Письмо шестое

Мир  вокруг  продолжал  вертеться - только  я,  казалось,  совершенно  не  двигался  с  места.  Что  бы  ни  являлось  моим  глазам  в  то  время - всё  окутывалось  странной  дымкой  печали,  всё  сразу  и  с  катастрофической  быстротой  увядало,  теряя  цвет.  Лучи  солнца,  запах  травы,  еле  слышные  звуки  дождя - и  те  раздражали  меня.
Неотвязно  меня  преследовал  сон  о  ночном  поезде.  Всегда  один  и  тот  же.  Поезд,  полный  табачного  дыма  и  туалетной  вони,  набитый  людьми  так,  что  не  продохнуть.  В  вагоне,  где  яблоку  негде  упасть,  заблёванные  простыни  липнут  к  телу.  Не  в  силах  терпеть,  я  подымаюсь  с  полки,  протискиваюсь  к  дверям  и  схожу  на  случайной  станции.  Местность  заброшена  и  пустынна - ни  огонька.  На  станции  не  видать  даже  стрелочника.  Ни  часов,  ни  расписания - ничего...

  Дико  и  нелепо  устроен  человек.  Он  может  сочинять  стихи,  писать  рассказы,  чистить  картошку  или  вылавливать  блох  у  обожаемого  питомца.  И  то,  и  другое,  и  третье  для  него  творчество  и  наслаждение,  и  любовь.   
Ещё  совсем  недавно  мне  казалось,  что  я  покончил  с  писанием  и  поставил  точку,  сказав  многим  что  я  о  них  думаю,  и  получив  в  ответ  много  нелестных  слов в  свой  адрес.  И наверное,  именно  эта  определённость  постепенно  подступила  мне  к  горлу,  породила  во  мне   беспокойство  и  недовольство.  Сколько  раз  давал  я  зарок  даже  мысленно  не  возвращаться  к  тем,  кто  полагает  себя  мною  оскорблёнными.  Я  и  так  вечно  кому-то  что-то  должен,  не  исполнил  обещанного,  подвёл  кого-то,  разрушил  чьи-то  планы.
Какой  раз  я  сюда  возвращаюсь?  Третий?  Пятый?  Что  я  здесь  делаю?  Что  держит  меня  здесь?  На  что  я  ещё  надеюсь?  Держит  что-то.  Надеюсь  на  что-то.  Чего-то  ещё  жду.  Ведь  все  былые  чувства  мои  увяли,  горечь  выветрилась,  а  яд  высох.  Я  давно  утратил  все  иллюзии,  но  не  обрёл  взамен  ничего.  Я  почти  не  улыбаюсь.  Я  перестал  шутить.  Я  потерял  ориентировку.  Утратил  представление о  конечных  целях.  И  всё  это  потому,  что   вот  уже  много  месяцев,  я  пребываю  в  состоянии  хронического  недоумения  по  поводу  того  мира,  который  окружает  меня.  Я  давным-давно  перестал  понимать,  зачем  я  пишу.  А  так называемых  радостей  творчества  я  так  ни  разу  в  жизни  не  испытал.  Что  же  за  всем  этим  остаётся?  Читатель?  Но  ведь  я  ничего  о  нём  не  знаю.  Это  просто  очень  много  незнакомых  и  совершенно  посторонних  мне  людей.  Почему  меня  должно  беспокоить  отношение  к  ним?  Я  ведь  прекрасно  сознаю:  исчезни  я  сейчас,  и  никто  из  них  этого  бы  не  заметил.  Более  того,  не  было  бы  меня  вовсе,  ну  ничегошеньки  в  их  жизни  бы  не  изменилось  ни  к  лучшему,  ни  к  худшему.  Грустно  всё,  мрачно.
А  можно  лечь  на  дно,  как  подводная  лодка,  чтоб  не  могли  запеленговать.  И  никому  не  давать  о  себе  знать.  Нет  меня,  нет.  Живите  сами,  без  меня.  Сыт  я  по  горло,  до  подбородка.  Мне  на  вас  плевать!  Господи,  почему  я  никак  не  могу  сделаться  циником?
Склонность  к  такого  рода  мрачным  настроением  появилась  у  меня  сравнительно  недавно.  Сначала  такие  приступы  меня  даже  пугали.  Затем,  тогда  такие  погружения  в  пучину  вселенской  тоски  стали  привычными,  я  перестал  пугаться  и  правильно  сделал,  ибо  пучина  тоски,  как  выяснилось,  имела  дно,  оттолкнувшись  от  коего,  я  неминуемо  всплывал  на  поверхность.  И  как  бы  много  горестей  ни  наваливалось  на  человека  единовременно,  всегда  у  него  в  запасе  остаётся  что-нибудь  для  согрева  души.
Дочь  у  меня  остаётся,  например,  перед  которой  постоянно  чувствую  вину,  а  за  что - непонятно:  наверное,  за  то,  что  она  моя  дочь,  плоть  от  плоти,  в  меня  пошла  и  характером,  и  судьбой.  А  что  ещё?  За  беспричинный  восторг,  когда  летом  выйдешь  в  одних  трусах  спозаранку  на  веранду,  и  синее  небо,  и  пустынное  ещё  шоссе,  и  розовые  стены  домов  напротив,  и  уже  длинные  синеватые  тени  тянутся  через  пустырь,  и  воробьи  галдят  в  пышно-зелёных  зарослях.
Пустая  банка  кофе  угрюмо  смотрела  на  меня,  как  бы  намекая  на  то,  что  сегодня  бодрости  уже  не  видать.  Этот  факт  меня  удручал,  так  как  всю  ночь  я  не  спал.   Гасли  огни  в  доме  напротив,  спешили  к  автобусной  остановке  чёрные  человечки  по  тропинкам.  Машины  неслись,  подфарники  у  некоторых  были  уже  погашены. 

