Про папу

*

У этой книги самое простое и самое сложное целеполагание – рассказать про своего папу. Я представляю, как дам её прочесть Серафиме. Другим своим детям, имена которых ещё не известны, но в которых будет продолжаться папина кровь. Кто знает, может быть, даже кто-то из них даже станет почти точной его копией. Он не смог подержать их на руках, не смог их вырастить, но они будут знать, что он всегда, всегда их любил. И они - его всегда, всегда – будут знать и помнить.

*

По сути, я была четвертым ребёнком у папы. «Кедр» на год меня старше. Тогда это не называлось «основать завод», звучало
проще – кооператив. Сейчас, когда с такой гордостью, мы создаём свой офис: вот сотрудники, вот пространство, вот первые компьютеры,
вот - о боже - мфу и брошюровочная машинка – я понимаю или вернее не понимаю, какого это – создать подобное Кедру с нуля. Настоящее производство. Среди неопределенности и скудности конца 80х. Повести за собой 50 человек. Я помню: мне 5 лет, и я разбиваю губу
на металлической лестнице в цеху (шрам до сих пор при мне). Мне кажется, что я до сих пор чувствую этот запах и шум: сварки, сплавов, станков. Тогда почти вертикальная лестница вела в кабинеты «начальства». Только недавно я узнала, что это было на месте свалки элементов ЖБИ. Внуки, вы можете представить – создать не просто из ничего, но на месте мусора железобетонных элементов? (Создать на месте мусора – это вообще особенная тема, к ней вернёмся). Ещё спустя пять лет – будет уже большой с деревянными панелями кабинет генерального директора. Рядом с папой я всегда себя чувствовала немного маленькой княжной: папа большой, с ним каждый здоровается
и ждёт его слова и внимания.
 
Это сложно описать, но да, именно так – корыстно иль искренне, но всегда и все – ждут слова и внимания.

*

Я должна была быть Юрой, но оказалась - Юлей. Папы всегда было мало. Папа всегда был таким уставшим, что по умолчанию дома был принят режим «лучше не трогать». (Но главное домашнее: «первое правило – папа всегда прав. Если он не прав – смотри правило первое»). Может быть, от этого и привилась у меня любовь к боевикам, особенно фантастическим боевикам: потому что нет ничего лучше, чем сесть вместе с папой на диван у телевизора, прислониться к нему и смотреть, как Арнольд Шварцнеггер снова спасает мир.

*

В сущности, у папы был тяжелый характер. Всё детство картина примерно следующая: мама – душа компании, мама - это песни и люди вокруг, но ранним вечером каждого праздника приходил папа, и это означало неминуемый конец веселью. Выгонял папа гостей с разной степенью настойчивости. Но в излишней толерантности или скромности его в такие моменты упрекнуть было нельзя. Я бы сказала, что папа терпел такие события как зубную боль. По моим ощущениям только после пятидесяти лет в его жизни снова начали появляться друзья.
Кто знает, может быть это косвенно связано и с тем, что с 30 до 55 папа вообще не пил, а после – стал совсем чуть- чуть. Даже смешно было наблюдать, насколько папа и «мужики» – разные.

*
Я вот всё думаю, как так получилось, что при папиной строгости (что бы ни начинаешь говорить – и тебе тут же: «лоб не морщить, спину прямо, говори медленно») и усталости (не помню такого момента осознанного и направленного внимания к нам, папе было не до этого) – мы никогда ни на секунду не сомневались в безусловной мощи папиной любви. Даже я, у которой среди сестёр было больше всего накопленных претензий. Все уже устали слушать про мои травмы, но я же пишу для внуков, они ещё не знают эту историю. С 11 по 16 лет я жила с родителями в Миассе единственной дочкой. Девочки уже обе учились в Москве. С 12 лет мы жили в доме на Лесном, и каждое утро мы с папой вместе завтракали, смотря новости, а затем ехали в машине. Я всегда задавала уточняющие вопросы, чтобы обсудить
с папой «что-то общее» – политическую ситуацию или мировое устройство (при всей страсти к чтению литературу папа совсем не любил
её обсуждать, все эти «анализы и разборы», которые давались со школы, казались ему бессмысленными: «лягушка и есть лягушка, что её препарировать»). А уже в течение дня, как правило, меня возил «дядя Серёжа» Седов, папин водитель. Собственно, я выросла девочкой
в маленьком городе, которую при выходе из школы всегда ждал большой белый джип. (А в 10м классе, это был 2005-й год, когда папа первый раз избирался главой, проходя через дворы к школе, я видела предвыборные плакаты с папиными фотографиями. Это было странно)

