Спящий

Скрипучие разрисованные двери резко открылись и я ввалился в тускложелтый тамбур из темного холодного вечера осточертевшей зимы. Перед тем как зайти в сам вагон, я посмотрел на соседний путь через слегка запотевшие окна находящейся напротив пары дверей. Земля на рельсах, припорошенная снегом, с торчащими из неё камнями, напоминала мороженое с шоколадной крошкой. Я подумал: Земля стоит не на трех китах или черепахах, а держит свое равновесие в вафельном рожке, то есть вся Земля — это сладкий  шарик мороженого, иногда подмерзающий, иногда подтаивающий. Открыв двери в вагон, точнее одну половину их, так как другая уже не могла выполнять своей функции и только невесело висела, словно неровно повешенная картина, нарушающая симметрию, я прошел пару шагов по слякоти, образовавшейся от тающего снега, занесенного людьми, не отряхнувшими ботинок, и огляделся в поисках свободного места, которых оказалось полно, ведь в позднее время этот маршрут был невостребован, и ,пока я оглядывался, я споткнулся о чью-то ногу, что даже заставило меня рефлекторно негромко выругаться. Оказалось, там спал какой-то человек, одетый в несколько слоев одежды, с подложенным под голову рюкзаком, играющим роль подушки. Итак, я сел, конечно же, у окна и начал смотреть в просторы темноты, полной мелькающих огней фонарей, освещающих путь; зажженых окон далеких домов, полных чужой, но знакомой жизни; и фар стремящихся в пустоту ночи машин. Что-то начало отвлекать меня, я не мог сосредоточиться; и я понял, что не заметил, что сел под мигающей лампой. Я огляделся: другие лампы почти не горели, и людей в вагоне не было. Только тот, Спящий, которого было не видно, но я был уверен, что он всё ещё лежит, там, сзади, и, наверное, умиротворённо храпит, но я этого не слышу, ведь всё заглушает грохот колес. Я продолжил смотреть в окно. Тут поезд заехал в туннель, и, казалось, случится что-то непоправимое; но не прошло и десяти миганий лампы, как мы безболезненно вновь оказались на ветреных просторах бескрайней страны. Мне начало становиться жарко, я снял с себя куртку. Я подумал: Земля вращается и она в вафельном рожке, значит, это рожок вращается как юла, и так Земля и совершает свои обороты, количество которых посчитали еще древние философы, которым было нечего делать, кроме как смотреть на звёздное небо. И скользкий шарик мороженого не забывает скользить по самому рожку. И я думал: скорей бы он уже проскользил, скорей бы открутилась юла, чтобы стать ближе к теплому солнышку, которое избавит нас от этой зимы. Мне все еще было жарко. Я думал: Спящий, обернутый в несколько слоев одежды, в такую жару должен сильно потеть. Я сразу же подумал, что будь температура здесь еще выше, то Спящий бы начал запекаться, как еда, завернутая в глину для равномерного пропекания. У меня разыгрался аппетит, я думал о запеченном мясе и сладком мороженом. Я подумал: зимой мороженое должно быть дешевле. Казалось, с каждым морганием лампы температура повышается на один градус Цельсия. Я решил, что надо менять вагон, ведь не могут же каждый вагон отапливать с таким усердием; скорее всего, это вышло так по ошибке. Мне пришлось встать, захватить свою снятую куртку и пойти в другой вагон. Зайдя в него, зайдя в него.. Я увидел что Спящий спит, все так же многослойно одетый, лежащий с выпирающими в проход ногами на том же месте. В вагоне было все так же жарко. Я сел напротив Спящего, положил куртку в бок и посмотрел вверх: мигала та же по очередности лампа. Я прислушался и услышал таки храпение Спящего, более того, мне начало казаться, что частота его храпения связана с миганием лампы. Узнав это, я не смог усидеть на месте и начал ходить вдоль вагона туда и обратно. Я знал, что пойди я в следующий вагон или вернись в предыдущий - встречу того же Спящего на том же месте, ту же мигающую лампу и то же пекло. Конечно, где-то там, впереди, должен быть Машинист, ответсвенный за всё это безобразие, но, мне кажется, дойти до него в одиночку я не смогу. Я ходил взад и вперед и в конце концов, спасаясь от жары, оказался полностью голым, сначала сняв футболку и бросив ее к куртке и после дополнив эту кучу своими штанами, трусами и носками. Пришлось нелепо ходить в одних башмаках. Я вернулся к мысли, что в одиночку мне не дойти до Машиниста, но видя Спящего я видел, что нарушить его Сон будет преступлением, да и возможно ли это, ведь он — Спящий, а если его разбудить, он перестанет быть Спящим и станет Проснувшимся. Я