Психдиспансер имени моего класса

Психдиспансер имени
моего класса


Елисей Ясенев

Новое-гришино 2026

Посвящается всем моим бывшим одноклассникам со школы. Если вы узнали
себя – значит, так и было.


Глава 1. Первый звонок —
первый удар
(Первый класс, первая
учительница и запах,
который не забыть)


Есть такая теория: если в первый день в новом месте вы чувствуете запах, от которого вас выворачивает, — бегите. Не думайте. Просто бегите. Я не побежал. И прожил в этом запахе четыре года.


В первый класс я пришёл обычным пацаном. Голубые глаза, чёлка набок, белая рубашка, чёрный пиджак. Я думал, школа — это место, где учат писать и считать. Я не знал, что это место, где учат терпеть.


Первая учительница встретила нас у дверей. Знаете, бывают люди, которые рождены для работы с детьми? Она была рождена для чего-то другого. Может быть, для работы в морге. Потому что от неё пахло так, будто она только что пообедала печеньем, запила его сырым яйцом, а потом решила подышать на первого встречного.


Этим первым встречным часто оказывался я.

Я до сих пор помню, как она наклонялась ко мне, чтобы проверить прописи, и я задерживал дыхание. Учителя думали, что я стесняюсь или боюсь отвечать. А я просто не хотел вдыхать то, что она выдыхала.


Это был не просто запах. Это было что-то среднее между сырым яйцом и сладким печеньем, которое осталось у неё во рту. Она говорила, а я смотрел на её губы и считал секунды. Пять. Десять. Пятнадцать. Когда она отворачивалась, я делал глубокий вдох и чувствовал, как лёгкие наполняются воздухом, который только что был у неё внутри.


Меня тошнило. Но я терпел.


Потому что если бы я сказал: «От вас воняет», меня бы сразу отправили к директору. А может, и к психиатру. Кстати, про психиатра — это отдельная история, и до неё мы ещё дойдём.
В первом классе я сидел, где скажут. Со мной никто не хотел садиться, поэтому меня сажали то с одним, то с другим. Соседи менялись, но никто не задерживался надолго. Одноклассники наверное, просили: «Только не с Елисеем».


Уже тогда начались первые мелкие пакости. То ручка пропадёт, то ластик. Я говорил учителю, но никто не искал воришку. «Не жадничай, поделись», — говорили мне. С моими вещами. Которые у меня воровали.

Первый раз к директору меня вызвали в первом же классе. Я уже не помню, за что конкретно. Наверное, за то, что просто был. Родители привыкли к звонкам из школы быстрее, чем я привык к звонкам на уроки.


Папа ругался, мама расстраивалась, а я сидел и думал: «Почему я?».


Потом, через много лет, я понял: потому что так было удобно. Когда есть один человек, которого можно сделать виноватым, остальные могут расслабиться. Они могут врать, обзываться, воровать — и ничего им не будет. Потому что есть я.


Я стал козлом отпущения в шесть лет. И никто не спросил моего согласия.


В том же первом классе была девочка. Её звали Арина. Она ещё не знала, что станет одной из главных обидчиков в моей жизни. Пока она просто сидела за соседней партой и иногда смотрела на меня с любопытством.


Я не знал тогда, что это любопытство скоро превратится во вранье. Что она будет врать на меня все шесть лет, пока учится в этой школе. Что её ложь будет тоньше и опаснее, чем грубые выходки других.


Арина была тихой. Она не кричала, не обзывалась, не толкалась. Она просто смотрела. И ждала. Как паук в углу.


Она уже тогда пробовала врать. Подходила к учителю и говорила: «А Елисей меня толкнул». Хотя я стоял в трёх метрах от неё. Учительница смотрела на меня строго, я разводил руками, а Арина стояла с невинными глазами.


Ей верили. Потому что она была девочкой. Потому что она умела делать честное ****о. А я умел только краснеть и злиться.

Первый класс закончился, как и начался — звонком. Я шёл домой и думал, что дальше будет лучше.

Потому что хуже уже некуда, правда?

Я не знал, что хуже — это только начало.


Глава 2. Грецкий орех
(Второй класс, первая
учительница и 11 лет
молчания)


После первого класса я думал, что хуже уже не будет. Я ошибался. Потому что первая учительница только начинала свою большую игру.


Где-то во втором классе она вызвала моих родителей на серьёзный разговор. Я не знал тогда, о чём они говорили, но потом, через много лет, мама рассказала мне всё.


Она сказала моим родителям примерно следующее:


— Ваш сын не такой, как все. Он не может учиться с нормальными детьми. Он мешает всему классу. Знаете, он как гнилой грецкий орех среди хороших. Его надо убирать.


Гнилой грецкий орех. Я запомнил эту фразу на всю жизнь.


Мама растерялась. Папа хмурился, но тоже не знал, как возразить. Система есть система. Если школа говорит, что ваш сын гнилой орех, значит, так оно и есть.


Она объяснила, что я мешаю остальным детям получать знания. Что они не могут нормально учиться, потому что я постоянно отвлекаю их своим странным поведением. Каким поведением? Я сидел тихо, никого не трогал, смотрел в окно. Но для неё моё существование уже было проблемой.


Дальше было вот что. Первая учительница объяснила моим родителям: чтобы я мог учиться на дому, нужна справка от психиатра. Не потому что я больной, а просто для формальности. Чтобы всё было по закону.


Мама согласилась. А что ей оставалось? Она хотела как лучше. Она думала, что это поможет мне избежать травли. Она не знала, что это клеймо останется со мной на 11 лет.


Мы поехали к психиатру. Кабинет был обычный: белые стены, белый халат, запах лекарств. Врач оказался мужчиной средних лет, уставшим, равнодушным. Он задал мне несколько вопросов:

— Как зовут?

— Сколько лет?

— Кем хочешь стать?

— Обижают ли в школе?

Я отвечал. Он кивал. Потом сказал:

— Всё нормально, идите.


Мы ушли. Никто не сказал: «Кстати, мы ставим вашего сына на учёт». Никто не объяснил, что теперь я официально «психически нестабильный» в глазах государства. Для меня это был просто поход к врачу, после которого мама сказала: «Всё хорошо, сынок».


На самом деле всё было хорошо только для них. Для первой учительницы, которая получила возможность убрать меня из класса. Для школы, которой, как я потом узнал, капали деньги за моё «индивидуальное обучение». Деньги, которые никто не отрабатывал.


Потому что индивидуально со мной никто не занимался. Я просто сидел дома. А деньги шли.


Меня перевели на домашнее обучение. Я просидел дома три недели. И это были, наверное, лучшие три недели моей школьной жизни.


Тишина. Никто не орёт. Никто не тычет в спину ручкой. Никто не дышит в лицо вонючим ртом. Я просто сидел дома, читал, играл, смотрел телевизор. Мама была рядом. Всё было спокойно.


Я думал: «Может, так и останется? Может, они забудут про меня?». Я надеялся, что этот ад закончился навсегда.


Но нет. Через три недели учительница спросила у моих одноклассников: «Вы готовы принять Елисея обратно?». И вопрос этот задали не мне, не родителям, а моим одноклассникам.


Они собрались, посовещались и вынесли вердикт:


— Ну если он будет себя нормально вести, пусть приходит.


Представляете? Они, которые меня травили, обзывали, воровали мои вещи, теперь решали, достоин ли я учиться с ними. Как будто это они жертвы. Как будто это я у них прошу прощения.


Я вернулся. И ад продолжился. С той же силой, с тем же размахом.


В том же втором классе Арина продолжала своё дело. Она подходила к учительнице и говорила:


— А Елисей меня толкнул в коридоре.— А Елисей обозвал меня дурой.— А Елисей на меня странно смотрит.


Учительница смотрела на меня строгими глазами. Я разводил руками:


— Я ничего не делал. Я даже рядом не стоял.

Но кто слушал? Арина стояла с невинными глазами, опускала ресницы и делала вид, что вот-вот заплачет. Учительница верила ей. Потому что Арина была девочкой. Потому что она говорила тихо и убедительно. А я был просто Елисей, который уже числился «психом» в каких-то бумажках.


Я смотрел на Арину и думал: «Зачем ты это делаешь?». Но ответа не было. Она просто врала.