Я  проснулся  в  восемь  вечера.  Голова  раскалывалась  от  боли.  Было  отчётливое  ощущение,  будто  меня  засунули  в  кухонный  миксер,  добавили  льда  и  хорошенько  взболтали.  Но  самым  неприятным  оказалось  проснуться  в  кромешной  тьме.  Когда  просыпаешься  и  открываешь  глаза  в  темноте,  кажется,  что  весь  мир  теперь  придётся  сотворить  заново.  Себя  же  при  этом  ощущаешь  так,  будто  залез  в  чужое  тело  и  живёшь  чужой  жизнью.  И  нужно  изрядно  повозиться,  чтобы  спроецировать  себя  на  эту  жизнь - и  снова  в  неё  вернуться. Странное,  вообще,  занятие - рассматривать  свою  жизнь  как  жизнь  кого-то  другого.  Сама  мысль  о  своей  жизни  отдельно  от  себя  самого  крайне  плохо  переваривается  сознанием.
Я  поплёлся  на  кухню,  сполоснул  под  краном  лицо  и  выпил  один  за  другим  два  стакана  воды.  Хотя  вода  была  ледяная,  лицо  продолжало  гореть,  как  и  прежде.  Я  вернулся  в  комнату,  сел  на  диван  и  попытался  собрать  во  что-нибудь  цельное  разрозненные  куски  своей  жизни.  То,  что  вышло  в  итоге,  ничего  осмысленного  не  представляло;  но,  по  крайне  мере,  я  почувствовал,  что  это  была  моя  жизнь.  Моя,  а  вовсе  не  чья-то  другая.  И  только  тогда  наконец  я  медленно  начал  возвращаться  к  себе  самому.

В  какой-то  миг  мне  почудилось,  будто  на  меня  кто-то  смотрит - но  я  тут  же  перестал  обращать  на  это  внимание.  Я  уверен,  что  сижу  один-одинёшенек  в  комнате.  А  раз  я  этом  уверен - значит,  по  крайней  мере,  для  меня  так  оно  и  есть.  Прав  была  бывшая  жена.  Всё,  всё  постепенно  уходит  в  прошлое  и  исчезает  там  навсегда.  Я  сам  исчезаю - чем  дальше,  тем  больше.  Я  потрогал  ладонью  лицо.  В  кромешной  тьме  оно  вовсе  не  показалось  мне  моим  лицом.  Скорее,  это  было  чьё-то  лицо,  которое  приняло  черты  моего.  С  памятью  тоже  творилось  что-то  невероятное.  Имена  людей,  названия  вещей  и  понятий  плавились  и  растворялись  в  кромешном  мраке.  Темнота  была  идеальной.  Очень  долго  я  сидел,  утонув  в  подушках  дивана.  Даже  собственные  ладони  я  различал  с  трудом.  Постепенно  мне  стало  казаться,  будто  я  сижу,  скорчившись,  на  дне  глубокого  колодца  без  малейшей  надежды  когда-либо  выбраться  на  свободу.
Время  текло,  как  мазут.  Материя  застыла,  подрагивая,  как  остановившаяся  ртуть,  и  лишь  темнота  продолжала  совершать  в  пространстве  свои  бесконечные  трансформации.  Я  прекратил  всякую  мыследеятельность - и  позволил  времени  плыть,  как  заблагорассудится.  Время  подхватило  меня  и  понесло  своими  неведомыми  течениями.  Беспрестанно  обновляясь  сама,  темнота  вычерчивала  всё  новые  и  новые  узоры  в  клетках  моего  тела.  Часы  пробили  девять.  Гул  от  последнего  удара  медленно  таял  в  пространстве  и  уже  должен  был  уступить  место  надвигающейся  тишине,  как  вдруг  тишина  странно  съёжилась,  забилась  в  щель  самой  последней  секунды - и  так  и  не  наступила.

