Похороны шута

1.
Сколько он помнил себя, он всегда шутил. Шутил в школе, так заразительно, что срывал уроки. Учительница русского тогда впервые назвала его клоуном. Шутил на шумных вечеринках с друзьями. Все хотели с ним познакомиться, потому что он был душой компании. Шутил когда выпивал в баре. Шутил в театральном училище.
 
Когда она улыбнулась его шутке, он был очарован. Пошутил на свадьбе так, что работница ЗАГСа вся покраснела. Шутил в свадебном путешествии, когда они лежали обнаженными у костра и свет от огня мягко ложился на её волосы. Шутил, когда они потеряли ребенка, потому что иначе не мог, нельзя было дать ей провалиться во мрак самобичевания. Шутил после того как они поругались, это был его способ снять напряжение между ними. Он знал, если она улыбнулась, она простила, хоть пока этого и не сказала. Он пошутил, когда ставил подпись в документе о расторжении брака. Не потому что обстановка располагала. Просто иначе он не мог. Сколько он помнил себя, он всегда шутил.
 
Иронично, что ярлык, который навесила на него учительница еще в школе, стал строчкой в трудовой книжке.  Он много гастролировал под псевдонимом «клоун Володька», объездил почти все регионы нашей необъятной. Он всегда чувствовал, что хочет зритель, каждая шутка, танец, песня, фокус были к месту. Потом он перестал понимать аудиторию, а аудитория перестала понимать его. Тогда он пристрастился к водке и вновь вернул понимание аудитории. Он шутил «да я алкаш, но это мой осознанный выбор». Никто не смеялся. Когда алкоголь перестал работать, имя Володьки пропало с афиш. Работы не стало, но маленькое чудовище внутри неплохо обжилось. Оно требовало горячительной жидкости, а он ему не отказывал. Оставались мелкие заработки. То на день рождения к толстосуму пригласят и выпнут на середине выступления за шутку про толстопуза. Хорошо, что он брал аванс. То театр юного зрителя хотел выучить новые фокусы у старого клоуна. Не сказать, что платили много, но на водку хватало.
 
Когда предложили новую работу он, не долго думая, согласился. Оплата была хорошая, контракт на пять дней. Правда, пришлось посмотреть в интернете что такое «отделения паллиативной помощи». Но в целом Володьку это не смущало. Был бы зритель, хоть какой-то, а шутки как-нибудь сложатся самим собой. Да и не занимался он этим из любви к искусству уже давно. Когда тебе скоро разменивать пятый десяток, а ты умеешь только паясничать да петь романсы, выбирать не приходится.
 
Володька спросил в регистратуре, где кабинет главного врача. Бабушка-охранник, не отрываясь от своего увлекательного кроссворда, отчеканила:
 
– Второй поворот направо, по лестнице вверх, кабинет с  табличкой «Главный врач».
– Покорнейше благодарю милая дама. – улыбнувшись игриво и с интонацией Дон Жуана пропел Володька
Последние два слова все-таки заставили бабульку поднять усталые глаза и впиться взглядом в Володьку.
– Ты что клоун?
– Так точно.
 
Он быстро нашел кабинет главного врача. На золотом фоне черным было выгравировано «Назаретов И.Х.». «И что это за батенька твой такой «Х»?», перебирая в уме все известные ему имена, подумал Володька. И.Х. был похож на престарелого панка, немного крючковатый нос, очки круглые, одет с иголочки. Иногда смотришь на человека, и сразу становится понятно, что он не бедствует, хорошо ухожен. Главный врач создавал именно такое ощущение.
 
– Добрый день! Рад Вас видеть, Илья Харитонович! – представился главный врач и протянул мягкую теплую ладонь для рукопожатия.
– Добрый! Очень приятно – сказал в ответ клоун и подумал «Харитон, что за имя такое».
– Итак, как мы с вами обсуждали по телефону это небольшой контракт на пять дней, 3 дня вы будете ходить по палатам, детское отделение, пожилые люди, потом по два общих выступления.
– Как скажете.
 
Володькина холодность казалось, сбила с толку Илью Харитоновича. Обычно артисты по найму хотя бы отводили взгляд, когда слышали «детское отделение». Володька же казался человеком, которому объясняют инструктаж по пожарной безопасности в семнадцатый раз, потому что так надо. Никакой реакции. Как будто ждёт окончания разговора.
 
– Знаете, а я ведь был на вашем выступлении в Москве 14 лет назад. Вы произвели на меня прекрасное впечатление. Никогда не любил клоунов. Даже если честно побаивался. Но тогда я смеялся до упаду. Ваш фокус с тем платком, это было нечто. Жаль, я потом не смог попасть на ваше выступление. Кажется, я понимаю почему.
– Рад служить – сказал Володька – я в принципе все понял, реквизит у меня с собой, мне бы зеркальце да табурет, навести небольшой марафет и я готов.
 
Каждый, кто подмечал алкоголизм Володьки, всегда считал, что он первый кто это сделал. Великое открытие. Спившийся клоун. Типичный персонаж сказки. Какой же ты молодец раз заметил это. Если честно, такие замечания уже перестали даже раздражать. Главное чтобы день поскорее прошел, и можно было вернуться домой. Хотелось отработать поскорее, зима в этом году стала самой холодной за последние 10 лет. Который день в этом январе за окном дневная температура стабильно держалась около минус 40.
 
– Что ж, тогда начнем. Аллочка! – обратился Илья Харитонович к своему секретарю – проводи артиста на табуретку, а потом в детское отделение, покажи, в каких палатах его уже ждут. 
Аллочка оказалась молодой девушкой с лицом, которое уже привыкло не выражать эмоций. Она молча провела Володьку по коридору, толкнула какую-то дверь и кивнула внутрь.
– Здесь можете привести себя в порядок. Зеркало есть, стул есть. Я подожду.
 