Дальше была школа. Девять лет ада. А потом, когда я уже закончил девять классов и поступил в колледж, случилось то, что перевернуло всё моё прошлое.


Я пошёл в военкомат вставать на учёт. Сидел, заполнял бумаги, отвечал на вопросы. И вдруг военком листает мою карту и говорит:


— Так, а вы у нас на учёте у психиатра.


Я выпал в осадок. Чего? С какой стати?


— А у вас запись с первого класса,


— говорит он и тычет пальцем в бумажку.


Я похолодел. С первого класса? То есть 11 лет я состоял на учёте? Все 11 лет, пока учился в школе и после неё? Я даже не знал!


— Но я же школу закончил, — говорю.


— Я уже в колледже.


Военком пожал плечами:


— Учёт с вас не сняли. Так и висит.


Я вышел из военкомата и долго сидел на лавочке. В голове не укладывалось. 11 лет. 11 лет я ходил в школу, думал, что я просто «неудобный», просто «странный», просто «не такой». А оказывается, у меня была официальная бумажка, что я психически нестабильный. И я об этом не знал!


Потом я позвонил маме. Мама вздохнула и рассказала всё. Ту самую историю про первую учительницу, про «гнилой орех», про справку. И про деньги. Про то, что школа получала финансирование за моё «индивидуальное обучение».

Которого не было.


Они продали моё детство. Просто взяли и продали.


9 лет в школе. 11 лет на учёте. И всё ради денег.


Глава 3. Закон джунглей
(Начальная школа, воровство, одиночество и тихая Арина)


После той истории с психиатром я вернулся в класс. И понял: ничего не изменилось. Даже стало хуже. Потому что теперь они знали: я тот, кого можно трогать. Тот, за кого никто не заступится.


В начальной школе действовал простой закон: сильный бьёт слабого, а учителя смотрят в сторону. Я был слабым. Не физически — я мог дать сдачи. Но я был один, а их много. И это решало всё.


У меня воровали всё. Карандаши, ручки, ластики, пенал. Просто подходили и забирали. Иногда открыто, иногда тайком. Я приходил на урок, а пенала нет. Я говорил учителю. Учитель вздыхал и говорил:


— Не жадничай, поделись.


С моими вещами. Которые у меня украли. Логика была железная: если у тебя что-то взяли, значит, ты сам виноват. Надо лучше прятать. Надо не провоцировать. Надо быть удобным.


Я пробовал прятать. Клал пенал в рюкзак, рюкзак ставил между ног, сидел и не отпускал. Всё равно находили. Всё равно тащили. Потому что это была игра. И я был в ней мячом.


Однажды у меня украли дневник. Просто взяли и выбросили куда-то. Я искал весь день, не нашёл. Пришлось покупать новый. А в новом уже были другие оценки, другая история. Как будто и не было ничего.


Были учителя, которые относились ко мне «нормально». Они не орали. Но они и не защищали. Просто проходили мимо, когда меня толкали в коридоре. Отводили глаза, когда у меня воровали вещи. Делали вид, что не замечают, как меня обзывают.


Почему? Потому что они знали. Знали, что я «на учёте». Знали, что если свяжутся, будут проблемы. Легче сделать вид, что ничего не происходит. Легче не замечать. Легче быть «нормальным».


Перемены я проводил в телефоне. Сидел в углу, в наушниках, делал вид, что меня нет. Музыка играла громко, чтобы заглушить голоса. Я смотрел в экран и надеялся, что меня не заметят.


Но меня всё равно замечали. Подходили сзади, дёргали за наушники. Тыкали ручками в спину. Ставили подножки, когда я выходил в коридор. Толкали в плечо, когда проходили мимо.


Это был постоянный фон. Как шум воды из крана. К нему невозможно привыкнуть, но приходится терпеть.


Никто не хотел со мной сидеть. Это было негласное правило. Меня сажали то с одним, то с другим, но никто не задерживался надолго. Через неделю сосед просил пересадить его.


Я не обижался. Я понимал. Кому охота сидеть с прокажённым? Лучше держаться подальше.


В гости я никого не звал. И ко мне никто не приходил. Дни рождения я отмечал с родителями. Торт, свечи, подарки от мамы с папой. Без одноклассников. Без друзей. Просто семья.


Но был один человек, который делал эту тьму чуть светлее. Мадина.


Мадина была единственной, с кем я нормально общался. Она не участвовала в травле. Не обзывалась. Не воровала. Просто сидела и училась. Иногда мы перекидывались парой слов. Иногда она спрашивала, как дела. Иногда я отвечал.


Этого было мало. Но этого хватало, чтобы не сойти с ума. Потому что когда есть хотя бы один человек, который смотрит на тебя по-человечески, ты понимаешь: не все вокруг звери.

Мадина, если ты это читаешь — спасибо. Ты даже не представляешь, как много значили те редкие «привет» и «как дела».


И снова Арина.


Она не участвовала в грубой травле. Она не тыкала ручками, не воровала вещи, не толкалась. Она была тихой. Слишком тихой для человека, который делал мне больно каждый день.


Арина врала. Это было её оружие. Она подходила к учителю и говорила:


— А Елисей меня ударил.

— А Елисей обозвал меня.

— А Елисей кинул в меня стул.


Я даже не понимал, когда она успевала это придумывать. Мы могли вообще не пересекаться весь день, но на следующее утро учительница вызывала меня и говорила:

— Елисей, зачем ты обижаешь Арину?


Я разводил руками:


— Я её не трогал. Я даже не подходил к ней.


Но учительница смотрела на меня с недоверием. Потому что Арина умела делать честные глаза. Она умела говорить так, что ей верили. А я умел только краснеть и злиться.


Однажды я не выдержал и спросил её прямо:


— Зачем ты врёшь? Что я тебе сделал?


Она посмотрела на меня, пожала плечами и сказала:


— А мне нравится когда тебя ругают.


Вот так просто. «Мне нравится когда тебя ругают». Ей нравилось, что я злюсь. Ей нравилось, что она может управлять моей жизнью.


Был ещё Илья. Илья был странный. Он не обзывался, не бил, не участвовал в выносах тела. Он просто тусовался с ними. Стоял рядом, когда они надо мной ржали. Молчал, когда у меня воровали вещи. Смотрел в сторону, когда меня тащили к директору.


Знаете, такие люди хуже злодеев. Потому что злодей хотя бы честен. Он враг, и ты знаешь, чего от него ждать. А эти... они своим молчанием говорят стае: «Всё в порядке, ребята, я с вами, продолжайте». Они делают зло нормальным.


Илья был нормальным. Но он тусовался с ними. И это делало его частью системы.


Я не злюсь на него сейчас. Наверное, он просто боялся. Боялся оказаться на моём месте. Я понимаю это. Но понимать не значит прощать.


Начальная школа тянулась медленно. Год за годом, класс за классом. Я привык к одиночеству. Привык к тычкам в спину. Привык к ворующим вещи. Привык к тому, что учителя смотрят в сторону. Привык к Арине и её лжи.

Я думал, что так будет всегда. Что я обречён. Что нет выхода.


Но школа не заканчивалась. Впереди был пятый класс.


Глава 4. Учительский
спецназ
(Начальная школа, директор, учительница русского, учительница литературы и другие)


В начальной школе я быстро понял одну простую вещь: учителя — это не те, кто защищает. Это те, кто делает вид, что ничего не происходит. А иногда — те, кто сам с удовольствием добавляет ложку дёгтя.


Первая учительница была главной, но не единственной. У неё была целая команда единомышленников. Я называю их про себя «учительский спецназ». Потому что действовали они слаженно, методично и безжалостно.


Директор сидела в своём кабинете с коричневыми стенами, пила чай и смотрела на меня как на таракана, который случайно заполз в её идеальный мир.


У неё была любимая фраза. Когда я приходил жаловаться, когда показывал доказательства, когда просто пытался объяснить, что происходит, она смотрела куда-то в сторону и говорила:


— Ничего не видно.


Она говорила это так часто, что я начал думать, будто она действительно слепая. Но нет. Она просто не хотела видеть. Потому что если бы она увидела, пришлось бы что-то делать. А делать ничего не хотелось.


