Проблема автора и рассказчика

Проблема автора и рассказчика: подражание, мистификация, стилизация

Подражая, мистифицируя, стилизуя, автор-фантаст (или сказочник) создает некую поэтическую иллюзию. Он выводит ее на первый план в своем повествовании, вступая в литературную игру и подключая разные голоса: он ведет диалог с предшественниками и со своими современниками, актуализирует мифологические сюжеты, образы и фигуры, «заимствования», реминисценции, ретроспективные параллели. Книжная эрудиция, текстуально-образные ассоциации, символические параллели, легендарные и исторические персонажи, литературные имена в таком контексте – лишь средства манифестации некой важной авторской идеи, выдвигаемой  на первый план в образе архетипического содержания, который отличается повторяемостью и устойчивостью, многогранностью и многозначностью. Глубинный внутренний логос, обретая новую жизнь в привычной, традиционной или нетрадиционной, новомодной интерпретации, обеспечивает лояльность читателя к мистифицированному автору – конструктору «необычного текста». Мистифицированный рассказчик становится носителями метатекстуального кода под маской путешественника, мемуариста, свидетеля удивительного случая, изобретательного выдумщика побасенок, словоохотливого издателя рукописи, коллекционера старины, тонко чувствующего библиофила и ценителя искусств и пр. Однако  не стоит забывать, что под этой маской скрывается действительный автор, талантливый стилист, готовый развернуть сюжеты из далекого или недавнего прошлого, из настоящего и будущего. Любой талантливо написанный текст заключает в себе некую архетипическую идею и потенциал к обновлению давно знакомого героя и сюжета, а также самого нарратора как текстопроизводителя и текстопреобразователя, дублера реального автора, является вместилищем поэтической иллюзии. 

Мистифицированный нарратив содержит закодированный в архетипическом образе смысл,  актуализированный в тексте в виде разбросанных повсюду отсылок и аллюзий, реминисценций, цитаций и фрагментов, из которых складывается характерный дискурс  и стиль, формирующие авторскую индивидуальность. В поэзии в качестве имен-кодов  используются притягательные своей экзотической звучностью и загадочностью топонимы и этнонимы: исторические, как Фессалия, Скифия, остров Лесбос, Борисфен и Варяжское море, или выдуманные, как Зурбаган, Тартария, Эльдорадо, остров Буян, Мордор. Они очерчивают территорию действия прототипов и героев, с помощью которых можно приступить к формированию социальных и культурных обобщений, прогнозировать и проецировать фантастические ситуации, создавать альтернативные картины прошлого или будущего. При выведении асоциальных героев, злодеев, смутьянов, бунтарей, изгоев часто используются мифологемы и фантастические стратегемы, известные из мифов о титанах, древних сказаний о героях, восточных сказок и легенд. В качестве образов-идей, кодовых имен могут выступать как символы, известные даже неофитам (Прометей, Геркулес, Одиссей), так и менее известные нарицательные номинативы. Притягательны своей экзотической стариной нарицательные этнонимы (варяги, хазары, эсты, татаро-монголы) и собственные имена-дейктисы для указания на загадочных персонажей и асоциальных типов: бандитов, безымянных пиратов, изгнанников, мятежных героев (Корсар, Гяур).
 
Метатекстуальную нагрузку может взять на себя мистифицированный поэт, рапсод, автор-рассказчик, нарратор, оставшийся в литературе под легендарным или выдуманным именем (Оссиан, Александр Грин, Черубина де Габриак, Максим Горький, Демьян Бедный), так и под собственным именем, выдаваемым за прототип. Вымышленный персонаж, ставший знаменитым на весь мир, иногда носит имя автора, реального писателя: Рене – у Рене де Шатобриана, Марсель – у Марселя Пруста, см. произведения Горького, Бунина, Толстого). Выдуманный рассказчик становится субъектом повествования, которому реальный автор доверяет как самому себе, отдавая ему, как правило, небольшую часть своей внешней жизни (биографии) и по контрасту – значительную часть своего внутреннего мира, обычно яркого, выразительного, индивидуального.

В эпицентре лиризированного повествования часто оказывается исторический или легендарный персонаж или литературный прецедент, «готовый» образ (Одиссей-Улисс, Лоренцо, Дон-Жуан, Фауст, Мефистофель). В таком поэтическом дискурсе в качестве текстовой категории выступают поэтонимы: «душа», «дух», «Я» и «ты», атом, имя, двойник, «другой», «тень», симулякр. Иногда они отождествляются с мечтой, чувством, интуицией, иногда субъективируют рефлексию, воплощаются, с одной стороны, в образе философствующего рассказчика, резонерствующего голоса, с другой – лирического героя, склонного к откровениям, душевным излияниям, или, наоборот, нелюдимого интраверта, глубоко погруженного в себя и с трудом преодолевающего препоны для общения, раскрытия себя в исповеди.

Такой рассказчик способен нести большую нагрузку: он центрирует нарратив, влияет на формирование жанровой и иной структуры произведения и текста, имеет все признаки альтернативной реальности [Р. Барт], видения и иллюзии, являясь структурным элементом правдоподобной картины мира, часто охотно принимаемой читателем за правдивую. Как и в случае использования мифологического образа или мифического имени для создания текста эпического масштаба (Улисс – у Джойса, Медея – у К. Вольф), повествовательная матрица наполняется современным событийным, этическим, идейным и психологическим контентом. При этом в процессе замещения старых смыслов новым, аллегорическим, символическим или знаковым, содержанием уже не важны прежние формальные связи с первообразом, прототипом и их копиями. Этот тип продуцирования текста требует от реального автора пересмотра созидательной основы текста, отделения себя от рассказывающего голоса, от дублера, «заменителя», маски, дополнительного нарратора как структурного элемента повествования, как некой «текстовой категории», которая принадлежит только тексту и существует только в тексте. Не принадлежа тексту и живя независимо от него, реальный автор может вмешиваться в текст, чтобы что-то «исправить, дополнить, уточнить», «выступать с позиций литературного критика своего собственного произведения» [Корниенко А. А. С. 18], ибо автор-нарратор полностью зависит от воли писателя. Это различение авторских категорий весьма существенно для понимания значения структурных уровней текста – паратекста, метатекста, интертекста, которые включают в разной мере религиозно-философские, когнитивные, социальные, культурные и психологические феномены как всегда актуальные «переменные величины».