Володька зашел. Комната была похожа на кладовку, которую освободили от хлама специально для него. Зеркало в полстены, старый венский стул, крючок для одежды. Он сел, посмотрел на себя. Из зеркала смотрел усталый мужик лет под пятьдесят. Щетина седая, мешки под глазами, взгляд равнодушный. Володька криво усмехнулся своему отражению, достал из сумки грим и начал работать. Красный нос приклеился не с первого раза, клей старый, пальцы дрожат. Парик сел криво, пришлось поправлять. Ботинки-клоуны он натягивал уже стоя, приплясывая, чтобы пятка влезла.
 
– Готов, красавица, – сказал он, выходя к Аллочке.
Она скользнула по нему взглядом – без интереса, без улыбки, просто как бы проверяя, что человек одет прилично.
– Идите за мной.
 
Детское отделение пахло так, как пахнут все больницы, где лежат тяжелые. Лекарствами, хлоркой, страхом. И еще чем-то вроде обойного клея, от чего у Володьки свело скулы. Аллочка открыла первую дверь.
 
– Здесь можно начинать. Удачного выступления, я буду ждать снаружи.
 
Володька вошел. В палате было три кровати. На одной лежала девочка лет семи, вся в трубках. На второй сидел мальчик с лысой головой и смотрел в окно. Третья кровать была пуста, но заправлена. Рядом с девочкой сидела женщина, мать. Она подняла на Володьку глаза и он увидел в них то, чего не видел давно. Надежду. Страшную, отчаянную, последнюю надежду на то, что этот человек в дурацком парике хоть на минуту отвлечет ее дочь от боли. Володька растерялся. Он всегда знал, что сказать, что сделать, как повернуться, как посмотреть. А здесь не знал. Потому что никакая шутка не могла изменить то, что эти невинные глаза должны были увидеть мир, любить, ненавидеть, жить. Он открыл рот и ничего не вышло. Мальчик у окна обернулся. Посмотрел на него пустыми глазами, но не ребенка, а взрослого человека, который уже все понял про эту жизнь.
 
– Вы кто? – спросил он.
– Я... клоун, – сказал Володька.
– А чего не смешите?
 
Володька сел на пол, прямо посередине палаты, в своем клоунском костюме, с красным носом и кривым париком. Сел нарочито игриво, так чтобы казалось, что это часть представления, закрыл лицо руками и с силой, до мушек зажмурился.  Потом девочка в трубках тихо сказала:
 
– Дядь, вы чего?
Володька поднял голову. Посмотрел на нее. Она смотрела на него и сквозь силу улыбнулся:
– Знаете, – сказал он, – я сегодня первый раз в жизни испугался, что не смогу вас рассмешить. А я всю жизнь только это и делал. А тут стою и думаю, а вдруг не получится?
Мальчик у окна моргнул.
– А вы бы пробовали просто рожу скорчить, для начала?
 
Володька скорчил рожу. Кривую, жалкую, нелепую. Девочка в трубках улыбнулась. Чуть-чуть, одними губами, но улыбнулась. Он вскочил на ноги, отряхнулся и начал представление. Он показывал фокусы, которые знал с молодости, пел дурацкие песенки, падал, вставал, снова падал. Он не помнил, что именно делал, просто работало тело, работал язык, работал тот механизм, который включался в нем всегда, когда на него смотрели. Дети смеялись. Мать девочки плакала, но улыбалась сквозь слезы. Когда он вышел из палаты через полчаса, у него дрожали руки. Аллочка ждала в коридоре.
 
– Еще две палаты, – сказала она.
Володька кивнул. Пошел за ней.
 
Вторая палата была легче. Там лежали те, кто еще мог ходить, кто играл в настольные игры, кто спорил с медсестрами. Володька отыграл как по нотам, легко, весело, профессионально. Получил аплодисменты, раскланялся, вышел.
 
Третья палата была последней. Там лежали самые маленькие. Володька вошел и увидел кроватки, в которых угадывались не тела, а почти силуэты. Трубки, провода, писк аппаратов. Он простоял там минуту. Потом тихо сказал:
 
– Ребята, я спою вам колыбельную. Хорошо?
 
Никто не ответил, но он запел. Голос у него был никакой. Старый, прокуренный, сбитый, но в нем еще было слышно профессионала. Ни одной просевшей ноты, идеальный голос для певца кантри. Но он пел, а в кроватках кто-то шевелился, кто-то открывал глаза, кто-то, может быть, просто слышал сквозь сон, что рядом есть живой человек. Тогда он впервые увидел это. От изголовья кроватки начал идти небольшой дымок, как будто вышел на балкон с кружкой горячего чая, как будто снег подтаивает на капоте машины. Володька протер глаза, дымка больше не было. Когда он вышел, он прислонился к стене и долго стоял так, глядя в одну точку. Аллочка подошла, тронула за плечо.
 
– Вам плохо?
– Нормально, – сказал Володька. – Где тут у вас можно...
– Идите за мной.
 
Она привела его в ту самую кладовку с зеркалом. Володька сел на стул, стянул парик, отклеил нос. Посмотрел в зеркало. Оттуда на него смотрел тот же усталый мужик. Он достал флягу, отвинтил крышку, поднес к губам. Перед глазами стояла девочка в трубках. Ее улыбка. Та, первая, чуть заметная. Володька закрыл флягу и убрал обратно. Смыл грим, сегодня ему понадобилось чуть меньше воды для этого, чем обычно. Посидел еще немного. Потом встал, собрал вещи и вышел на улицу.
 
Мороз ударил в лицо, перехватил дыхание. Володька застегнул куртку, сунул руки в карманы и побрел к остановке. В голове было пусто. Зашел по обыкновению в продуктовый, подошел к прилавку с алкоголем. Взял уже привычную 0,25 «Лебединого озера». Сморщенный старичок рядом долго не мог выбрать из большого ассортимента марок. Увидев как ловко Володька, почти по интуиции взял бутылку он спросил чуть слышно:
 
– Хорошая водка?
– Самое то, чтобы согреть душу и тело в такой мороз, папаня.
 
