Небо цвета сепии

Комната: лиловые шторы приоткрыты, просвечивают холодные пальцы дворового фонаря, вы сидите вот в этом широком глубоком кресле по центру своей комнаты, на улице зима, хрустит мягкий снег под ногами прохожих, идёт вечный Снегопад, и у вас в руках Бодрийяр. Вы положили ноги на тёплую батарею, кажется, не было более приятного момента за сегодняшний день. По вашей спине нежно пробегает зимний вечер и хорошо, до нежной дрожи в плечах, до урчания внутреннего кота.. ах как хорошо! Ночник горит слева персиковым светом, узоры на ковре тоже расслабились и ползут медленно, умиротворённо, не спеша, вас греют собственные мысли.. ох, вы чувствуете сами себя Декартом.. сидящим у камина во французской провинции, следящим за игрой огня…
 
Где-то рядом, во мгле комнаты, на столе рассеивается пар от зелёного чая, и в сердце так же уютно, как в каморке охранника поздним вечером. За окном которой, кстати, в паре кварталов восточнее, под тоскливыми облаками цвета сепии (это боль поднимается к городу) хожу я, написавший стихотворение очередной полоумной легкоатлетке. Хожу по Каме и топчу глубокий снег своими следами, стараясь остудить (или закопать и утрамбовать) бушующие нервы и ловлю носом падающие снежинки. Они летят медленно, а я надеюсь, может, что декабрьский лёд растопят кипящие во мне страсти, и меня заберёт неизвестность. Вспотело всё во мне под курткой, но на улице холодно, а я всё хожу, и стучит сердце декабрьское, от моих мыслей отскакивая.
 
– Всё это мельтешение жизни, Серёжа, и растает оно, как сигаретная дымка. Всё растает, размоет, в тумане, во мраке, в пыли, долги, учёба, романтика. И жизнь – театральная постановка и Ералаш.. Так что плюй, дорогой мой, плюй этим декорациям в лица их бутафорские, ну что ты. Подумаешь, стихи написал, кто не писал? Не падают ли слова, как снежинки, тебе под ноги? Часы двенадцати не ударят, пока те растают. Посмотри лучше, ах как раскидывается! Как раскидывается камский пейзаж справа от тебя, Серёжа! Посмотри на бескрайние снежные глади, белая пропасть, ей богу, как царственно она осела в уральскую бесконечность!

– Да нет, что это со мной – взбесился я – черт побери. Написал и написал, довольны? Ну да, написал. Я написал! Не люблю, когда кто-то ноет о своей писанине, вот действительно. Но я же написал! Не смотри на меня, пустыня камская, без того тошно. Посмотри лучше, как меня лихорадит, а по набережной ходят люди прямо сквозь бетонный белый свет, мёртвые, как табуретки. Да чтоб вам провалиться всем… вшивая я интеллигенщина..

– Посмотрите! Его лихорадит! Вот те раз, и неужто хуже, чем июле? Страшнее, чем в разинутой пасти автозаводского переулка, где ты познакомился…

– Понял я, как дым.. но романтика же! Но сердце моё…

– Мельтешение, рассеянный по ветру прах. Всё верно, мой дорогой, и нет у тебя ничего, всё разлетится.. Так догорают последние танки в Париже.

……………

– И всё же сущая ерунда! Ересь и идиотия! Нашёл занятие: писать стихи ерундовой девчонке без отличительных признаков.. и о чем только написал? Нет более туманных фраз! О, таких простых в России уже больше ста тысяч… сам же хочу всегда посложнее, поинтереснее, видите ли, и тут нелепая простота, а ведь ничего не выйдет! Сам откажешься, сам рад что хоть кому-то стих..

Я поднимаюсь по заснеженным ступенькам, ухожу с набережной, оставляю запятнанное свинцовыми тучами северное небо в зацементированном полёте над Камой и ухожу. А за облаком музыки не видно звёзд. Я знаю под этим белым полем течёт река в вечном движении. Трясутся руки – что с того? И ничуть мне не жаль, черт побери.

Ну вот я поднимаюсь, да, как видите, с набережной. Знаете, берег Камы ведь очень высок, на случай если прорвётся Северная дамба, не все могут знать. А сколько истоптано стелек вдоль и поперёк этой набережной? Я ещё помню сквозной образ холодного камского ветра тех времён, когда графом Строгановым здесь ещё и не пахло (о негодном бароне было писано мне, что он совсем промотался: лучшие деревни распродал и достальные взаймы дал; но он сверх легкомысленности и ветреного нрава, также имел и злое сердце). Это были черно-золотые времена, ведь на набережной только прокладывали асфальт (о гадкий кислый запах свежего асфальта, черт побери), шла работа, сновали строители, ездили тракторы, и не горели фонари. Искусственный свет всех нас однажды сожжёт.
 
В года творческой юности мы с поэтом Кириллом выходили сюда, к перилам, почти каждый день, в неосвещенное одинокое пространство под глубоким чернооким небом и звёздами. Священная пустота, бездна над головой и ветер. Прикамский ветер! А вдали через речку большой провинциальный город, как все; огни, трубы, стеклобетонные высотки, как все, и никого в нём нет и ничего, как везде.
Пустота.

А мы, два поэта, у его подножия, по ту сторону реки, голодные и оскалившиеся… презревшие сам концепт города.. нам он был не нужен, у нас уже было небо..
– Тьфу ты, плюнуть и растереть. А мне бы, как писал Кирилл:

И посвятить не то что стих кому-то
– себя кому-то посвятить.