Я запомнил её кабинет на всю жизнь. Большой стол, ковёр на полу, грамоты на стенах. И запах равнодушия. Он там был сильнее, чем где-либо.


Учительница русского языка вела предмет, но запомнилась мне совсем не этим. Если что-то случалось, она даже не выслушивала меня. Она сразу говорила:

— Елисей, опять ты?


И всё. Диагноз готов. Приговор вынесен. Можно даже не разбираться.


Она всегда была на стороне моих обидчиков. Ксюша, Даша, Катя, Никита — для неё они были «хорошими детьми». А я был «проблемой». И никакие аргументы не работали.


Однажды я попытался объяснить ей, что меня толкнули первые. Она посмотрела на меня устало и сказала:


— Елисей, иди сядь. Не выдумывай.


Я перестал пытаться.


Учительница литературы была ещё и школьным психологом. Психолог, Карл! Человек, который должен понимать детей, помогать им, разбираться в конфликтах.


Она была мамой Вики. И, глядя на то, как ведёт себя её дочь, я многое понял о психологии в их семье.
Она никогда не защищала меня. Ни разу. Когда случались конфликты, она либо молчала, либо вставала на сторону класса.


Психолог, мать его.


Я часто думал: если бы она реально была психологом, она бы увидела, что происходит. Что её дочь — часть стаи, которая травит одноклассника. Но она не видела. Или не хотела видеть.


Была ещё одна учительница, которая вела какой-то предмет, но запомнилась мне совсем не этим.


В седьмом классе я упал с велосипеда. Разбил лицо в хлам. Нос опух, под глазами синяки, всё в зелёнке. Я пришёл в школу, потому что надо было. Думал, ну лицо и лицо, бывает.


Она увидела меня в классе на съёмке фотографии для альбома, посмотрела и сказала при всех:


— Что ты сюда пришёл со своим разбитым лицом? Иди отсюда. Не порти фотографии с красивыми одноклассниками.


Я развернулся и ушёл. Домой. Потому что если учительница говорит тебе такое, что ты можешь сделать? Только уйти.


Мама хотела идти разбираться. Но я отговорил. Потому что какой смысл? Они всегда будут правы.


Были и другие учителя. Те, кто просто проходил мимо. Те, кто делал вид, что не замечает. Те, кто смотрел сквозь меня.


Они не были злыми. Они были равнодушными. А равнодушие в школе — это то же самое, что согласие. Когда учитель видит, как тебя тащат к директору, и отворачивается, он говорит стае: «Всё нормально, продолжайте».


Я не помню их имён. Наверное, это к лучшему.


Учительский спецназ работал чётко. Первая учительница ставила диагнозы. Директор ничего не видела. Учительница русского всегда была на стороне обидчиков. Учительница литературы молчала. А та, другая, добивала своими фразами.


А я был просто мальчиком, который хотел, чтобы его оставили в покое.


Но в школе такие не нужны.


Глава 5. Сломанная парта
(Пятый класс, точка кипения и портфель в мусорке)


После начальной школы, после всех этих учителей, я думал, что хуже уже не будет. Что пятый класс станет новой страницей. Новые учителя, новые предметы, новые люди.


Не стало.


Пятый класс оказался тем самым моментом, когда внутренний градусник зашкаливает и стрелка просто лопается. Я не планировал взрываться. Это случилось само.


Тот день ничем не отличался от других. Утро, школа, звонок, урок. Я сидел за своей партой, смотрел в доску и пытался делать вид, что меня нет. Моя любимая тактика — стать невидимым.


Но у них были другие планы.


Они начали как обычно. Сначала шёпотом, потом громче. Обзывательства, которые я слышал уже тысячу раз, но которые всё ещё ранили. Потом тычки в спину ручкой. Кто-то сзади тянулся и методично тыкал грифелем между лопаток. Больно, но терпимо. Потом смешки. Потом ещё громче.


Я сидел и сжимал кулаки под партой. Считал про себя до десяти. Потом до двадцати. Потом до ста. Не помогало.


— Елисей, ты чего такой красный?


— крикнул кто-то с задней парты.


— Опять бесишься?


Я не отвечал. Я просто сидел и смотрел в одну точку. Но внутри уже всё кипело. Годы насмешек, унижений, вранья — всё это собиралось где-то в груди в тугой комок.


И тут кто-то снова ткнул меня в спину. Сильнее обычного. Я не выдержал.


Я встал. Не помню, как это произошло. Просто в какой-то момент я уже стоял на ногах, а моя рука с размаху врезалась по парте. Со всей силы, на которую был способен.


Парта была старая, советская, из дерева. Она не выдержала. Боковые стенки с треском отлетели, столешница накренилась и с грохотом рухнула в ноги.


В классе стало тихо. Абсолютно тихо. Даже учительница замолчала на полуслове. Все смотрели на меня. На мою сломанную парту. На мои трясущиеся руки.


Я не кричал. Не ругался. Просто стоял и смотрел на то, что натворил. В голове было пусто. Только одна мысль: «Что я наделал?»


Потом пришла вторая мысль: «Мне конец».


Я не стал ждать, что будет дальше. Я просто побежал. Выскочил в коридор, потом на лестницу, потом на улицу. Портфель остался в классе. Куртка осталась в гардеробе. Мне было плевать. Я бежал домой так быстро, как только мог.


Дома я влетел в квартиру, закрылся в своей комнате и сел на пол. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет. Я сидел и смотрел в стену. Не плакал. Просто сидел.


Через какое-то время пришла мама. Она уже знала — школа позвонила. Она спросила, что случилось. Я рассказал. Всё, как было. Про тычки, про обзывательства, про то, что не выдержал.


Мама вздохнула. Она уже устала от этих звонков. Устала ходить в школу и выслушивать одно и то же: «Ваш сын неадекватный, ваш сын мешает, ваш сын странный».


Она не ругала меня. Просто сказала:


— Я позвоню, разберусь.


Она ушла на кухню, а я остался сидеть на полу. И думал: «Почему я? Почему всегда я?»


Ответа не было. И не будет никогда.


На следующий день я пошёл в школу. Не потому что хотел, а потому что надо было забрать портфель. Я думал, что самое страшное позади. Что парта — это просто парта, её можно починить. Что они успокоятся.


Я зашёл в класс. Там уже шёл урок. Учительница посмотрела на меня, но ничего не сказала. Я подошёл к своему месту. Портфеля не было.


— Где мой портфель? — спросил я.


Мне никто не ответил. Кто-то хихикнул. Кто-то отвернулся.


Я посмотрел в конец класса и увидел его. Мой портфель лежал в мусорном ведре. Рядом с какими-то огрызками, бумажками, объедками. Мои тетради, мои ручки, мой пенал — всё это было в помойке.


Я достал. Отряхнул. Открыл и проверил: всё на месте, только пахнет теперь мусорным баком.


Я закрыл портфель и пошёл домой. По дороге я думал: «Почему они это сделали?». Но ответа опять не было. Просто потому что могли. Потому что я был для них никем. Потому что мои вещи — не вещи, а мусор.


Дома я молча поставил портфель в ванну и начал его отмывать. Мама зашла, посмотрела и ничего не сказала. Она просто обняла меня и ушла.


Я долго отмывал этот портфель. Но запах мусора остался. Как и всё остальное.


После той истории со сломанной партой прошло несколько дней. Меня не наказали. Наверное, учителя поняли, что если начнут разбираться, то придётся копать глубже. А копать никто не хотел. Легче сделать вид, что ничего не было.


Парту починили. Одноклассники на время притихли. Но я знал: это ненадолго. Они просто ждали, когда можно будет продолжить.


И они продолжили. В шестом классе всё началось заново. Даже хуже.



Глава 6. День рождения
(Шестой класс, Вика, и фраза на всю жизнь)



После пятого класса, после сломанной парты и портфеля в мусорке, я думал, что они хоть немного притихнут. Что моя вспышка их напугала. Что они поймут: если довести меня до точки, я могу взорваться.


Не поняли. Они просто стали осторожнее. Тычки в спину остались, обзывательства остались, враньё осталось. Просто теперь они делали это чуть тише, чуть аккуратнее. Чтобы не доводить до нового взрыва.