Он всегда брал себе на вечер 0,25 лебединого озера. Считал это безопасной дозой, чтобы поддерживать очаг и не превратиться в животное. Но сегодня маленькое чудовище требовало больше. Володька успел сбегать до закрытия и взял еще несколько озер.
 
2.
 
Утром Володька открыл глаза и понял: перебрал. Голова гудела, как трансформаторная будка. Язык присох к нёбу, во рту будто кошки ночевали. Он полежал, глядя в потолок, и попытался вспомнить вчерашнее. Помнил магазин, как брал ещё одну бутылку. Помнил, как сидел на кухне и смотрел на узор на полотенце от которого кружилась голова. Он встал, дошел до ванной, сунул голову под холодную воду. Стоять под краном пришлось, минуты три, не меньше. Потом нашарил зубную щетку, выдавил пасту, почистил зубы. Вкус мяты смешался с привкусом вчерашнего, стало чуть легче. На кухне он налил себе крепкий чай, закинул 4 ложки сахара, кружок застарелого лимона. Посмотрел на часы. Опаздывать нельзя, зритель ждет. Натянул свитер, куртку, варежки, вышел на улицу.
 
Мороз ударил в лицо, перехватило дыхание. Володька застегнулся до подбородка и побежал к остановке. Автобус пришел через десять минут, промерзший и пустой, с причудливыми узорами на окнах. Он сел у окна, протер варежкой небольшой глазок, чтобы не пропустить свою остановку, смотрел на серые дома, серое небо, серых людей в серых машинах.
 
Перед главным входом он закинул в рот несколько мятных леденцов. В больнице было тепло. Володька оттаял, сдал куртку в гардероб и пошел в приемную. Аллочка уже была на месте, сидела за стойкой, листала какие-то бумаги. Увидела его, кивнула.
 
– С добрым утром, – сказала она.
– Утро добрым не бывает, – буркнул Володька улыбнувшись краем рта. – Но бывало и хуже.
– Кофе хотите? – спросила Аллочка.
– Полцарства за кружку, – сказал он.
 
Аллочка налила ему пластиковый стаканчик, Володька сделал глоток, кофе был так себе, но горячий, в самый раз. Хоть и говорят, что алкоголики сжигают себе рецепторы, однако в кофе они разбираются лучше всех. Уж так вышло, что лучше напитка по утрам кроме кофе и чая еще не придумали.
 
– Спасибо, – сказал он.
– Удачного выступления, – ответила Аллочка и снова уткнулась в бумаги.
 
Володька допил кофе, зашел в кладовку, посмотрел в зеркало, вздохнул, достал грим и начал работать. Красный нос приклеился сразу, парик лег почти ровно. Ботинки налезли без приключений.
 
– Поехали, – сказал он отражению
 
Отделение для пожилых располагалось на втором этаже. Володька поднялся по лестнице, толкнул дверь и вошел в длинный коридор. Здесь было тихо. Только где-то вдалеке работал телевизор, голос диктора бубнил про погоду. Аллочка догнала его, показала на первую дверь.
 
– Здесь можно начинать, – сказала. – Удачи.
 
Володька вошел. В палате было пять коек. На двух спали старик и старушка, укрытые одеялами до подбородка. Еще трое сидели: две бабули у окна, дедуля у двери. Дед смотрел на Володьку без интереса, бабушки с любопытством.
 
– Здрасьте, – сказал Володька. – Клоун местный. Разрешите представиться?
– А чего представляться, – сказала одна женщина. – Мы тебя вчера видели.
– Вот невнимательная башка, – сказал Володька. – Как я мог не зайти к таким прелестным дамам!
 
Дедушка у двери чуть скривился, ему шутка показалась пошлой.
 
– Ты давай, не тяни, – сказал он. – Показывай, что умеешь. А то скучно тут.
 
Володька начал. Он прошелся по палате вразвалочку, заломил коленце, сделал стойку на руках, правда, не удержался, завалился на бок. Бабки захихикали. Дед хмыкнул.
 
– Тот еще акробат– сказал он.
– Тренируюсь, – ответил Володька, поднимаясь.
 
Достал колоду карт, начал показывать фокусы. Карты летали, исчезали, появлялись в самых неожиданных местах, из-за уха деда, из-под подушки спящей старушки. Спящие не просыпались, но остальные оживились. Бабули ахали, дед пытался уличить в обмане, но не мог.
 
– Ловко, – признал он наконец. – Где научился?
– В театральном, – сказал Володька. – Курс клоунады для начинающих шутов.
 
Дед засмеялся. Сухо, коротко, но засмеялся. И в этот момент Володька увидел, над затылком деда, чуть выше седого ежика, поднялся тонкий дымок, почти прозрачный, дрожащий в воздухе, как марево над асфальтом. Володька замер. Перевел взгляд на бабушек, над  их головами тоже курился дым чуть гуще, чуть заметнее. Спящие не дымились. Володька моргнул, дымок не исчезал, он тянулся к потолку, растворялся в полумраке, но появлялся снова.
 
– Ты чего застыл? – спросил дед. – Показывай дальше.
 
Володька тряхнул головой, отогнал видение. Достал платок, начал показывать следующий фокус. Дымок вился над головами, но он старался не смотреть. Отыграл еще час. Пел, дурачился, рассказывал анекдоты. Бабушки смеялись, дедушка кивал одобрительно. Даже спящие, кажется, стали дышать ровнее.
 
Закончив с выступлениями он зашел в свою кладовку, стянул парик, отклеил нос. Сел перед зеркалом, долго смотрел на свое отражение. Потом достал флягу, отодвинул крышку, понюхал, убрал обратно.
 
– Подождешь, – сказал он вслух.
 
Вытер грим влажной салфеткой, умылся холодной водой. В зеркале отражался уже не клоун, а просто уставший мужик с красными глазами. Володька вышел в коридор.
 
– Володька, – раздалось сзади.
Он обернулся, в дверях кабинета стоял Илья Харитонович, круглые очки поблескивали, седая бородка топорщилась.
 
– Зайдите на минуту, – сказал он.
 