И Катя ещё эта… а Лера если узнает – ревновать будет, хотя мы же друзья… Набережная… стройка здесь прошла, фонари загорелись, её заселили прогуливающиеся всех мастей: бегуны, парочки, стайки студентов; загрохотал световой шум, рассеялось чувственное одиночество.. и звёзд почти не разглядишь с тех пор. Остались крохотные плевочки под полиэтиленовой плёнкой искусственного освещения, да и только. Что Закамье? Наше Закамье это не город, только призрак. Отсюда смотришь в ту сторону на Пермь: хотя Закамье считается её районом, на деле она засела выше по реке, которая змеится и поворачивает в этом месте, поэтому с набережной нужно смотреть над диким пляжем, над обрамляющими его лиственными перелесками, левее Кондратово. Смотришь и чуешь, там – Город, множество, возможности. Далеко огни, хрустальные люстры, горящие в окнах; рекламные вывески на торговых центрах; прочие светящиеся дупла, а к ним идёт ряд оранжевых огоньков – это мост, кажется, Красавинский. Свет над городом так ярок, что облака над ним окрашены в рыжий, смотришь в другую сторону, а там – чёрные над черной Камой.
А с Перми нас даже не видно, да и некому смотреть, и не на что. Кому они были нужны эти два поэта, приплясывающие от холода, витающие ещё выше птиц, на которых, казалось, так любили смотреть.

Переходите через дорогу у ментовки, здесь школа, где вы когда-то учились, вернее её спрятанный кустами забор, а за ним само здание. Серое, кирпичное, обнесённое металлическим, окрашенным зелёной краской забором, это неважно, вы следуете мимо по снежной узкой тропинке. Вы едёте по бору, вокруг сосны держат небо, снизу они такие величественные и красивые, наверное, вы подняли голову и смотрели на хвойные верхушки несколько минут, внизу редкие кусты, темнота, в карманах дрожащие ненужные руки. Мой вам совет – поворачивайте к людям, вам, кажется, нужно общество, каким бы мнимым оно ни было и пускай с черно-белым бесцветным воображением, и цифровые папуасы – сейчас всё пустяк, кроме дрожащего голоса. Проходите по виляющим тропкам, удивляетесь собачникам, созерцайте похожие на одуванчики вечно зелёные сосенки, на которые вы так запали, улыбайтесь их светло-шоколадной хрустящей коре, слушайте стук своего сердца (можете ли вы быть по-настоящему не одиноким в городе, который презираете? да-да, вы очень хотели бы его полюбить… Полюбите спокойное, безмятежное.. воспойте унылую тонкость, разве не обронили ли вы свою жемчужинку Прошлого именно здесь? Или может это Прошлое обронило здесь вас.. В сием окраинном, тихом, затерянном, между простого и милого? “Но нет! – кричите вы – я чертт побери выберусь отсюда! Ибо тихая водная гладь мне пристанище, но не кров, а иначе это мёртвое спокойствие сделает из меня откормленного скота!” Вам жмёт в плечах этот городок, провинция, глухомань, её пустые уходящие угловатые улицы, неизменно низкие тучи, нависающие над вами, как талые сугробы, вы чувствуете, будто прошли всю лестницу, а дальше ступени башни разрушены, раскрошены и вам остаётся озираться вокруг с сознанием тупика. Да-да, вы очень хотели бы его полюбить… только вот любить сложно, а ненавидеть легко, говорю я вам).
Когда вы выходите снова на главную улицу, что чувствуете?

О вы бредёте по укутанной улице, хрустя грязно-белым снегом, которым, несомненно, хрустел и Чехов, новоприбывший в очередную какую-нибудь провинцию и направлявшийся сразу же (известное дело) в публичный дом под русскою луною, неотъемлемо следящую за ним из-за крыш малоэтажных домов и тёплых бушлатов разбрёдшихся провинциалов; аки иной серый волк за околицей Брянска, во мгле полуночи изучающий ласковыми лапами тропку до городского кладбища. Или может вам так хочется верить в красивый пасторальный пейзаж, когда на плечах только тяжесть и разочарование. А в чем вы разочарован? Ох, разве ответ барышни не соответствует вашим представлениям? Представления это не про вас? Ну что вы говорите, позвольте, я возражу. Ооо! Оправдываются и объясняются всё-таки трусишки, которые боятся, что их не поймут и как-то неправильно истолкуют их поведение? А вам, разумеется, всё равно – не понимайте сколько влезет. Да вы прямо-таки нонконформист, да прямо-таки удивляете, хотя не могу не заметить, что ваши тезисы громче вашего же голоса.

Идёт снег, как вы могли не заметить? Ведь и под ним идут года, иду и я. Я сделал самое главное… написал, перешагнул, расколол момент, пересёк Геллеспонт. Уже через пару месяцев я буду над этим смеяться пока не взорвётся моя голова, а пока приходится терпеть сжатие грудной клетки.
Сегодня воскресенье и я никому не писал. Время ползёт и ничего не меняется, как не меняется пейзаж с берега Камы. Нужно и дальше рыть жизнь во всех направлениях. Как искал любовь, так и ищу, сквозь года и снежные бури, да так и не нахожу нигде. Ищи, черт возьми, ветра в поле…
А сейчас такое чувство, будто я начал жизнь со стороны смерти.