Шестой класс начался как продолжение того же сна. Те же лица, те же коридоры, те же подоконники, на которых я проводил перемены. Но был в этом классе один день, который я запомнил навсегда.

Мой день рождения.


Тот день начинался обычно. Я проснулся, позавтракал, пошёл в школу. Мама сказала: «С днём рождения, сынок». Я улыбнулся, но внутри было пусто. Потому что я знал: в школе этот день не будет праздником.


В классе меня встретили как обычно. Кто-то прошёл мимо, кто-то толкнул плечом, кто-то шепнул что-то вслед. Я сел за свою парту и уткнулся в телефон. Ждал, когда начнётся урок.


Но вместо урока началось представление.


Вика подошла ко мне на перемене. Рыжие волосы, светло-серые глаза. Она улыбалась. Я насторожился. Потому что улыбка у неё была странная — не злая, но и не добрая. Какая-то оценивающая.


— С днём рождения, Елисей,


—сказала она. Громко, чтобы все слышали.

Я кивнул. Спасибо, мол.


— Я хочу тебе пожелать, —
продолжила она, и в голосе появились нотки, которые мне сразу не понравились. — Желаю тебе всего хорошего и... не бесить нас.


Не бесить нас.


Она сказала это спокойно, с улыбкой, глядя мне прямо в глаза. И замерла, ожидая реакции.


В классе повисла тишина. Кто-то захихикал. Кто-то замер в ожидании. Все смотрели на меня.


Я не знаю, что было у меня на лице. Наверное, каменная маска. Потому что внутри у меня всё кипело. Кулаки сжались сами собой. Я хотел встать, подойти к ней и сказать всё, что я о ней думаю. Хотел плюнуть в это улыбающееся лицо. Хотел заорать так, чтобы стёкла задрожали.


Но я не сделал ничего. Просто кивнул и отвернулся.


Потому что если бы я начал, они бы побежали к директору. Они бы сказали, что я неадекватный, что я испортил всем праздник, что я опять виноват. И им бы поверили. Как всегда.


Я промолчал. А они восприняли это как слабость. Как разрешение продолжать.


До конца уроков ко мне подходили другие. Кто-то говорил «поздравляю» с издёвкой, кто-то просто ржал, глядя на меня. Вика больше не подходила. Она сделала своё дело и ушла в тень.


Дома я рассказал маме. Не всё, конечно. Просто сказал, что одна девочка странно поздравила. Мама спросила: «Как?». Я ответил: «Не бесить их пожелала». Мама вздохнула и сказала: «Не обращай внимания».


Легко сказать «не обращай внимания», когда это внимание впивается в тебя каждый день.

Я лёг спать и долго не мог уснуть. Всё думал: «Почему она это сделала?». Я ведь ничего ей не сделал. Мы даже не общались толком. Просто она была частью стаи. А стая делает то, что делает стая.


Потом, через год, эта же Вика вступится за меня в истории со штанами в ДК. Странная она была. То злая, то добрая. Наверное, просто жила как все: боялась стаи, но иногда совесть просыпалась.


Но тогда, в шестом классе, она была с ними. И её пожелание я запомнил навсегда.


В том же шестом классе случилось ещё одно событие. Арина уходила из школы.


Она училась с нами с первого класса. Все шесть лет она врала на меня. Учителям, родителям, одноклассникам. Ей нравилось. Она говорила: «А мне нравится», когда я спросил её прямо.

И вот она уходила. Переезжала куда-то. Я узнал об этом случайно, услышав разговор девочек в коридоре.


— Арина уезжает, — сказала одна.


— Давно пора, — ответила другая.


Я стоял за углом и слушал. И чувствовал... ничего. Пустоту. Шесть лет вранья, шесть лет проблем из-за неё — и вот она просто исчезает. Без извинений. Без объяснений. Просто уходит.


Я не пошёл с ней прощаться. Не видел смысла. Она сделала мою жизнь хуже на шесть лет, и я не хотел видеть её лицо в последний раз.


Но когда она ушла, я вздохнул с облегчением. Одна злобная тварь покинула стаю. Жаль, что остальные остались.


После ухода Арины прошло несколько недель. Я думал, что станет легче. Что без её вранья учителя будут ко мне относиться лучше.

Не стало. Потому что её ложь уже въелась в систему. Учителя помнили: «А, это тот, который обижал Арину». И это воспоминание работало против меня.


Ксюша и Даша с удовольствием заняли освободившееся место главных лгунья. Они врали не хуже Арины. А иногда даже лучше.


Я понял: дело не в Арине. Дело в системе. Пока есть стая, будет и жертва. Арина ушла, но стая осталась.


Шестой класс заканчивался. Впереди был седьмой.


И там меня ждали новые испытания.


Глава 7. Операция «Вынос тела»
(Седьмой класс, лестница, кабинет и ложь Ксюши)



После шестого класса, после дня рождения и ухода Арины, я думал, что станет хоть немного легче. Наивный.


Седьмой класс стал временем, когда травля превратилась в систему. В ритуал. В чётко отлаженный механизм, который запускался по расписанию. И главным номером программы была операция, которую я про себя называл «Вынос тела».


Всё начиналось всегда одинаково.

Я сидел на уроке, старался не отсвечивать, смотрел в тетрадь, делал вид, что меня нет. Но им было плевать на мои старания. Им нужен был повод.


Повод находился всегда. Я слишком громко дышал. Я не так посмотрел. Я ответил учителю. Я промолчал, когда надо было ответить. Неважно. Главное, что я был.


Кто-то из девочек — чаще всего Ксюша или Даша — вставала и говорила:


— А Елисей меня толкнул!


— А Елисей обзывается!


— А Елисей списывает!


Я даже не успевал понять, что происходит. Учительница (чаще всего та, которая меня не любила) говорила:


— Елисей, выйди в коридор.


Я выходил. И тут начиналось.


В коридоре меня уже ждали. Не все, конечно. Но самые активные. Первыми подходили девочки. Ксюша, Даша, Катя, иногда другие. Они вцеплялись в рюкзак, тянули вниз, чтобы я не мог бежать.


— Пошли к директору, — говорили они. Не спрашивали. Не предлагали. Просто констатировали факт.

Я вырывался кричал:


— Отпустите! Я никуда не пойду! Пустите!


Но они не отпускали. Их было трое, четверо, пятеро. А я один. Они тащили меня по коридору. Я упирался ногами в пол, но они были сильнее. Мои кроссовки оставляли чёрные следы на линолеуме, но это не помогало.


Я хватался за стены, за батареи, за двери кабинетов. Пытался зацепиться хоть за что-то. Иногда удавалось затормозить на пару секунд. Тогда они просто останавливались, переводили дух и начинали заново. Кто-то бил меня по рукам, чтобы разжать пальцы. Кто-то просто смеялся.


— Сдавайся, Елисей, — говорили они. — Всё равно дотащим.


И дотаскивали.


Самое страшное было на лестнице. Наш класс был на втором этаже. Кабинет директора — на первом. Чтобы попасть туда, нужно было спуститься по лестнице.


Они тащили меня к лестнице, и я знал, что сейчас будет больно. Потому что на лестнице они не просто тащили — они пихали. Кто-то толкал в спину, кто-то дёргал за рюкзак, кто-то подставлял подножки. Я летел вниз, пытаясь удержаться на ногах, хватаясь за перила, за стены, за всё подряд.


Они ржали. Комментировали:


— Осторожнее, Елисей, не упади!


— А если упадёшь, будет весело!


— Давай, давай, шевели ногами!


Я не помню, чтобы кто-то из учителей остановил это. Ни разу. Учителя проходили мимо, смотрели на эту процессию — и отводили глаза. Делали вид, что не замечают.


Какие, нахрен, игры? Это была травля. Чистая, неприкрытая травля. И они это видели. Но им было плевать.


Когда мы добирались до кабинета директора, начинался второй акт. Ксюша или Даша стучали в дверь. Заходили. Докладывали:


— Мы привели Елисея. Он опять хулиганит.


Меня заталкивали внутрь. Я стоял, растрёпанный, злой, с красным лицом, пытаясь отдышаться. А они стояли рядом и улыбались.


Директор поднимала глаза от бумаг, смотрела на меня с лёгким прищуром и говорила:


— Опять ты, Елисей?