Кабинет был такой же, как в первый день. Порядок, чистота, ни пылинки. Илья Харитонович сел в кресло, жестом предложил Володьке стул.
 
– Как дела? – спросил он.
– Нормально, – сказал Володька.
– Вижу, что не нормально, – сказал Илья Харитонович. – Рассказывайте.
 
И Володьку прорвало. Он говорил сбивчиво, зло, не подбирая слов. Про детей, которые не должны лежать в таких палатах. Про стариков, которые даже не могут проснуться, пока он выступает. Про то, что он не понимает, зачем всё это.
 
– В чем смысл? – выпалил он под конец. – Зачем вы меня сюда позвали? Чтобы я на это смотрел? Чтобы детей смешил, которые завтра, может быть, не проснутся? Чтобы старухам показывал фокусы? Я клоун, Илья Харитонович, а не психотерапевт. Я не умею это... это всё...
 
Он замолчал, тяжело дыша. Илья Харитонович слушал молча. Не перебивал, не пытался утешить. Дождался, пока Володька выдохнет.
 
– Вы знаете, – сказал он наконец, – есть такая крылатая фраза что смех это лучшее лекарство.
 
Володька поднял глаза, посмотрел неодобрительно.
 
– Я считаю, что когда человек смеется, он на миг становится бессмертным. Не потому что смерть отступает, а потому что он перестает о ней думать. А если не думает, значит, ее для него нет.
– Вы точно врач? У вас образование то есть?
 
Улыбнувшись без обиды, Назаретов показал пальцем на восточную стенку, всю увешанную дипломами об образовании и переподготовке лучших учебных заведений мира.
 
– Я потом, уже здесь, много раз это замечал, – продолжал Илья Харитонович. – Приходит человек, совсем плохой, еле дышит. А кто-нибудь рядом пошутит, или анекдот расскажет, или просто улыбнется, он оживает. На минуту, на две, но оживает. Боль уходит, страх уходит, остается только смех. Вы думаете, я вас позвал, чтобы детей веселить? Чтобы стариков развлекать? Нет. Я вас позвал, чтобы вы им эту минуту дарили. Минуту, когда они не умирают. Минуту, когда они просто живут. Это и есть лекарство, самое сильное, какое я знаю. Когда человек смеется, искренне, от души, он становится невидим для смерти. Смех это взрывная химическая реакция, нарушение порядка вещей. Старуха с косой в ошеломлении когда она слышит смех того за кем она пришла.
 
Володька молчал. В голове крутились слова про дым, который он видел, про то, как он поднимался над головами. Он хотел рассказать, но не стал.
 
– Идите, – сказал Илья Харитонович. – Отдыхайте. Завтра новый день.
Володька встал, дошел до двери. Остановился.
– А вы сами? – спросил он. – Вы в это верите? По-настоящему?
– Я это вижу каждый день.
 
Он уже собирался домой, но в тот день Володька впервые увидел её. Она сидела у окна. Темные волосы рассыпались по плечам. Свитер крупной вязки, джинсы, на ногах мягкие тапки. Она смотрела на улицу, на серый январь, на деревья в инее. Лица не было видно, только профиль, тонкий, красивый. Володька как будто видел её где-то, на какой-то картине в Третьяковке. Володька остановился в проходе. Стоял и смотрел. Она почувствовала взгляд, обернулась.
 
– Вы что-то хотели? – спросила она.
Голос низкий, спокойный, чуть с хрипотцой.
– Да нет, – сказал Володька. – Просто смотрю. Красиво сидите.
Она улыбнулась. Одними губами, чуть заметно.
– Спасибо, – сказала она. – Давно мне таких слов не говорили.
– Странно, – сказал Володька. – Очень странно. Не верю
Она посмотрела на него внимательнее. Увидела помятое лицо, небритые щеки, мешки под глазами.
– А вы тот самый клоун? – спросила она. – Я про вас слышала. Вчера у детей выступали, говорят, здорово было.
– Рад, что так говорят, – сказал Володька. – Стараемся.
– А сегодня у стариков?
– У них, тяжелая аудитория, но держусь.
Она кивнула, снова посмотрела в окно.
– А вы здесь работаете? – спросил Володька. – Или...
Он не договорил. Она повернулась к нему, и он увидел ее глаза. Темные, глубокие, с длинными ресницами, в них не было ни боли, ни страха, ни жалости к себе, только всепоглощающее спокойствие.
– Я здесь живу, – сказала она. – Мария. Можно Маша.
Володька почувствовал, как внутри что-то рвануло.
– Володька, – сказал он. – Можно просто Володька.
– Садитесь, Володька, – сказала она. – Чего стоять.
Он сел рядом. На подоконник, на узкую полоску, где еще оставалось место.
– Вы давно здесь? – спросил Володька.
– Достаточно, – сказала она. – Чтобы привыкнуть.
– К такому не привыкают, – сказал он.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
– Вы правы, – сказала она. – Не привыкают.
 
В основном говорила она, а он слушал, благоговел. Говорила о себе, не о болезни, о жизни. О том, как росла в маленьком городе, где все друг друга знают. О том, как уехала учиться в другой город, потому что хотелось чего-то большого. О том, как вышла замуж рано и как быстро разошлись – «не сошлись характерами», хотя на самом деле он был плохим мужем, не нагулялся до венца, обещал исправиться, а она устала ждать. О работе тоже рассказала. Бухгалтером была пятнадцать лет, сидела в душном кабинете, считала чужие деньги, смотрела в монитор, пока глаза не начинали болеть,  сократили, нашла другую, попроще, снова сократили.
 
– Я как перекати-поле, – сказала она. – Куда ветер подует, туда и качусь.
 
Володька слушал и кивал. Всего на один миг ему показалось, как будто они сидят не в больничном коридоре, а в кафе за чашкой кофе, и она делится тем, что было. Про детей спросил осторожно.
 