Потом уже, когда мы обсуждали с Артёмом, я поняла, насколько разнятся системы координат наших семей. Например, у него в семье принято где-то даже намеренно преуменьшать успехи или заслуги. «Люди завидуют, зачем провоцировать». Я же не помню, чтобы у нас
в семье велись на этот счёт разговоры. Наоборот, мама с папой всегда как бы делились своими радостями и достижениями. Папа – просто любил всем помогать, а мама, например, после каждой нашей поездки подготавливала видео для своих коллег, чтобы разделить, «показать, как было там». Другой вопрос, что я всегда чувствовала ответственность за любой свой поступок. Я выросла с ощущением, что все знают мою семью, что любое моё действие всегда будет оценивать в связке с семьёй. Я отвечаю не только за себя. С этим я росла и страстно жаждала анонимности большого города, где бы можно было себя не редактировать.

Ну так вот, однажды вечером мы возвращались с папой. Я уж не помню, что там в моей подростковой жизни произошло, но что-то ужасно меня волнующее, об этом я папе увлеченно рассказывала в машине. Папа кивал. Когда мы зашли домой, на кухне, папа сказал: «Наташа, она что-то всю дорогу говорила, что-то у неё произошло, разберись». Занавес. Так можно вкратце описать всю сложность нашего с папой взаимоотношения: я хотела, чтобы он со мной разделил все хитросплетения моих мыслей и порывов, сомнений и достижений, а он – просто любил меня и хотел, чтобы я была рядом. Лучше в молчании и спокойствии.

Последние семь лет всё изменили, конечно. Я немного повзрослела и чуть успокоилась, хоть меньше говорить не стала. А папа меня слушал. И читал. И ценил – как часто он это говорил – ценил, как я пишу. А значит – как мыслю. Но это уже было потом.
Я думаю, что именно благодаря этому – какой-то его правильной неидеальности – и любви, в которой ты ни на секунду не сомневаешься – у нас с девочками счастливо сложилась личная жизнь.

*

Папа не из тех людей, которые любят поговорить о себе или - о боже - самомифологизироваться. Наоборот, по сути, я знаю о фактах папиной жизни ничтожно мало. Мальчик, родивший в селе Татаново Лысогорского района Тамбовской области, выросший в большой семье (часто они, все семеро, жили в одной комнате), сменивший школ восемь. Все следовали за родителями, Георгием Степановичем и Анной Петровной (вторая его жена, вторая семья, штрафбат (хотя и этот факт не подтвержден), разделивший жизнь на две части), а они – за стройками. «В каждой школе, конечно, были притирки. Но всегда проходило немного времени, пара драк – и ты уже вливался в коллектив». Блестяще законченный техникум. Поступление в Москву. Мечта – астрофизика – не могла быть реализована из-за плохого зрения. Получился – МАДИ – инженер. «Московские тётки», которые, конечно, не приняли у себя племянника, но периодически звали на дачу: «поработать, конечно: что молодому вскопать огород? Ничего не стоит. А тут - накормят, выходные в семье проведешь». Подработки в параллель с учёбой. Моя любая – работа сторожем на Ходынке (где позже папа купит дочерям квартиры – на одной лестничной клетке, что, конечно, его идея): «спокойно можно было и поучиться, никто не трогал в сторожке, и поспать». По распределению он попал в Миасс, на Уральский автомобильный завод (в моём детстве он назывался всегда просто - «завод». Главный завод города, можно не уточнять) инженером-конструктором. По письмам его друзей понятно, что он, поначалу, очень скучал по друзьям и прошлой жизни, но в конце концов именно Миасс и стал для него настоящим домом. Сюда же он привёз свою любимую младшую сестру (в отличие от мамы, которая никогда никого не выделяла, у папы могли быть любимцы).

На турслёте – встретил нашу маму. Она играла на гитаре и пела песни. Двадцатисемилетняя красавица, директор музыкальной школы и походница. Мне кажется, что у папы к тому моменту уже была написана программа жизни. Он знал, что хочет большую семью, что пришло время, а в Наташе увидел в первую очередь – «мать своих детей» (также сохранится предание про рост: «будем выправлять породу»). У мамы тоже свои принципы: она ждала либо ту самую любовь, с «алыми парусами» и «формулой любви» (внуки, это те книги про светлейшие чувства, которые вы, наверное, уже и не будете читать), либо – «мужчину умнее себя». Просто выходить замуж она не хотела, думала, что «в случае чего можно всегда родить для себя».

Он отбил всю её толпу поклонников. Покорил бабушку Олю, что само по себе было непростой задачей – будущая тёща была ещё тем генералом, а сам покорился её блинам. Главное, что сказали маме в то время: «ты посмотри, как он себя со всеми ведёт. Равно». Самое важное человеческое, а длинные руки в короткой куртке, покрасневшие от морозов – это легко исправить.