-  Ну,  что?  Поговорим? - спросила  меня  Темнота.
-  Давай, - отозвался  я.

Щебетали  птицы.  Солнечный  свет,  просочившись  сквозь  жалюзи,  разрисовал  полосатым  узором  постель.  Мои  наручные  часы  на  полу  у  кровати  показывали  семь  тридцать.  Шерстяное  одеяло  и  простыни  надо  мной  вымокли  так,  точно  какой-то  кретин  вылил  мне  прямо  в  кровать  целое  ведро  воды.  Голова  была  по-прежнему  свинцовой,  но  жар  заметно  спал.  Я  спустился  по  лестнице  и  принял  горячий  душ.  Лицо  моё  в  зеркале  выглядело  до  отвращения  белым,  а  щёки  за  одну  ночь  ввалились  так,  словно  меня  не  кормили  два  месяца.  Выдавив  из  тюбика  в  три  раза  больше  крема  для  бритья,  чем  обычно,  я  аккуратно  намылил  щёки  и  тщательно  побрился.  Совершив  сей  подвиг,  я  вконец  обессилел.  Как  был,  в  халате,  я  упал  на  диван  и  пролежал,  свернувшись  калачиком,  минут  пятнадцать.  За  окном  по-прежнему  щебетали  птицы.  С  крыши  звонко  и  часто  капало.  Время  от  времени  откуда-то  издалека  доносился  пронзительный  скрип  непонятно  чего.  В  половине  девятого  я  съел  яблоко,  выпил  два  стакана  виноградного  сока.  И  принялся  укладывать  вещи.  Я  собрался  в  дорогу - и  в  воздухе  гостиной  разлилась  какая-то  неуловимая  грусть.  Я  подошёл  к  зеркалу  попрощаться  со  своим  двойником.

-  Пусть  всё  будет  хорошо, - сказал  я  ему.
-  Пусть  всё  будет  хорошо, - ответил  он  мне.

  Только  что  светило  солнце,  и  вдруг,  вполне  безобидное  с  виду  облачко  неожиданно  потемнело,  из  него  посыпались  блестящие  крупные  капли,  потом,  где-то  в  высоте  полыхнуло  фиолетовым,  а  чуть  погодя,  бабахнуло  так,  что  даже  окна  все  задребезжали.  Небеса  тут  же  прорвались,  и  полило  как  из  ведра,  моментально  образовавшиеся  лужи  пошли  пузырями. 
В  парке  было  стыло  и  сумрачно.  Я  шёл  по  запущенной  аллее,  пиная  ногами  бурые  листья.  Время,  которое  я  тратил  на  перемещения  в  пространстве  ранним  утром,  выпадало  из  моей  жизни  совершенно  бесполезными  кусками,  я  не  мог  ни  о  чём  думать  в  пути,  только  автоматически  отмечал  в  сознании  увиденное.  Но  дорога  была  так  знакома,  что  зрение  фиксировало  лишь  какие-то  изменения  в  привычном  пейзаже.  Вот  сломанная  карусель,  наконец,  завалилась  на  бок  и  устремила  к  тусклому  утреннему  небу  гнутые  ржавые  конструкции.  А  в  конце  аллеи  исчезла  сломанная  скамейка,  когда-то  выкрашенная  в  глупые  яркие  цвета.  Я  шёл  легко  и  бездумно,  хорошо  зная,  что  мне  сегодня  предстоит...