– Нет, – сказала она. – Не сложилось. Сначала не до того было, работа, развод, потом уже поздно стало. А теперь и вовсе...
Она не договорила. Махнула рукой.
– Зато племянники есть, – добавила чуть светлее. – Двое, мальчишки, я в них души не чаю, книжки им читаю, когда видимся. Тысячу и одну ночь.
Володька представил, как она читает сказки. Голос у нее для этого подходящий: низкий, спокойный, убаюкивающий.
– А вы? – спросила она. – У вас семья есть?
– Была, – сказал он замявшись.
 
Они помолчали, так как могут молчать друг с другом старые знакомые, без неловкости. За окном смеркалось. Серый январь переходил в серый вечер.
 
– А я ведь вас видела, – вдруг сказала Маша с почти детским восторгом – Вы в ДК выступали, я еще с подругой ходила, смешно было, даже очень. Помню, вы тогда с каким-то платком фокус делали, и он у вас то исчезал, то появлялся. А в конце из него голуби полетели, самые настоящие. Мы с подругой потом неделю обсуждали.
 
Володька почувствовал, как к лицу приливает кровь. Щеки загорелись, потом уши, потом шея. Он сидел красный, как его клоунский в чемодане и не знал, куда деваться.
 
– Да ладно, – сказал он. – Мало ли где я выступал.
– Я запомнила, – сказала Маша. – Потому что смеялась от души. А это редко бывает.
Володька не нашелся что ответить. Сидел красный и молчал. Она встала, запахнула кофту.
– Мне пора, – сказала она. – Процедуры.
Володька вскочил.
– Я провожу, – сказал он.
– Не надо, – она улыбнулась. – Я сама. Вы еще придете?
– Приду, – сказал Володька.
– Завтра?
– Завтра.
 
Она кивнула и пошла по коридору. Походка была легкой, Володька смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. В коридоре было тихо. Володька стоял, приходя в себя. В груди колотилось что-то непонятное, давно забытое.
 
На улице было темно. Мороз щипал щеки, забирался под шарф. Володька шел к остановке, и ноги сами несли его мимо продуктового. Он прошел мимо. Не сбавляя шага, не оглядываясь. В автобусе было пусто и холодно. Он сидел у окна, смотрел на проплывающие огни, и думал о ней. О том, как она рассказывала про племянников, о том, как улыбалась, о том, что завтра он придет снова. Дома он разделся, не включая свет, лег на диван. Водка стояла на кухне, в шкафу, полная бутылка. Он знал, что она там. Знал, что чудовище внутри уже шевелится, просит.
 
– Давай не сегодня, – сказал он вслух, закрыл глаза и провалился в сон. Чудовище нехотя согласилось, но все же обиженно.
 
3
 
Утром Володька открыл глаза и понял: выспался впервые за долгое время. Редкое чувство. Обычно будильник выдергивал его из полупьяного забвения, включалась тревога, надо вставать, надо ехать, надо работать. А тут он лежал и просто смотрел в потолок. Голова была чистая, легкая, даже странно.
 
Чудовище внутри заворочалось, толкнулось под ребра.
 
– Чего тебе? – спросил Володька вслух.
 
Чудовище обиженно затихло. Но Володька знал, оно еще там, как и всегда, сидит, ждет, точит когти, но пока не высовывается. Он встал, дошел до ванной, умылся, почистил зубы, побрился. На кухне налил кофе, выпил не торопясь, посмотрел на часы на микроволновке, время есть, даже слишком много. Он посидел еще, глядя в окно. За окном было серо, морозно, безжизненно.  Минус 42 на термометре. Старуха зима даже не собиралась сдаваться. Сегодня последний день, когда он ходит по палатам. Завтра и послезавтра общие выступления, разношерстная публика, шутки должны быть универсальными, для всех возрастов.
 
В больнице как обычно было тепло. Володька сдал куртку, зашел в кладовку, посмотрел в зеркало. Сегодня он решил не надевать парик, только грим и пиджак, для статуса. Грим лег ровно, из-под слоя белой краски сегодня не выглядывали пеньки седой щетины.
 
– Неотразим, – сказал он отражению с улыбкой.
Аллочка встретила его в коридоре.
– Сегодня взрослое отделение, – сказала она. – Общая палата, восемь человек. Вы готовы?
– А то, – сказал Володька.
Она посмотрела на него без обычной отстраненности.
– Вы сегодня какой-то другой, – сказала она.
– Какой?
– Не знаю, умиротворенный.
 
Володька почувствовал, как внутри что-то шевельнулось. Не чудовище, что-то другое, светлое, теплое.
 
Палата оказалась большой, с высокими окнами. Пациенты сидели кто на кроватях, кто на стульях, кто-то в халатах, кто-то в пижаме. Обычные люди средних лет, таких каждый день в автобусе видишь. Володька вошел, огляделся. Маша сидела у окна, увидела его, улыбнулась чуть заметно, Володька кивнул.
 
– Здрасьте, – сказал он. – Клоун местный. Разрешите?
– А чего разрешения спрашивать, – сказал мужчина в клетчатой рубашке. – Мы тут все свои.
– Свои так свои.
 
Он начал без разогрева, не паясничал, не прыгал, не падал, просто говорил. Рассказывал анекдоты, старые, проверенные временем, про Ржевского, про Штирлица, про чукчу, немного пошлые, на грани, публика подобная этой любила их. Показывал фокусы с картами и платком, без выкрутасов, спокойно, почти по-домашнему. Пел куплеты из старых песен, те, что все знают, и любят. Люди смеялись, не бурно, не взахлеб, а так, как смеются, когда хорошо и уютно. Кто-то подпевал, кто-то хлопал и топал ногой в такт.
 
Володька работал и краем глаза следил за Машей. Она сидела у окна, улыбалась, иногда качала головой, когда шутка была особенно удачная, но  дыма над ней не было, зато над другими был. Володька видел это краем глаза, но старался не смотреть прямо. Тонкие прозрачные струйки поднимались над головами. Над мужчиной в клетчатой рубашке, над женщиной в синем халате, над парнем, который сидел в углу и почти не шевелился. Дым тянулся к потолку, таял в воздухе, появлялся снова.
 