*

Папа мыслил широко. Мыслил тем самым видимым максимумом, который почти для всех незрим. Я уже говорила про завод на месте мусора. Затем был посёлок на месте болот (сейчас наш Лесной - лучшее место в городе). А потом - турбаза, до которой едва можно было доехать, с затопленными пляжами и уралазами увезённого мусора, который мы сами и собирали в первые субботники. Папа сам все выходные возил песок и граблями вычищал пляжи, отвоёвывая их у воды. Потому что «отдых — это смена вида деятельности».
Интенсивная работа на работе, интенсивная работа на отдыхе, а вот уже потом – заслужил книжку почитать.

Пожалуй, папа был амбициозен, об этом говорят его цели и достижения, но при этом же он точно не был тщеславен. Не в этом мотивация. Просто по-другому не мог. Если можно сделать – нужно делать. Не перестраховывался. Не боялся. Как будто он просто не мыслил предполагаемыми границами, из всех возможных вариантов интуитивно выбирая не самый простой, но – лучший. Мы часто шутили, что папа стратег, а мама – тактик. В моменте папины решения могли показаться нелогичными, необоснованными. Мама, разумеется, ворчала и вспыхивала, папа, как обычно, на это не реагировал (он всегда был эмоциональным танком среди маминого боевого пламени). Но проходило время – и она признавала, что папа абсолютно, абсолютно прав.

На похоронах Митя очень точно сказал: «мы живём в мире, который он создал».

Да.

И мне сложно передать всю гордость, которую я испытываю, осознавая, как много он создал из ничего.

*

Папа всегда говорил, что «дети должны быть лучше, чем мы». Родители дали нам с сёстрами так многое, что я долгое время ходила с непреходящим чувством неоплатного долга. Нас любили, перед нами ставили высокие, но реальные задачи, ни на секунду не сомневаясь, что мы справимся (что и помогает справляться). «Дочери должны учиться в лучших вузах страны, а они - в Москве». Поэтому - МГУ. (Мама признавалась, что сама бы такую планку не поставила) Нам дали всё для комфортного старта (сёстры могут меня немного поправить, они-то начинали в эпоху, когда не было кредитных карт и мгновенных переводов, поэтому периодически была очень кстати копилка и макдональдс неподалёку). Потом я почти случайно попала на расстановки, где, собственно, и осознала гнетущую меня «невозможность отдать обратно». Там же мне сказали, что ничего отдавать не надо. Помню, вышла, позвонила папе, сумбурно объяснила свои переживания. «Дочь, ну ты чего. Конечно, мы ничего не ждём. Просто живи».

*
В 2008-м году у мамы случился инсульт. В той поездке мы были втроём, папа, мама и я, и – новая несвойственная компания. (Там же был небезызвестный в то время депутат от Уральского округа. Приятный и совершенно скользкий такой политик. Он папе мягко говорил: «Что же вы, Виктор, на партсобрания совсем не приходите? (Папа в то время уже вступил-таки в партию «Единая Россия» по формальному признаку) Все же всё замечают. Надо бы хоть иногда ходить, впечатление составлять».) Приехали в Альпы. Накануне мама работала, потом собирала всю ночь чемоданы, затем долгая дорога, после которой сразу насыщенный день и горы. И вот в середине катания мама сказала, что у неё заболела голова. Мы сели в кафе и нашли обезболивающее. Но боль как будто не проходила, а она только отмахивалась и морщилась от надоевших ей приставаний «мама, ну что с тобой, ну ты как». Я потом уже с ужасом поняла, что кровь затапливала мозг и её способность говорить, но часть с мимикой – нет. И я больше часа не осознавала, что мама не произнесла ни слова. Только междометия. Потом мы всё-таки с папой решили, несмотря на мамины протесты, транспортировать её вниз. Лично я никогда не знала, что такое инсульт, в моей базе данных это была какая-то разновидность инфаркта, у папы, видимо, тоже. Если бы мы поняли всю ситуацию – то вызвали вертолёт прям туда, наверх. Но мы спустились сами на трёх фуникулёрах. Маму тошнило, она всё хуже и хуже стояла на ногах, а мы не понимали. В отеле мгновенно вызвали скорую и вертолёт, сами мы мчали вслед в Больцано на такси.
Помню, как ждали результатов операции. Папа и я в коридоре. Молчали. И хоть всё прошло успешно, никто не мог дать никаких прогнозов.

И вот стоим на следующий день в реанимации рядом с мамой. И папа произносит тихо: «Как хорошо, что у нас три дочери».