Я начинал объяснять. Говорил, что они сами напали, что они меня тащили, что я ничего не делал. Но она уже не слушала. Она смотрела на Ксюшу. Ксюша делала честные глаза и кивала.


— Он нас обзывал, — говорила Ксюша.


— Да, — поддакивала Даша. — И толкался.


— И вообще, — добавляла Ксюша. — Он первый начал.


Я стоял и слушал эту ложь. И ничего не мог сделать.


В тот день Ксюша превзошла саму себя.


— Он меня прижимал к стене, — сказала она вдруг.


— После уроков. Говорил, что убьёт.


Я замер. Чего? Я?


— Что? — переспросила директор.


— Да, — кивнула Ксюша. — Прижал к стене и угрожал. Я очень испугалась.


Я смотрел на неё и не верил своим ушам. Я, который от них бегал, который боялся лишний раз слово сказать, — угрожал убийством?


— Этого не было, — сказал я. — Она врёт. Я даже не подходил к ней после уроков.


Но директор смотрела на Ксюшу. Ксюша стояла с честными глазами, готовая вот-вот заплакать. Идеальная жертва.


— Елисей, — сказала директор устало. — Ты понимаешь, что это серьёзно?


— Я понимаю, что она врёт, — ответил я. — Спросите кого-нибудь. Меня там не было.


Но никто не спрашивал. Подруги Ксюши кивали. Даша подтверждала. Все были готовы подтвердить что угодно.


Директор вздохнула. Вызвала моих родителей. Меня выгнали из кабинета.


Я вышел в коридор, сел на подоконник и долго смотрел в окно. Чтобы никого не видеть. Чтобы не взорваться.


После того дня ничего не изменилось. Ксюшу не наказали за ложь.


А я остался сидеть на подоконнике. И думал: «Сколько ещё можно?».


Но они не уставали. Злобные твари никогда не устают.


Седьмой класс тянулся бесконечно. Операция «Вынос тела» повторялась снова и снова. Я уже знал все их приёмы, все их слова, все их улыбки. Но ничего не мог изменить.


А потом случилась история, которая показала мне, что даже в стае есть те, у кого просыпается совесть. История про штаны в ДК, где Вика вдруг встала на мою сторону.


Глава 8. Штаны, которых не было
(Восьмой класс, великая ложь и неожиданная защита)



После бесконечных выносов тела, после лестницы и кабинета директора, после лжи Ксюши про «прижимал к стене» я думал, что меня уже ничем не удивить. Я привык к тому, что на меня вешают любое дерьмо. Я привык быть мишенью.


Но они умели удивлять.


История, которая случилась в восьмом классе, была настолько абсурдной, что даже сейчас, когда я пишу эти строки, мне хочется рассмеяться. Не смешно. Но хочется.


Всё началось с Дома культуры. Мы ходили туда на танцы — готовили сценку к Новому году. Обычное дело: несколько человек из класса репетировали, учили движения, пытались изобразить что-то похожее на танец. Я тоже там был. Просто стоял в сторонке и делал, что скажут. Никаких конфликтов. Никаких ссор. Просто репетиция.


Но моим одноклассникам этого показалось мало. Им показалось, что я слишком спокойно себя веду. Что надо добавить драмы.


И они добавили.


Через пару дней после очередной репетиции меня вызвала классная руководительница. Я зашёл в кабинет и увидел её лицо. Оно было такое торжественное. Как будто она сейчас раскроет страшную тайну.


— Елисей, — начала она. — Мне рассказали, что ты в ДК снимал штаны.


Я сначала не понял. Переспросил:


— Что?


— Штаны, — повторила она. — Ты снимал штаны в Доме культуры. При всех. На сцене.


Я стоял и смотрел на неё. В голове была полная пустота. Потом до меня дошло, и я засмеялся. Не специально, просто нервное.


— Это шутка? — спросил я.


Она посмотрела на меня строго:


— Какие шутки? Мне рассказали несколько человек. Все говорят одно и то же.


Я перестал смеяться. Спросил:


— Кто рассказал?


Она назвала имена. Ксюша, Даша, Вика, Катя, Никита. И ещё несколько человек, которых я даже не запомнил. Целый список.


Я смотрел на этот список и понимал: это сговор. Они сели и придумали. Просто чтобы было весело. Просто чтобы меня очередной раз унизить.


— Этого не было, — сказал я. — Я не снимал штаны. Ни в ДК, нигде. Они врут.


Классная вздохнула. Посмотрела на меня с лёгкой жалостью. Как на больного, который отрицает очевидное.


— Хорошо, — сказала она. — Я разберусь.


Я вышел из кабинета и сел на подоконник. Тот самый, где я проводил половину школьной жизни. И стал ждать.


Две недели они кувыркали эту историю. Пересказывали друг другу, добавляли детали. Я слышал обрывки их разговоров:


— А он там стоял и...


— А он специально, чтобы девочки визжали...


— А он вообще ненормальный, мы же знаем...


Я ходил по школе, и на меня показывали пальцем. Даже те, кто не был в курсе, уже знали: Елисей снимал штаны в ДК. Сплетни разлетались быстрее, чем пожар.


Учителя косились. Одноклассники ржали. Я молчал.


Потому что что я мог сказать? «Это неправда»? Я говорил это тысячу раз. И кто слушал?


И тут случилось неожиданное.


Вика — та самая, которая пожелала мне «не бесить нас» на дне рождения,— вдруг встала и сказала:


— Хватит врать на него. Не было этого.


Я сидел на уроке и чуть не упал со стула. Она сказала это громко, чётко, глядя прямо на Ксюшу.


Ксюша покраснела. Даша замерла. Весь класс затих.


Классная руководительница, которая как раз зашла в класс, остановилась и посмотрела на Вику.


— Что ты сказала? — переспросила она.


— Я сказала, что они врут, — повторила Вика.


— Никаких штанов не было. Мы всё придумали.


Я смотрел на неё и не верил своим глазам. Та самая Вика, которая была частью стаи, которая сама меня травила, вдруг встала на мою сторону?


Классная перевела взгляд на Ксюшу. Ксюша смотрела в пол. Даша тоже молчала. Катя, Никита, Вика — все уставились в парты.


— Это правда? — спросила классная.


Молчание.


— Я спрашиваю, это правда, что вы придумали?


Ксюша подняла глаза. Посмотрела на Вику. И я увидел, как она незаметно, одними губами, прошептала: «Закрой рот». Прямо при всех. Прямо при учителе.


Но Вика не закрыла. Она смотрела на классную и ждала.


Классная тяжело вздохнула. Посмотрела на меня. Потом на них. И сказала:


— Ну... не было и не было. Идите на урок.


Всё. Никаких извинений. Никаких наказаний. Просто «идите на урок».


Я стоял и чувствовал, как во мне закипает злость. Не на Вику — на классную. На эту женщину, которая знала правду, но не сделала ничего. Потому что легче сделать вид, что ничего не случилось.


Я вышел из класса. Опять сел на подоконник. И долго сидел, глядя в окно.


После этого случая отношение ко мне немного изменилось. Не сильно, но изменилось. Кто-то перестал ржать. Кто-то перестал показывать пальцем. Но большинство продолжало своё дело. Потому что стая есть стая.


Ксюша и Даша затаили злобу на Вику. Но виду не показывали. А Вика... Вика стала для меня загадкой. Почему она это сделала? Что ею двигало?


Я так и не спросил её об этом. Мы больше не общались. Но тот момент я запомнил навсегда.


Седьмой класс заканчивался. История со штанами постепенно забылась. Но для меня она стала важным уроком: иногда правда может пробиться даже сквозь самую густую ложь. Если найдётся тот, кто её скажет.


Вика сказала. Спасибо ей.


Но впереди был восьмой класс.


И там меня ждали новые испытания.


Глава 9. Забота по-злобытваревски
(Тот же восьмой класс, первая парта и великая съёмка)



После истории со штанами и неожиданной защиты от Вики, я думал, что они хоть немного притихнут. Что, может быть, до них дошло: врать до бесконечности нельзя, рано или поздно правда вылезает наружу.


Не дошло.


Восьмой класс всегда начинался с сюрпризов. Таких, от которых я долго не мог отойти. Мои «заботливые» одноклассники вдруг проявили ко мне просто невероятное внимание.