Что это? Володька пытался понять, но не мог. Может, галлюцинации? Может, белочка наконец доползла? Может, просто усталость и с похмелья мерещится? Но сегодня похмелья не было и голова была чистая. Он закончил выступление, раскланялся под аплодисменты. Люди заулыбались, кто-то подошел пожать руку. Володька отвечал, кивал, а сам все косился на нее. Он стоял в коридоре и думал о том что видел только что. Его мысли прервали чьи то шаги, легкие, быстрые.
 
– Володька.
Он обернулся, Маша стояла в проходе, запахнув кофту.
– А вы чего? – спросил он. – У вас ведь процедуры скоро?
– Успею, – сказала она. – Проводите меня до окна?
– До какого?
– До того, где вчера сидели.
 
Они пошли по коридору, медленно, в ногу, как будто гуляли где-нибудь в парке. Она шла чуть впереди, он смотрел на ее волосы, на то, как они ложатся на плечи, на то, как она поправляет их за ухо, машинально, привычным жестом. Сели на тот же подоконник. За окном все так же серо, все так же морозно, все так же январь. Но здесь, вдвоем, было тепло, как будто зимы уже не было
 
– Я хотела спросить, – начала она. – Вы правда всю жизнь шутите?
Володька усмехнулся.
– Всю, – сказал он. – Сколько себя помню.
– И не устали? Это же сколько шуток и фокусов надо придумать. На каждое выступление, каждую программу.
– Устал, – сказал он просто. – Но как то справляюсь.
Она кивнула понимающе.
– А я молчала, – сказала она. – Всю жизнь молчала, стеснялась, лишнее сказать, боялась не то, боялась, что неправильно поймут. А теперь...
– А теперь что? – спросил он тихо.
– А теперь поздно бояться, – сказала она. – Теперь хочется говорить, все что думаешь, не думать, что же о тебе скажут другие. Понимаешь?
 
Она перешла на «ты». Внутри разлилось тепло, от желудка и до макушки, он почувствовал, что даже волосы немного зашевелились.
 
– Я готов слушать тебя, что бы ты ни сказала, – сказал Володька.
Она посмотрела на него, долго, внимательно. В её глазах не было ни боли, ни жалости, ни того особенного выражения, которое он видел у других.
– Спасибо, – сказала она.
– За что?
– За то, что не сбежал. За вчера, за сегодня, за то, что пришел сюда, не сбежал и сегодня пришел. Не все артисты выдерживают такое.
Володька пожал плечами.
– Работа такая, – сказал он.
– Не ври, – сказала она мягко. – Не работа, я же вижу.
Он не нашелся что ответить. Сидел, смотрел в окно, на серый январь, на деревья в инее. А рядом с ним сидела женщина, которая видела его насквозь.
– Расскажи что-нибудь, – попросила она.
– О чем?
– О себе. Не о клоуне. О Володьке.
Он задумался, о себе всегда сложно. Он привык рассказывать о ком угодно, о чем угодно, только не о себе. Его шутки это маска, а маску снимать страшно. Но с ней почему-то хотелось.
 
– Я, – начал он медленно, – я вообще-то даже не Вова, никто не берет себе псевдоним производный от имени. Вот такая вот шутка. Да и кто я? Я не знаю, кто я без шуток. Без них я как будто пустой, раньше думал, что это мой дар, теперь думаю, может проклятие.
– Почему проклятие?
– Потому что, когда по-настоящему больно, ты все равно шутишь, даже когда не надо, даже когда хочется просто завыть, но не получается. Рот сам открывается, а оттуда вырывается какая-нибудь нелепица
Она слушала молча, не перебивая.
– Это как с водкой, ты же видишь, кто я – продолжил он. – Ты пьешь, чтобы забыть, а потом пьешь, потому что уже не можешь не пить и уже не помнишь, зачем начал.
– А ты пробовали не шутить? – спросила она.
– Пробовал, да не получается. Молчу, а люди обижаются или думают, ты заболел. Говорят, ты чего такой мрачный, Володька? Пошути, Володька, рассмеши, Володька. И все по новой.
Он замолчал, она положила руку ему на плечо, легко, чуть касаясь.
– А со мной можешь не шутить, – сказала она. – Я и так все понимаю.
– Спасибо, – сказал он.
Они сидели молча. Минуту, две, пять. За окном смеркалось, но им было хорошо просто сидеть рядом, молчать, быть вдвоем.
– Маш, – сказал он вдруг.
– Да?
– А ты… ты не боишься?
Она поняла, о чем он.
– Боюсь, – сказала она просто. – Конечно, боюсь. Но знаешь, когда я была маленькая, я боялась темноты. А потом мама сказала: закрой глаза и представь, что ты не одна, что рядом мама или папа и темнота переставала быть страшной.
– А сейчас? – спросил Володька.
– Сейчас я тоже представляю, что рядом кто-то есть.
Володька почувствовал, как к горлу подкатывает комок, он сглотнул, но это не помогло
– Я рядом, если надо.
– Надо, – сказала она.
 
Они встретились глазами. Над ней, как и в палате не было дыма.
 
– Что такое? – спросила Маша.
– Скажи, тебе не нравятся мои шутки? – сказал он. – Просто я…
Он осекся, но она как будто не услышала последние два слова.
– Конечно нравятся. Почему ты спрашиваешь?
– Просто я вижу, – сказал он. – Я тебе потом расскажу.
Она кивнула, встала.
– Мне пора, – сказала она. – Правда, пора.
– Я провожу.
– Не надо. Ты завтра придешь?
– Завтра общее выступление, – сказал Володька. – Я попрошу, чтобы тебя посадили в первый ряд.
– Не нужно, – улыбнулась она. – Я все равно тебя услышу.
 
Она пошла по коридору, на полпути обернулась, помахала рукой, Володька помахал в ответ. Он стоял и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. В груди было тепло, от того, что забыл уже, как называется.
 