*
Мама наверняка будет сердиться, потому что у неё очень строгие законы, что можно рассказывать, а что нельзя. Но я, внуки, вот что скажу честно: я выросла в семье со сложными отношениями. В моём детстве мама через день грозилась развестись, и я, например, отчётливо помню и сам момент, и своё ощущение, когда я, восьмилетний ребёнок, подхожу к папе на даче (на той самой, на пруду, рядом с бабушкиной, на которую мы ездили через все не хочу каждый выходные, а вместо огорода папа сделал теннисный корт, о 98й год!) и деловито спрашиваю: «Папа, а Ева, когда вы разведётесь, с кем останется: с тобой или с нами?» (То, что мы, дети, остаёмся с мамой у меня сомнения не вызывало) Видимо, я уже настолько свыклась с ситуацией, что меня начинали заботить отдельные нюансы.

Но затем их взаимоотношения начали выправляться. Я уж не знаю: возраст, успокоились или чуть спало напряжение и усталость от работы, но уже когда мне было лет 13–15 я увидела самую смешную и милую картину на свете, которую никогда не забуду: зима, Тургояк, мы уезжаем домой на машине, а папа, на снегоходе, пьяненький и весёлый, пытается поцеловать маму через снегоходный шлем. Мы хохочем. Для любви нет преград.

*

Май 2013-го года. Сбывается великая мечта – ВСЯ семья приезжает в Карловы Вары на майские праздники. (Карловы Вары были любимейшей папиной традицией, с ней соперничать могли разве что Мальдивы, но об этом позже. В идеале весной и осенью родители ездили на источники. Папе там нравилось всё. Порядок, русский язык вокруг, ухоженные терренкуры, и даже то, что отдых маскировался под «дело» - трижды в день ты «вынужден» ходить к источникам через весь город. Но почему-то самое забавное для меня было, как папа в Савое по утрам брал самую пресную овсяную кашу.
 
«Полезно». Он никогда не позволял себе внутренне поддаться излишеству. Хотя угостить всех камбалой и барабульками – это он делал с большим удовольствием.

Празднуем Сашин день рождения. Митя придумал сделать квест в лесу, и каждый из взрослых должен был прочесть найденные задания (ребята заранее разложили их по лесу). Момент, когда очередь дошла до папы, поменял моё восприятие в корне. Он читал указания из записки с блеском, артистизмом, энергией и харизмой, которая может быть только у прирожденного политика. Он повелевал толпой. Да, толпой были только мы, но было совершенно понятно, что так же это сработает на любого. Но вот секунда, разгоряченная команда ринулась за следующей подсказкой, миссия оратора выполнена, и папа словно выключился. Вернее, снова стал спокойным обычным папой.

*

Я вот что поняла. Прошло семь лет, как я видела папу в последний раз свободным. Восемь месяцев, как сходила на последнее свидание. Сорок дней как папа ушёл. Но я так точно помню все его жесты, как он опирается на руки (свои большие руки), как он прищуривается, когда размышляет, делает гипотезы или строит планы, помню, как он выпрямляет спину, как он стучит пальцами, помогая себе вспоминать. Каким он был неторопливым, но умел делать марш-броски, не теряя достоинства (не забуду сцену из мархи). Как уходил рано спать. Как зажигались глаза от новых идей или техники. Помню толщину его бицепсов и ширину плеч и груди. Его рост и какие маленькие мы всегда были рядом с ним. Как волосы золотой пшеницы стали серебряной платиной. Даже складку между бровями помню.
Я сейчас понимаю, что, в каком-то смысле, почти не знала папу, вернее его жизненные истории – от одной части из них он огораживал, другим – просто не придавал значения. Но моё знание важнее. Я закрываю глаза – и вижу, как наяву – высокого, красивого, сильного. В котором порода и стать без тонкого изящества, мужская прямолинейность и вместе с тем – доброта и щедрость. Верить людям – иногда до наивности, от которой хочется взвыть – и помогать – иногда себе же во вред.

Я что хочу сказать. Я счастлива, что у меня был такой папа. Большой, красивый, сильный.

**

Запись из хроники, октябрь 2013

«Последний разговор с папой был в воскресенье. Мне пришла рассылка на почту о новой книге Вадима Панова. Я позвонила, мы начали болтать, оказывается он уже её прочел, посмеялись, он спросил учу ли я итальянский, я рассмеялась, потом сказала, что “ну знаешь, но в карловы вары у меня похоже вряд ли получится”, на что папа сказал своим этим тоном уверенным и кокетливым: “ну мне кажется, что ты всё-таки приедешь”. “Я тебя люблю”. “И я тебя люблю”. Идеальные мы.»

10–11–2020