Подсолнух

Я любил тренироваться на турниках с детства. У меня получалось лучше чем у сверстников. Я задорно крутился, подтягивался, переворачивался, резво вертелся, как наши предки на ветках тропических  деревьев, не уставая и не задыхаясь. Повзрослев, я начал добавлять к своим упражнениям дополнительный вес, так как сам я был слишком легок и ничего не мог с этим поделать: сколько еды я не пытался в себя запихнуть, стрелка весов отказывалась двигаться. Я подвешивал себе на пояс тонкие железные разноцветные блины и начинал заниматься с ними. Я рассказываю это в самом начале не потому, что решил начать свой рассказ с того, чтоб похвастаться своими умениями, а потому что сейчас я точно осознаю, что эта жизнь мне надоела, окончательно и бесповоротно, я отказываюсь и дальше плясать под дудку слепой пустой холодной вселенной, поддерживая тем самым самую абсурдность жизни. Я пишу это, и, когда закончу писать, я возьму с собой свои любимые блины, оба красного цвета, по пятнадцать килограммов, надену рюкзак, в него положу старую, чугунную, изношенную годами и поколениями усердных искателей атлетичного тела, молодцеватых волосатых мужичков, тяжко кряктящих при каждом повторении упражнения, сделанного с этой гирей, и отправлюсь с этим легким грузом прямо по железной дороге, прилегающей недалеко от моего дома, до моста. Этот рыхлый недостроенный мост, по которому все равно ездят изредка поезда, всегда цеплял мой взгляд своим ничтожеством. Под ним протекает такая же ничтожная река. Очень грязная река. Один раз я гулял вдоль неё зимой и проходил под этим ничтожным мостом. Меня оглушило гудение проезжающего по нему поезда, которому казалось нет конца. Я думал: что и куда везет этот поезд? Я думал: этот поезд намотался на экватор этой жалкой планеты, и, когда его хвост проедет надо мной, за ним сразу же последует его головной вагон. Река же была замершая и тихая, но даже лёд на ней был грязный, темный, как нефть. Итак, мне предстоит закончить свою жизнь, спрыгнув с этого дряхлого черного моста, больше подходящего эпохе темного средневековья, в пучину грязного течения грязной реки, к илистому болотному дну которой я прилипну со своей гирей и двумя блинами — навечно.



Я проснулся одетый и мокрый на своей мятой постели. В комнате было жарко и нечем дышать. Я проснулся с плохим настроением, будто вчера мне надо было сделать очень важную неотложную вещь, но я не смог, и теперь мне надо будет это как-то компенсировать или смириться с последствиями. Такое часто бывало, когда я ленился и не доделывал заданий в школе, на работе и проч. и проч. Тут я начал вспоминать что той важной целью, которую я поставил на вчерашний день было взять с собой два моих любимых блина и гирю и отправиться с этим грузом к чёрному дряхлому мосту. Отправиться, чтобы сделать что? Я отчётливо помню боль в пятках от неудобных башмаков и гниющих шпал, в которые я вдавливался сильнее обычного, ведь нёс с собой два блина и гирю. Значит, всё таки я пошел к мосту. И я уверен, что дошёл до него: я помню, что на его тросах дружно сидели и каркали вороны. Мне всегда нравились вороны, особенно летающие в паре друг за другом, кружащиеся в непонятном нам танце и улетающие за крыши домов, за облака, несущиеся по невидным нам тепловым потокам в неясные нам дали. Мне приходилось задирать голову, чтобы разглядеть этих больших умных черных птиц, ютящихся на тросах черного дряхлого моста. Шее было некомфортно находиться в таком положении, гиря за спиной давала о себе знать. Так значит я дошел до моста и донёс до туда два блина и гирю. Что я сделал потом? Задача была проще простого: протиснуть два блина через дыры в ограде, перекинуть туда же рюкзак, потом и самому перебраться на край моста через эти шатающиеся ржавые перила и забор, достать из рюкзака зелёный пояс, продеть в него два моих любимых блина красного цвета, затянуть этот пояс на себе, чтоб эти блины стали неотъемлемой частью моего тела, и в конце накинуть на себя рюкзак, отяжелённый гирей. А потом, а потом — надо всего лишь развернуться к мосту лицом, взглянуть в последний раз на серое небо, на черных ворон, отпустить перила и расслабиться, чтобы тело, увлечённое гравитацией, через несколько сладостных мутнотекущих мгновений,  разможжилось о гладь мутной воды и начало примагничиваться к черному дну реки, полному разного заводского металлолома и мелких человеческих пробрякушек, рядом с которыми моё тело начнёт заканчивать свой век, набухая и крупица за крупицей растворяясь в мутной воде, а моя уставшая душа будет медленно стекать по еле заметному течению в какие-то дальние тёмные леса, в которых эта река втекает в  тёмное озеро. Задача была проще простого: но почему же я проснулся здесь, в своей постели? Я наконец встал с кровати, протерев слипшиеся глаза. Блины оказались на месте, гиря тоже была не на дне реки. Значит я не прыгнул? Значит я не упал? Мне приходится констатировать печальный факт: я всё ещё жив. Тут я почувстовал ломоту во всём теле. Такая боль может возникнуть только если что-то резко ударит по площади всего тела. Значит я всё таки упал в воду. Господи, я не хочу запутывать вас, но я запутался сам.
Мне пришлось озаботиться проблемой приёма пищи, потому что пока я всё ещё жив мне приходится питать своё тело едой, преобразующейся в энергию и мою ненависть к этому миру. И закончив есть я понял, что в этот раз нельзя пускать ситуацию на самотёк. Пусть вчера у меня не получилось завершить начатое. Я не буду ждать и думать дальше. Я пойду и сделаю это снова.
Я вновь взял два своих любимых блина и положил гирю в рюкзак. Теперь я вновь иду с этим грузом по рельсам к мосту. Это пасмурное облачное утро, сменяющееся изредка выходящим из-за облаков противно ослепляющим солнцем. Идти намного тяжелее, чем вчера. Все конечности скрепят и хотят отсоединиться от тела, ведь они не были созданы, чтобы быть вместе. Какой-то неумелый архитектор анатомии соединил их и сказал им: двигайтесь, двигайтесь, в этом ваша жизнь. И вот я двигаюсь с уже наверное образовавшимися вмятинами в пятках, чтоб наконец оцепенеть от удивления: черный мост обрушился.
Да, он был недостроенный и по-хорошему им нельзя было пользоваться. Но так велика тяга человека оказаться на другом берегу, какого труда бы это ему не стоило и какой риск бы за этим не стоял. Казалось, этот недостроенный черный дряхлый мост, простоявший тут уже неисчислимую кучу лет, отживший не одну собственную жизнь — простоит ещё столько же, по нему всё так же изредка будут проезжать самопожирающие поезда, на нём всё так же будут ютиться вороны. Но вот вместо него зияет дыра, прореха, и в мой план вмешиваются высшие силы. Только они могли сломать этот мост. А ведь часов десять назад я стоял на нём. А потом упал. А теперь я стою и смотрю на его останки. Такой мост не мог пропасть бесследно.
Я не рассчитывал на обратный путь. Но теперь мне придётся возвращаться обратно. Ах, тяжесть жизни. Я сброшу эту чертову гирю и два моих любимых красных блина в реку. Это будет мой красно-черный венок на могиле моста. Мой обожаемый старый товарищ, который почти смог помочь мне, но я ему уже ничем не помогу.
Пока я так же тяжело шёл обратно, с непрекрающейся болью, до меня доносились крики воронов, потерявших место, на котором они сидели веками, и обреченных теперь вечно кружить над тёмной рекой.



