  из  обуви  от  ампутаций  в  конце  коридора  стал  ещё  выше... Потом  я  видел,  как  особо  расторопные  люди  рыли  этот  курган  в  надежде  отыскать  ботинки.  Увы,  там  не  оказывалось  пары.

Ротация  пациентов  была  феноменальной.  Привезли,  кровь  остановили,  ампутировали  или  дыхание  восстановили,  и  прощай.  Только  тапок  ему  нашли  на  оставшуюся  ногу,  только  ювелирно,  чтобы  не  замочить  перевязку,  отмыли  его  от  земли  и  мазута  губкой  для  посуды,  жёсткой  её  стороной,  –  на  следующий  день  приходишь  с  грандиозными  планами  к  нему  в  палату,  а  койка  уже  застелена  и  ждёт  следующего  страдальца.  К  сожалению,  часто  оказывалось,  что  пациент  умер  –  "И  это  после  всего,  что  мы  сделали,  чтобы  он  жил?!"  В  глазах  друг  друга  мы  читали  настоящую  боль.  Но  на  словах  только  вздыхали,  мол,  "опять!"

Перед  особыми  боями  срочно  освобождали  всё  отделение  целиком.  Машины,  вертолеты,  носилки.  Донецк,  Ростов-на-Дону,  ещё  какие-то  больничные  веси.  Всех  куда-то  отправляли.  Среди  медперсонала  начиналось  напряженное  ожидание:  "Ну  что?  Что  там  пишут?  Уже  взяли?"  Экраны  телефонов  пестрят  новостями,  у  каждого  свой  читаемый  телеграмм - канал,  хотя  все  понимают,  что  это  несерьезно,  что  самый  верный  источник  –  это  первый  "борт"  с  трехсотым,  но  каждому  хочется  оказаться  хоть  как-то  подготовленным.

 Раненные  поступали  каждый  день,  иногда  драматично.  Бойцы,  все  в  крови  и  земле,  вбегали  в  приёмник,  неся  на  руках  своего  командира,  который  подорвался  на  мине.  Они  матом  кричали,  что  если  его  потеряют,  то  пиши  пропало  им  всем,  а  потом  неожиданно  тихо  и  тяжело  сидели  в  коридоре,  ожидая,  когда  мы  определятся  с  судьбой  их  товарища  – умер  или  не  время  ещё  ему  умирать.
 
Когда-то,  в  советском  детстве,  я  часто  слышал  про  "русского  солдата".   Вот  сидит  он  в  коридоре  на  дерматиновой,  тощей  больничной  банкетке.  Груда  неопределённого  цвета.  Залоснившийся  от  пота,  пыли  и  мазута  кокон  солдатской  формы  с  ярким  бинтовым  пятном  свежей  перевязки.  Тихо  сидит.  Ничего  не  просит,  если  не  спросить,  не  стонет.  Ни  попить  ему  не  надо,  ни  в  туалет  сходить.  Невольно  думаешь,  да  как  только  банкетка  выдерживает  его  тишину  и  усталость?  Как  мир  выдерживает?  Потом  и  в  палате  он  так  же  будет  тихо  лежать,  расширяя  вокруг  себя  границы  усталости  и  молчания.

Прошёл  месяц.  Мы  жили  на  работе.  Дежурства,  операции,  потом  опять  дежурства  и  снова  операции.  Конвейер  боли,  страха  и  надежды.  Обычные  будни.  Иногда  мы  ели,  редко  спали.  Когда  становилось  совсем  тошно,  пили  спирт  с  нашим  патологоанатом.  Частенько  заглядывала  Вера  Павловна -  постоит  молча  и  уходит.  Никто  не  знал,  что  она  ела,  где  спала.  И  был  ли  у  неё  вообще  дом.  Было  ощущение,  что  она  жила  в  приёмном  покое.  А  через  месяц  она  погибла.

P.S.  Ещё  два  раза  я  ездил  на  Донбасс.  В  последний -  неудачно.  Дома,  после  лечения, я  перестал  включать  телевизор.  А  чуть  позже  его  продал.