На улице мороз щипал щеки, но Володька не чувствовал холода. Он шел к остановке, и ноги сами несли его мимо продуктового, он прошел мимо, даже не взглянул. В автобусе он сидел и улыбался сам себе, как дурак. Дома он разделся, лег на диван. Водка стояла на кухне, полная бутылка
 
– Ты знаешь, что нам нужно.
– Заткнись, – сказал Володька.
 
Чудовище начало царапать когтями изнутри, за горло, за нервы, под языком.
 
– Давай, я голоден, я нужен тебе, мы ведь в ответе за тех, кого приручили.
– Я сказал, заткнись!! – почти закричал Володька, уткнулся лицом в подушку и зажмурился, так сильно пока не уснул.
 
4.
 
Вечером четвертого дня в столовой пахло вареной капустой и хлоркой. Столы сдвинули к стенам, стулья расставили рядами. Импровизированный актовый зал, кто-то даже повесил на стену красную простыню, чтобы было на настоящую сцену. Володька стоял в своей кладовке и смотрел в зеркало. Сегодня он надел всё, парик, красный нос, клоунские ботинки, общее выступление, надо соответствовать. Грим лёг ровно, руки не дрожали, он посмотрел на себя, поправил парик, вздохнул.
 
– С Богом, – сказал он отражению.
 
В коридоре было пусто, Володька прошёл к столовой, остановился у двери, выглянул. Человек тридцать, кто-то на стульях, кто-то стоит, подпирая стенку, кто в инвалидных креслах. Медсёстры сидели у стен, готовые в любой момент подойти. Володька искал глазами Машу. Прошёлся взглядом по рядам, нет. Ещё раз, теперь медленнее, нет. Сердце стукнуло раз, другой, замерло. Он высунулся дальше, почти наполовину, чтобы видеть весь зал.
 
– Кого ищете? – спросила медсестра, проходя мимо.
– Да так, – сказал Володька. – Никого.
 
Он зашёл обратно в коридор, постоял, прислушиваясь к себе. Чудовище внутри молчало, но что-то другое скреблось, тревога, от которой не отмахнуться. Может, ей стало хуже? Может, процедуры задержали? А вдруг не захотела приходить? Он тряхнул головой, отогнал мысли. Пора. В столовую он вошел под редкие аплодисменты. Кто-то хлопал, кто-то просто смотрел. Володька улыбнулся, раскинул руки, прошелся вразвалочку, как Чарли Чаплин. Пара человек улыбнулись, остальные смотрели настороженно.
 
– Здрасьте, – сказал он. – Клоун Володька. Можно просто Володька. Кому как удобнее.
 
Тишина. Кто-то кашлянул в углу. Володька начал. Рассказывал анекдоты, такие же, как вчера, проверенные, смешные, но сегодня они звучали иначе, как будто не долетали, как будто это были анекдоты из тех, что приходится объяснять. Показывал фокусы, карты слушались, платок исчезал и появлялся, как положено, но зал молчал. Кто-то улыбнулся, кто-то хмыкнул, но настоящего смеха не было. Володька чувствовал это кожей, холодок в зале, пустоту. Он работал, выкладывался, прыгал, падал, вставал. Аплодисменты после каждого номера хоть и были, но вежливые, как на студенческом КВН, где положено хлопать, но не всегда положено смеяться. Володька всматривался в зрителей, но не видел дыма. Над некоторыми головами поднимались тонкие струйки. Над старушкой в первом ряду, над парнем в инвалидном кресле, над мужчиной, который сидел у стены и смотрел на сцену чуть осоловело. Но дыма было мало, гораздо меньше, чем вчера и позавчера. «Почему они не смеются», спросил он себя.  Он закончил программу, раскланялся. Аплодисменты были скорее вежливые, чем искренние. Кто-то встал и пошёл к выходу, не дожидаясь конца.
 
Володька вышел в коридор, прислонился к стене. Руки дрожали. Он посмотрел туда, где они сидели с Машей, никого. Володька постоял ещё минуту, потом развернулся и пошёл в кладовку смывать грим. Володька не помнил, как дошёл до кабинета главного врача. Ноги сами принесли, он боялся услышать то, о чем он подумал первым. Боялся, но должен был знать. Он постучал, не дожидаясь ответа, толкнул дверь. Назаретов сидел за столом, что-то писал. Поднял глаза, увидел Володьку, отложил ручку.
 
– Добрый вечер. Что-то случилось? Вы бледный.
Володька стоял в дверях, не решаясь войти. Руки все еще дрожали, он сунул их в карманы, чтобы не было видно.
– Илья Харитонович, – сказал он. – Где Маша?
Назаретов посмотрел на него внимательно. Таким взглядом, которым смотрят врачи, когда пациент говорит что-то странное.
– Какая Маша?
– Маша. Которая... ну, которая у окна все время сидела, в свитере, с длинными волосами. Мы с ней разговаривали на днях.
Назаретов  встал, подошёл к компьютеру, постучал по клавишам.
– Мария... – сказал он. – Фамилия?
– Я... не знаю, – сказал он.
Назаретов развернул монитор к Володьке.
– Смотрите сами. Все пациенты с именем Мария, вот список. Какая из них?
 
Володька подошёл, вгляделся в экран. Строки, строки, строки. Мария Ивановна, восемьдесят три года. Мария Петровна, семьдесят один. Маленькая Маша из четвёртой палаты, шесть лет. Ещё одна Маша, ещё, ещё. Ни одной молодой подходящей по возрасту.
 
– Этого не может быть, – сказал Володька. – Я с ней разговаривал. Вчера, позавчера. Она сидела у окна, в холле, мы...
 