Всё началось на первом же уроке.


Классная руководительница зашла, оглядела всех и сказала:


— Ребята, у нас есть предложение от ваших одноклассников. Они считают, что Елисея нужно пересадить на первую парту.


Я сидел на своём обычном месте, слушал и не верил своим ушам. Пересадить? Зачем?


Классная продолжила: — Они говорят, что ты им мешаешь. Что они беспокоятся за твою успеваемость. Хотят, чтобы ты лучше учился.


Я посмотрел на тех, кто это предложил. Ксюша, Даша, Лёша, Никита, Вова — все сидели с честными лицами. Ксюша даже улыбнулась мне. Заботливо так.


У меня внутри всё перевернулось.


Как я могу им мешать, если я вообще молчу? Я сижу, в тетрадь смотрю, никого не трогаю. Какого хрена вы лезете?


Но я ничего не сказал. Потому что знал: если начну спорить, они скажут, что я неблагодарный. Что они заботятся, а я выпендриваюсь.

Классная посмотрела на меня:


— Елисей, ты как?


Я пожал плечами:


— Мне всё равно.


— Вот и отлично, — сказала она.


— Пересаживайся.


Меня пересадили на первую парту. Прямо перед учительским столом. Чтобы я был у всех на виду. Чтобы, значит, лучше учился.


А на самом деле — чтобы удобнее было контролировать. Чтобы они могли тыкать меня в спину, не вставая с мест. Чтобы я чувствовал их взгляды каждую секунду.


Первое время было просто невыносимо. Я сидел, как на ладони. Каждое моё движение, каждый вздох были видны всем. Если я чихал, кто-то сзади комментировал. Если я поправлял ручку, кто-то ржал.


Они не перестали меня трогать. Наоборот, стало удобнее. Теперь они могли дотянуться до меня, не вставая. Тычки в спину стали чаще. Иногда кто-то кидал бумажки прямо мне в затылок.


Я терпел. А что ещё оставалось?


Но внутри у меня зрела злость. Не та, которая ломает, а та, которая копится и ждёт своего часа.


Всё случилось на обычном уроке. На уроке русского языка. Лёша, Илья, Никита и Вова сидели на задней парте и, не стесняясь, курили вейп.


Прямо на уроке. Прямо при учительнице. Они передавали друг другу эту электронную сигарету, делали затяжки и выпускали пар в потолок. Учительница то ли не видела, то ли делала вид, что не видит.


Но они чувствовали себя безнаказанными. Им было плевать на правила, на учителей, на всех.


А я сидел на первой парте и смотрел на это. И вдруг меня осенило: «А вот вы и попались».


Я достал телефон. Аккуратно, чтобы не заметили. Навёл камеру на заднюю парту и начал снимать.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь класс. Но я продолжал.


Снимал недолго — боялся, что спалят. Но успел заснять, как Лёша делает затяжку, как Никита передаёт ему вейп, как Вова довольно улыбается. Илья тоже там был, просто сидел рядом и смотрел.


Я убрал телефон и сделал вид, что ничего не было. Внутри всё ликовало. У меня есть улики.


Но радовался я недолго. Через пару минут Вика посмотрела на меня. Я сидел с самым невинным лицом, но она, видимо, что-то заметила.


Она вдруг крикнула на весь класс:


— А Елисей нас снимает!


Всё. Класс замер. Потом все разом повернулись и уставились на меня. Лёша, Никита, Вова — они смотрели так, будто я уже труп. Даже Илья поднял глаза.


Я замер. Телефон был в кармане, но они уже знали.


Учительница что-то сказала, но я не слышал. В ушах шумело. Я смотрел на их лица и понимал: сейчас будет что-то страшное.


Как только прозвенел звонок, они окружили меня. Лёша, Никита, Вова встали перед партой. Ксюша и Даша подошли сбоку. Вика стояла чуть дальше и смотрела.


— Показывай видео, — сказал Никита. Голос у него был спокойный, но глаза злые.


— Нет, — ответил я.


— Показывай.


— Я сказал нет.


Они переглянулись. Никита шагнул ко мне, но Лёша его остановил. — Ты понимаешь, — сказал он медленно, — что если ты это кому-то покажешь, мы тебя просто прибьем? Прямо здесь, после уроков. И никто не узнает.


Я посмотрел на него. Потом на остальных. Ксюша улыбалась. Даша кивала. Никита сжимал кулаки.


И вдруг во мне что-то щёлкнуло. Страх ушёл. Осталась только злость.


— Вы сами виноваты, — сказал я.— Вы меня доводите, а когда я пытаюсь защищаться, вы же и беситесь. Видео я не удалю. И если кто-то меня тронет, оно сразу попадёт куда надо. Директору, родителям, в интернет. Выбирайте.


Они замерли. Видимо, не ожидали такого ответа.


Никита посмотрел на меня, потом на остальных, и вдруг сказал:


— С ним бесполезно разговаривать.


Развернулся и пошёл к выходу. Остальные потянулись за ним. Ксюша на прощание посмотрела на меня с ненавистью, но ничего не сказала.


Я остался один. Сидел за своей первой партой и дрожал. Но не от страха. От адреналина.


Илья тоже ушёл с ними. Как всегда. Он не участвовал в разборках, но и не заступился. Просто стоял рядом и смотрел. Потом развернулся и пошёл за стаей.


В тот вечер я пришёл домой и долго сидел, глядя в потолок. Телефон с видео лежал рядом. Я думал: «Что делать? Показать директору? Или пока подождать?»


Я решил показать но не успел. Хотя был шанс. Шанс, что их накажут. Шанс, что справедливость восторжествует.


Я не знал тогда, что справедливость в этой школе не работает от слова совсем.


Глава 10. Новогришинская крыса
(Конец восьмого класса, дистанционка и вторжение в дом)



Восьмой класс заканчивался. И тут грянул коронавирус.


Сначала говорили, что это какая-то ерунда, что всё пройдёт. Потом объявили карантин. Потом всех перевели на дистанционку. Я думал: «Ну хоть здесь меня не достанут». Сиди себе дома, учись через компьютер, никого не видишь.


Как же я ошибался.


Первый день был полным хаосом. Мы с мамой с утра настраивали связь, звук, видео. Компьютер тормозил, интернет зависал, программа вылетала. Мама психовала, я психовал, но в итоге кое-как подключились.


Я сидел в своей комнате. На стенах постеры, на столе компьютер, стул скрипучий. В наушниках голос учителя, который пытается объяснить тему, но постоянно зависает.


На экране — окошки с лицами одноклассников. Ксюша, Даша, Лёша, Никита, Вова. Все как на ладони. Я смотрел на них и думал:

«Хоть здесь вы меня не достанете».


Всё было нормально. Первый день прошёл спокойно.


На второй или третий день случилось то, чего я никак не ожидал.


Мы снова сидели на дистанционке. Я, как обычно, слушал учителя, записывал тему в тетрадь, смотрел в экран. Наверное, у меня было дурацкое выражение лица. Или просто рот открыт. Неважно.


Через несколько дней мамина подруга позвонила и сказала:


— Слушай, там в интернете фото твоего сына гуляет. В каком-то паблике.


Мама сразу зашла посмотреть. Я заглянул через плечо.


И увидел.


Моя фотография. Скриншот с дистанционки. Я сижу с открытым ртом, глаза в разные стороны, лицо глупое-преглупое. И подпись:


«Новогришинская крыса»


Я смотрел на это и не верил своим глазам. Они сделали скриншот во время урока. Потом выложили в паблик. С подписью. С издевательской, грязной подписью.


Мама начала звонить, выяснять, что это за паблик. Я стоял рядом и смотрел на экран. В голове было пусто. Только одна мысль: «Как они это сделали? Как они залезли в мой дом?»


Ведь я сидел в своей комнате. У себя дома. Вроде бы в безопасности. А они всё равно достали. Через экран. Через монитор. Через эту чёртову дистанционку.


Мы нашли этот паблик. Он назывался что-то вроде «****ец Новое Гришино». Там было много всего: фотки других школьников, мемы, приколы. Но моя была главной. «Новогришинская крыса» висела на самом видном месте.