Мне казалось это будет просто. Мне думалось, что будь передо мной весы, на одну чашу которых я положу жизнь, то, что бы я ни положил на вторую чашу — оно бы перевесило. Тем более, два моих любимых блина и гиря. Казалось мой план прост, а потому красив. Но неудавшаяся попытка выбила меня из колеи и мой умерший когда-то перфекционизм воскрес, конечно, не полностью, ведь когда ты умираешь, то что-то в тебе умирает невозвратимо навсегда. Но тем не менее этот перфекционизм послесмертно всхлипывает. Мне нужен план без изъянов, чтоб покончить с этой нелепицей. При этом не хочется превращать все эти размышления в какую-то скучную задачу с строго заданными условиями и строгим логическим, единственно верным решением. В конце концов это искусство. Я же хочу избавиться от тела, не от души. Душа останется неприкаянно бродить по просторам пустоты. Меня это устраивает. Не то чтобы я себя этим успокаиваю. Меня устроит и если нет никакой души. Я этого не знаю и не могу знать. Может, я даже не хочу этого знать. Я бы вообще ничего не хотел знать. И кажется это легко, но от знания того, что я не хочу жить, избавиться можно только одним очевидным путем.
Итак, я живу не в фантастическом мире, я самый настоящий человек в настоящем мире. Хоть я и старательно ухожу от этого мира, но полумеры тут, как и во многом другом — не работают. Я это говорю к тому, что я не могу по мановению руки написать вам “я раздобыл пистолет и выстрелил себе в голову”, ведь раздобыть пистолет тяжело. И вся эта кутерьма неуважительно затягивается. Может показаться, что я передумал. Я не передумал. Хотя я должен быть честным. Прошло уже несколько дней, боль в теле почти прошла. Я несколько раз ковылял до останков моста, но не смог проявить неравнодушие. Я должен забыть об этом и идти дальше.


Жизнь — прокрастинация смерти. Я решился один раз, я решусь и второй. У меня больше нет моих любимых блинов. Но зато остался зелёный пояс, которым я привязывал себя к ним. А ещё есть ржавая люстра, обрамляющая тусклую лампу, святящую тошнотворной желтотой. Какое-то время я любил на досуге завязывать узлы. Узлы, которые потом никто не сможет распутать.
Я проснулся сегодня в горизонтальном положении на кровати, полный ясности, то есть с отсутствием мыслей в голове. Такое было начало. Конец будет перпендикулярным. Вертикально я повешусь на синем поясе, привязанном к ржавой дряхлой люстре, висящей под серым потолком, на котором от люстры виднеются угловатые узоры.
Смерть под прямым углом вторгается в жизнь. Так мы хотим считать. Ведь это подразумевает, что жизнь вечна и естественна, а смерть — какой-то надоедливый мерзкий таракан-паразит, взявшийся из ниоткуда и неизводимый ничем. Но я говорю вам: это жизнь, взявшаяся из ниоткуда и непонятно зачем, вторгается на территорию смерти. Смерть вездесуща, она есть всё. Жизнь же — это какая-то нелепая капелька. Испарение этой капельки в пустоту — есть время. Смерти не нужно время, она есть везде, всегда, во всём. И этой капелькой мы хотим напиться, но нам мало, мало, мало. Сией жаждой жизни я больше не хочу упиваться.
И вот, повисая, я думаю, что я теперь стебель подсолнуха, а люстра надо мной — его цветок. Повернусь же к смерти и прорасту в ней.




март две тысячи двадцать шесть