Он не договорил, Назаретов смотрел на него с сочувствием, тем самым сочувствием, каким смотрят на тех, кто начинает терять связь с реальностью.
– Володька, – сказал он мягко. – В холле у окна никто не сидит никогда, там холодно, дует, утеплитель прохудился.
Володька покачнулся, взялся рукой за край стола.
– Послушайте, – продолжал Назаретов. – Я понимаю, что с вами происходит. Эта работа, эти люди... Это тяжело, очень тяжело. Но даже не смотря на пациентов и эту работу, вы сейчас в унынии, а уныние это самая страшная болезнь. Страшнее рака, инфарктов, страшнее всего, что есть в этих палатах.
Володька поднял глаза.
– Почему?
– Потому что рак убивает тело. А уныние убивает душу. И пока человек жив, он должен выпустить уныние из себя, иначе оно сожрёт его изнутри. Вы это знаете, вы сами это видели тысячу раз, но не обращали внимания. Когда человек смеётся, он становится невидим для смерти, как я и говорил, а когда он в унынии смерть видит его за версту и движется в его сторону.
Володька молчал, в голове гудело, слова Назаретова долетали как сквозь стекло.
 
– Один из моих учеников, – сказал Назаретов. – Хороший психолог, он вам поможет, сходите к нему, просто поговорите, я попрошу, денег он не возьмет.
– Не надо, – сказал Володька.
– Может хотя бы подумаете?
– Я сказал не надо.
 
Он развернулся и вышел. Не хлопнул дверью, просто закрыл её тихо, как в комнате, где только уснул человек.
 
На улице мороз ударил в лицо, но Володька не почувствовал. Он шёл к остановке, и ноги сами несли его, но не мимо продуктового, прямо к нему. Подошёл к прилавку, взял «Лебединое озеро», потом еще одно. Встретился в очереди со сморщенным старичком.
 
– А водка то эта и правда хорошо греет сынок, – сказал старичок, улыбаясь на Володьку во все 4 зуба.
 
Дома он разделся, сел на кухне, открыл первую бутылку, налил в стопку, выпил, еще одну, еще. Чудовище внутри довольно мурчало, потягивалось, разминало когти.
 
– Давно пора, – сказало оно голосом, который был очень похож на его собственный. – Я уж думал, ты меня совсем забыл.
– Да подавись.
 
Володька налил ещё. Выпил. Посмотрел на пустую бутылку, открыл следующую. За окном был мороз, водка кончалась, а чудовище довольно ворочалось где-то внутри, грелось, устраивалось поудобнее.
 
5.
 
Утром Володька проснулся и долго лежал, глядя в потолок. За окном было серо, морозно, безжизненно. Он встал, оделся, даже не взглянув на кухню.  На остановку не пошёл, решил прогуляться пешком. Мороз щипал щёки, забирался под шарф, но Володька не чувствовал. Руки в карманах, сжимала что-то тяжёлое, холодное, железное. Заряженная и готовая выстрелить по одному движению пальца решимость отстукивала по ноге в такт шагам и биению сердца. Карман тяжелел и оттягивался с каждой минутой пути все сильнее. Володька подумал:
 
«Сегодня вы увидите мою лучшую шутку»
 
В столовой было душно, набралось человек сорок, больше, чем вчера. Кто-то сидел, кто-то стоял у стен, кто-то в инвалидных креслах. Медсёстры, как всегда, по углам. Володька зашёл в кладовку, посмотрел в зеркало, надел парик, приклеил нос, натянул ботинки. Грим лёг кое-как, но он не стал поправлять, он был готов.
 
Он вышел в зал под аплодисменты, сегодня они были громче. Володька оглядел ряды на всякий случай, Маши не было, хоть он уже не искал, просто скользнул взглядом и начал.
 
И сегодня всё пошло иначе, чем вчера. Шутки ложились как масло на горячий тост. Люди смеялись, не вежливо, а взахлёб, от души, до слёз. Фокусы работали сами собой, карты летали, платок исчезал и появлялся там, где его никто не ждал. Володька не помнил, что делает, просто работало тело, работал язык, работал тот механизм, который включался в нём всегда, когда на него смотрели.
 
Дым шёл валом, над каждым, кто смеялся, поднимались густые струи. Они тянулись к потолку, смешивались, заволакивали зал, делали его похожим на утренний туман над рекой. Как будто зимой прорвало теплотрассу. Володька видел это, но не отвлекался, он работал. Выступление подходило к концу, остался последний номер. Володька объявил его, сделал паузу, оглядел зал. Все смотрели на него, ждали.
 
– Специально для вас, – сказал он. – Для всех. И для тебя.
 
Он сунул руку в карман. Пальцы сомкнулись на холодном железе. В зале стало тихо. Даже аппараты, кажется, перестали пищать. Володька медленно поднёс пистолет к виску. Кто-то ахнул, кто-то вскрикнул, кто-то закрыл глаза. Персонал занервничал. В этот момент, сквозь клубы дыма, в самом конце зала, у двери, он увидел её опять.  Она стояла в том же свитере, с теми же волосами, и смотрела на него. Просто смотрела, спокойно, светло, как тогда, у окна.
 
Сколько себя помнил, он всегда был шутом. С начальной школы, в студенчестве. Шутка была его жизнью, его даром, его проклятием. Вся его жизнь была просто шуткой. Он шутил, сколько себя помнил. Потому что не мог жить иначе. Володька замер на секунду, улыбнулся и нажал на курок.
 
Щелчок.
 
Из пистолета вырвалось конфетти. Тысячи разноцветных бумажных лент взметнулись в воздух, смешались с дымом, закружились, посыпались на головы, на плечи, на пол. Володька театрально схватился за сердце, покачнулся и рухнул на пол.
 
Зал взорвался, люди смеялись, хлопали, кричали «браво». Кто-то вскочил с места, кто-то плакал от смеха, кто-то просто сидел и хлопал в ладоши. Володька лежал на полу, слушая этот шум, и улыбался. Потом открыл глаза, встал, отряхнулся. Раскланялся под оглушительные аплодисменты и посмотрел туда, где только что стояла она, но там никого уже не было. Володька постоял ещё секунду,  повернулся к залу и запел.
 
«Вот возьму и воскресну, то-то вам будет потеха
Вот так, не хочу умирать, да и дело с концом
Подай сюда бочку отборного крепкого смеха,
Хлебнем, закусим хрустящим солёным словцом...»