Я листал и читал комментарии. Кто-то ржал, кто-то писал гадости, кто-то просто ставил лайки. Один коммент я запомнил навсегда:


— Ну крыса и крыса, чего вы хотите от этого урода.


Я закрыл страницу.


Мама была в ярости. Она звонила в школу, пыталась выяснить, кто это сделал. Учителя разводили руками: «Это не к нам, это интернет, мы не знаем».


Я знал. Я не знал, кто это сделал. Мои одноклассники — кто-то из них. А может, все вместе. Это была их работа.


Но доказать я ничего не мог.


Фотография висела в паблике три месяца. Почти три месяца.


Я не заходил туда. Не хотел заходить. Я каждый раз думал: «За что?»


Мама пыталась подать жалобы. Я тоже кидал жалобы в поддержку ВК. Бесполезно. Паблик не удаляли. Видимо, админам было плевать.


Потом, через несколько месяцев, паблик исчез. То ли его заблокировали, то ли сами создатели закрыли. Я не знаю.


«Новогришинская крыса».


Я запомнил это навсегда.


После этой истории я стал ещё более закрытым. Перестал включать камеру на дистанционке. Сидел в чёрном квадрате и молчал. Пусть думают, что я отключился.


Они продолжали писать гадости в чате. Но мне было уже почти всё равно. Я просто ждал, когда закончится этот год. Когда закончится эта дистанционка. Когда я смогу уйти из этой школы навсегда.


Впереди был девятый класс.


Последний.


Глава 11. Последний круг ада
(Девятый класс и выпускной, которого я не хотел)



После восьмого класса, после дистанционки и паблика «Новогришинская крыса», я думал, что хуже уже не будет. Что они выдохлись. Что девятый класс станет просто доживанием срока.


Он и стал доживанием. Но лёгким его не назвать.


Девятый класс оказался таким же, как все предыдущие. Ничего не изменилось. Они как издевались, так и продолжали издеваться. Как врали, так и продолжали врать.


Учителя давили по-новому. Особенно учительница математики. Она меня просто ненавидела.


— Ты ничего не знаешь, — говорила она каждый урок. — Ты не сдашь ОГЭ. Ты школу не закончишь. Тебе аттестат не выдадут.


При всём классе. А Они сидели и ржали. А она продолжала:


— Сидишь тут, место занимаешь.

Лучше бы вообще не приходил.


Я молчал. Сжимал кулаки под партой и молчал.


А про моих одноклассников, которые ничего не делали, которые только и умели что ржать и тыкать пальцами, — про них она молчала. Потому что они были «хорошие». А я был «проблема».


В феврале было пробное устное собеседование. И мои «заботливые» учителя решили, что моя мама должна присутствовать.


— Вы обязаны знать, как ваш сын готовится, — сказали ей.


При том что кроме моей мамы там не было ни одного родителя. Только она. Сидела и смотрела, как я что-то там отвечаю.


Я сдавал, а мама сидела в углу и смотрела. Не знаю, что она чувствовала. Наверное, ей было стыдно. Не за меня — за них. За этих учителей, которые устроили цирк.


По итогу я не сдал это пробное. Не хватило одного балла. Но мне было плевать — это же пробник.


Главное, что на настоящий экзамен они маму не позвали. Видимо, поняли, что перегнули.


ОГЭ я сдал. Всё сдал. Нормально, спокойно, без нервов. Даже математику, которую терпеть не мог. Просто чтобы им назло.


В девятом классе мы с Ксюшей Дашей и Катей были в жёстких контрах. Они вообще везде лезли. Туда, куда её не просили. Катя с Дашей постоянно царапались — брали за руку, зажимала и впивалась ногтями. Больно, мерзко.


Я терпел долго. Но однажды не выдержал.


Мы с Ксюшей стояли в коридоре, ругались, и она опять полезла. И я ударил. Ногой, прямо по её ноге. Сильно.


Она заорала. Побежала жаловаться. Родителям, учителям, всем.


Меня вызвали к директору. Ругали. Говорили: «Как ты мог ударить девочку?».


А то, что она первая лезла, царапалась, провоцировала — это никого не волновало.


Но мне было плевать.


На выпускной я согласился сразу. Но только на торжественную часть.


Когда начали репетировать, мне сразу сказали:


— Ты вальс не танцуешь. Сиди где-нибудь.


Я и не хотел. Танцевать с этими? Спасибо, нет.


Я сидел в зале и смотрел, как они кружатся. Ксюша, Никита, Катя, Илья, Даша, Леша, — все в сборе. Я смотрел и думал: «Если кто-то сейчас упадёт, будет весело». Никто не упал. Жаль.


Приехала первая учительница. Та самая, с запахом печенья и сырого яйца. Сидела в первом ряду, улыбалась. Как будто ничего не было.


Вручение аттестатов — это отдельный цирк. Всем говорили красивые речи. Ксюше — какая она замечательная. Даше — какая она талантливая. Лёше, Никите, Вове — какие они молодцы.


А когда подошла моя очередь, директор выдала:


— А это у нас Елисей. Он участвовал в конкурсе... ну, в общем, молодец.


Всё. Ни одной нормальной фразы. Просто отмазка.


Я слушал и думал: «Тебе что, нечего сказать? Ты другим несёшь такие речи, а мне — про какой-то конкурс, о котором никто не знает?»


Но я промолчал.


Как только вручение закончилось, я развернулся и пошёл к выходу. Без слов, без прощаний.


Первая учительница попыталась меня остановить:


— Елисей, ты куда? Останься, праздник же...


Я посмотрел на неё. Спокойно так. И сказал:


— Нет. Я с ними не хочу ничего праздновать. Не хочу разговаривать. Не хочу видеть эти рожи. Вы мне выдали аттестат — и всё. Мы больше никто друг другу. Я вас хочу забыть как страшный сон.


Она открыла рот, но ничего не сказала. А я ушёл.


Вышел на улицу, вдохнул свежий воздух и почувствовал, как с плеч упала глыба.


Девять лет ада закончились.


Через пару часов в группе появились видео. Мои одноклассники, уже пьяные, снимали что-то про торт, ржали, несли чушь. Мама сразу вышла из группы.


На следующее утро я проснулся и понял: всё. Школы нет. Их нет. Я свободен.


С тех пор я их не видел. Ни разу. Мы не пересекались, не общались, не здоровались.

Если бы я мог сейчас вернуться в прошлое и поговорить с тем пацаном, который сидел на подоконнике и смотрел в окно, я бы сказал ему одно:


«Ты всё правильно делал. Терпи, запоминай, копи злость. Потому что однажды ты вырастешь и напишешь книгу. И они все её прочитают».



Глава 12. Уроки, которые я вынес



Знаешь, когда ты девять лет каждый день находишься в аду, ты поневоле становишься философом. Не потому что умный, а потому что если не начнёшь анализировать происходящее — просто сойдёшь с ума.


Я много думал. На подоконниках, по дороге домой, ночами в кровати. И вынес из этой школы несколько уроков.


Урок первый. Стая всегда ищет одного.
В любом коллективе есть негласное правило: чтобы остальные были сплочёнными, нужен один, кого можно травить. Козёл отпущения. Жертва.


Это не потому что они злые. Это потому что так устроена психология толпы. Когда есть общий враг, все остальные становятся друзьями.


Я был этим врагом. Не потому что я что-то сделал. А потому что кому-то нужно было занять это место.


Выхода два: либо стать таким, как все (невозможно, если ты не такой), либо принять это и перестать винить себя.


Я принял. Это заняло девять лет, но я принял.


Урок второй. Учителя — такие же люди.

В детстве кажется, что учителя — это какие-то высшие существа. Они всё знают, они справедливые, они защитят.


Хрен там плавал.


Учителя — такие же люди. Со своими тараканами, страхами, ленью и равнодушием. Им тоже бывает плевать. Им тоже бывает проще отвернуться, чем разбираться.


Я не оправдываю их. Но я понял: ждать от них справедливости — бессмысленно.


Урок третий. Молчаливые — такие же виноватые.

Долгое время я злился только на тех, кто активно меня травил. А потом понял: те, кто молчал, — такие же.


Илья, который всегда был рядом, но никогда не заступался. Девочки, которые отводили глаза. Учителя, которые проходили мимо.