продолжил ходить взад и вперед, думая что теперь, смогу создать этим слабый живительный ветерок, думал смогу зародить его тут, чтобы он начал кружить по вагону вместе со мной, но, конечно, ничего у меня не получилось; но остановиться для меня было сложнее, чем ходить. Мне пришлось пойти на рискованный шаг и разбить одно из окон, хотя перед этим я думал, что смогу приоткрыть окна вагона для проветривания, но все механизмы от внутренней жары сплавились, а снаружи, наоборот, намертво замёрзли, и открыть их было невозможно. Я начал бить в стекло кулаком, сначала слабо, потом посильнее, чтоб выявить его прочность. Оно оказалось прочным, как если бы я бил лед на всю глубину замерзшего Байкала, желая его расколоть. Никаких вспомогательных пожарных молотков в вагоне не оказалось. Я начал думать может в рюкзаке, выполняющем роль подушки у Спящего, мог заваляться молоточек. Но я все еще не был готов тревожить Спящего. В конце концов я потихоньку начал привыкать к температуре. Пот стекал с меня в мои ботинки, а другие капли звонко бились о металл или плюхались в некоторые из ещё не высохших лужиц. Теперь ботинки нужны были мне не чтоб не ходить по грязным лужам, а чтоб не обжечься о пол. Я вновь предпринял попытку разбить окно, вспомнив, что некоторые стекла созданы так, что разбить их можно только ударив в слабое место. Но ударив в каждую точку каждого окна я не увидел ни трещинки. Теперь с меня капал не только пот, но и кровь с разбитых кулаков. Я начал подходить к лихорадочному безумному состоянию, вызванному безвыходностью, и знал, что рано или поздно мне всё равно придется подойти к Спящему и аккуратно сдвинуть его рюкзак, подложив ему вместо него мою мягкую куртку, чтобы ему так же удобно спалось. Я как мог оттягивал это событие, мне не оставалось думать ни о чем другом, и я раз за разом, круг за кругом, прокручивал это в своей голове, чтобы безошибочно и не потревожив Спящего провернуть эту операцию. И вот я решился, сделал несколько глубоких вдохов, стряхнул с себя пот, чтобы звонкая капелька не упала рядом со Спящим и быстрым отточенным шагом подошел к нему. И вот, все прошло как по плану, рюкзак оказался в моей руке, а Спящий продолжал похрапывать, только теперь уткнувшись в мою куртку. Я отошел от него и открыл рюкзак. В рюкзаке было много молоточков: строительный, судейский, хирургический, резиновый. Я не думал почему так. Я взял самый тяжёлый молоточек и начал бить стекло. Ударив несколько раз в одну точку я услышал непонятный звук и подумал, что это деформации стекла дают о себе знать, и тогда ударивши в ту же точку еще раз, я начал видеть маленькую трещину, толщиной с волос. Я продолжил бить в ту точку; и вот все окно покрылось узорощом из трещин разной глубины и толщины. Я был полностью погружен в битье этого стекла, я выместил на нем всю свою ненависть, и не только ненависть; все добрые чувства я тоже внес в свои удары, и вот, полностью опустошённый, истекающий потом я ударил последний раз и стекло рухнуло. В вагон начали струиться холодные потоки живительного ветра, я в мгновение сделал такой глубокий вдох, каким глубоким был тот замерзший Байкал, который я смог разбить с помощью молоточка Спящего. Да, если бы не Спящий... Я развернулся и увидел, что он смотрит на меня. Неподвижно и без эмоций он стоял голым передо мной. Зачем ты меня разбудил? Грохот колес после разбития окна стал громче, но теперь к нему начали примешиваться и другие звуки. Я понял, что сделал непоправимое. Мир за окном начал рушиться тьмою молний; как я разбил окно молоточком Спящего, так миллионы молотов разбуженного Машиниста, стоящего передо мной, начали крушить шарик мороженого, прецессирующпй в вафельном рожке вокруг теплого солнца, как разноцветная детская юла.. Удары молоточков отбивали прощальную симфонию на клавишах мироздания. Я стоял голый в башмаках и молчал перед Машинистом. Он молчал тоже. Первоначальный ужас в моих глазах пропал, за окном уже почти ничего не осталось. Как тлеющие угли догорали вдали какие-то далекие звёзды и доносились через пустоту еле слышные крики. Вскоре всё стихло. Осталась только мигающая лампа, скрежет проворачивающихся в пустоте колес, и я и Машинист, несущиеся в череде одинаковых вагонов в темноте пустот в неведомое, голые и беззащитные, без цели, забывшие как говорить, погруженные глубоко в молчание, кидающие друг в друга молотки,  разбуженные и разбудившие, обреченные не спать.

6 марта две тысячи двадцать шесть