Их молчание было согласием. Оно говорило стае: «Всё нормально, продолжайте».


Я не знаю, что хуже — активная жестокость или трусливое равнодушие.


Урок четвёртый. Злость — это топливо, но нельзя в нём утонуть.

Я злился. Сильно. Эта злость помогала мне не сломаться.


Но если бы я утонул в этой злости, я бы стал таким же, как они.


Я научился использовать злость как топливо, но не как смысл жизни. Я злился, но не стал злым.

Урок пятый. Правда никому не нужна, но говорить её надо.

Сколько раз я говорил правду — и никто не верил. Потому что правда была неудобной.


Я мог бы замолчать. Но я не замолчал.


Потому что если ты молчишь, они побеждают.


Урок шестой. Одиночество — не приговор.


Девять лет я был один.


А потом школа закончилась, и я понял: одиночество в аду — это не то же самое, что одиночество в нормальной жизни. В аду одиночество — это способ выжить.


Урок седьмой. Школа — не вся жизнь.

Когда тебя травят каждый день, кажется, что это и есть жизнь.


Но это неправда.


Школа заканчивается. Всегда.

Урок восьмой. Ты имеешь право на свою историю.

Долгое время я молчал. Думал, что если расскажу, надо мной будут смеяться.


А потом я понял: это моя история. Я имею право её рассказать.


И никому не дано право меня осуждать.



Глава 13. Неотправленные сообщения

Знаете, есть такая игра — представлять, что бы ты сказал людям, которые сделали тебе больно, если бы вдруг появилась возможность говорить всё, что хочешь.


Я часто играл в эту игру.


Ксюше

Ты была главной. Ты придумывала ложь так легко, как другие дышат. Ты даже не краснела.


Я долго думал: зачем? Может, ты просто не умела по-другому привлекать внимание?


Мне всё равно теперь. Но я помню каждое твоё слово.


Даше

Ты была тенью. Всегда рядом с Ксюшей, всегда кивала.


Ты могла остановиться. Но не сказала. Ты боялась потерять своё место в стае.


Мне тебя даже немного жаль. Быть тенью — это вообще не жить.


Лёше, Никите, Вове

Вы были физической силой.


Никита, ты сказал тогда: «С ним бесполезно разговаривать». Знаешь, в чём ирония? Это с вами было бесполезно разговаривать.


Вова, ты с париком и шваброй был самым безобидным. Просто клоун. Но клоуны тоже делают больно.


Илье

Ты — самое странное. Ты не бил, не врал. Ты просто всегда был рядом с ними.


Ты был удобным. Для них — потому что не мешал. Для себя — потому что не рисковал.


Ты мог бы быть человеком, но стал тенью.


Вике

Ты — самая сложная. Сначала «не бесить нас». Потом «А Елисей нас снимает!». А потом ты вдруг встала и сказала: «Хватит врать».


Кто ты? Друг? Враг? Предатель? Спаситель?


Я так и не понял. Но я благодарен тебе за тот раз.


Арине

Ты ушла в шестом классе, оставив после себя шлейф из лжи.


Я помню твой ответ: «А мне нравится».


Это был самый честный ответ за все годы.


Первой учительнице

Вы пахли печеньем и сырым яйцом. Вы отправили меня к психиатру. Вы сказали, что я «гнилой грецкий орех».


Вы наверняка до сих пор считаете, что делали правильно.


Я не желаю вам зла. Я просто хочу, чтобы вы знали: тот «гнилой орех» вырос и написал книгу.

Директору

«Ничего не видно». Ваша любимая фраза.


Вы ничего не хотели видеть. Потому что видеть — значит действовать. А действовать вам было лень.


Учительнице русского


«Опять ты, Елисей» — ваш приговор. Вы даже не выслушивали меня.


Учительнице литературы


Вы были психологом. Вы должны были понимать детей. Но вы не хотели.


Той учительнице с фотографиями


Вы сказали мне при всех: «Что ты сюда пришёл со своим лицом? Иди отсюда».


Я ушёл. И больше никогда не ждал от вас ничего хорошего.

Себе тогдашнему


Держись. Ты справишься. Ты выйдешь из этих дверей и больше никогда сюда не вернёшься.


Ты напишешь книгу. Ты расскажешь всё.


Я не отправлю эти сообщения.


Никому.


Но они останутся здесь. В этой книге.


Эпилог


Знаете, что самое странное в школьной травле? Не сами тычки, не обзывательства, даже не портфель в мусорке. Самое странное — это когда всё заканчивается, и ты не чувствуешь ничего.


Я думал, что в день выпускного упаду на колени и буду целовать асфальт. Думал, что буду кричать от счастья.


Ничего не ёкнуло.


Я просто вышел. Вдохнул воздух. Посмотрел на небо. И пошёл домой.


Говорят, время лечит. Не знаю. Прошло уже несколько лет. Я закончил колледж. У меня появились новые друзья, новые интересы, новая жизнь. Я даже почти не вспоминаю школу.


Когда я ложусь спать, у меня нет перед глазами Ксюши с её честными глазами, Никиты, толкающего меня на лестнице, Вики с её «не бесить нас», первой учительницы, пахнущей печеньем и сырым яйцом.


Они не приходят ко мне ночью. Как и старые знакомые, которых я не звал.


Время лечит? Нет. Время просто замазывает раны штукатуркой. Сверху всё гладко, а внутри если надавить — всё ещё болит.


Я ни разу не видел их после школы. Никого. Посёлок небольшой, но мы ни разу не пересеклись. Наверное, это знак.

Меня часто спрашивают: «Ты их простил?»


Я не знаю, что ответить.


Простить — значит забыть. А я не забыл. Я помню каждый тычок, каждое слово, каждый раз, когда учителя отводили глаза. Это не вытравить.


Но и тащить эту злость дальше я не хочу. Она слишком тяжёлая.


Поэтому я сделал проще. Я их отпустил.


Я не желаю им зла. Не желаю добра. Мне просто всё равно. Они для меня пустое место.


Наверное, это и есть настоящее прощение — когда человек становится для тебя настолько ничтожным, что ты даже не тратишь на него свои эмоции.


Зачем я написал эту книгу?


Не для мести. Месть — это слишком мелко. Я написал её, чтобы другие знали. Чтобы те, кого травят сейчас, понимали: вы не одни. Чтобы те, кто травит, знали: вас запоминают.


Я написал её, чтобы освободиться. Потому что пока я носил это в себе, оно жгло изнутри. А когда я выплеснул всё на бумагу, стало легче.


Если ты читаешь эту книгу и тебе сейчас так же плохо, как было мне когда-то — держись.


Я знаю, каково это. Когда не за кого спрятаться. Когда учителя смотрят сквозь тебя. Когда кажется, что это никогда не кончится.


Но это кончится. Школа — это не вся жизнь. Это просто отрезок. Девять лет.


А потом ты выйдешь за эти двери и больше никогда их не увидишь. И начнётся твоя настоящая жизнь.


Я не говорю, что будет легко. Не будет. Но ты справишься. Потому что ты сильнее, чем думаешь.


Где-то там живут люди, которые сделали моё детство адом. Им плевать на меня. И мне уже плевать на них

.Но книга останется.


И если кто-то из них её прочитает, я хочу сказать им одну вещь:


Вместо последнего слова
Я закрываю этот документ. Но только чтобы отправить его в печать.


Не потому что мне больно вспоминать. Больно было тогда. Сейчас — просто пусто. И эта пустота — лучшее, что случилось со мной после школы.


Знаете, что самое смешное? Я мог бы потратить эту злость на вас. Мог бы писать посты, рассылать жалобы, добиваться справедливости. Но зачем?


Вы сами себе наказание. Вы живете с собой каждый день. А это, поверьте, страшнее любой книги.


Я не желаю вам зла. Не желаю добра.


Я просто вычеркиваю эти девять лет из своей жизни.


Они были. Но их больше нет.


Как и вас.


P.S. Если кто-то из вас прочитает эту книгу и узнает себя — не пишите мне. Мне нечего вам сказать. Если не узнаете — тем лучше. Живите дальше в своей сказке, где вы хорошие, а я был проблемой.

А если напишите — я не отвечу. Мне действительно все равно.

Книга вышла. Точка.