Мурка

Введение

Не знаю, что подтолкнуло меня писать, да и не хочу искать объяснений этому вязкому желанию. Наверное, мне просто нравится тратить время на то, что люди прочтут и тут же забудут.
Сейчас март 2026 года. Я - безымянная писака, которая зачем-то ищет славы на богом забытом сайте для авторов. Смешно, правда?
Сказать прямо: я пишу введение, как и положено, хотя обычно сама эти страницы пролистываю. Могла впихнуть сюда чью-нибудь умную цитату для солидности - так делают многие. Но не буду, потому что не хочу притворяться тем, кем не являюсь.
Впрочем, главное, что я хочу сказать: пишите.
Ругайте, смейтесь, обливайте помоями - я стерплю. Любой отклик — это полноценное мнение, которое я хочу слышать, даже если это будет грязь.

Глава 1

В станице утро обычно настаёт не по будильнику, а с криками петухов. Эти пышногрудые пёстрые короли всем своим гордым видом и рёвом сообщают то ли о пустом зобе, то ли о смене часа за часом. Хотя в силу настолько развитых биологических часов я не верю, чтобы мне ни говорили, пусть это будет для множества обоснований, почему эти вздорные домашние птицы так надрываются в утренние часы.
Вслед за криками начинается утро, полное красок, звуков и запахов. Март на юге в полном размахе пытается показать все прелести весны, не скупясь. Воздух ещё прохладный и обманчивый, так что тонкой рубашки не хватает и пробирает до костей, а сверху слепит чистое голубое небо, и солнце, как медное начищенное за зиму блюдо, специально жжёт макушку головы. Одним словом, благодать, и после обеда от жары можно уже не душиться тёплой кофтой. А воздух нагревается и наполняет соками всевозможную живность и растения.

Женщины гонят скотинку на выпаса громкими командными голосами. Переговариваются между собой о каких-то хозяйских делах: у кого корова отелилась, у кого хата за зиму просела. А в огородах дом через два тлеют кострища с мусором и листьями, и сизый дымок вьётся к небу ленивыми змейками.
В домах пахнет блинами, чаем, яичницей на шкварках и прочими завтраками. Но это только из рассказов ребят в школе. У Миши давно дома не пахнет ни яичницей, ни тем более блинами со сметаной. По обыкновению своему трапеза с утра состоит из остатков сала и хлеба. А иначе ещё мальчик завтракает крепким подзатыльником за отсутствие воды, которую следует принести перед школой.

Тропинка до колодца лежит через длинный заросший огород. Груши, яблоки, крыжовник и клубника ещё и не собирались зреть, но уже сладко щекочут мальчишеское нутро. Миша вспомнил, как летом можно кушать всё это прямо с куста, а ещё соседская абрикоса одной веткой висит к ним в огород, только ветка немного колючая. Однажды мальчик даже счесал себе нос и ладошку, когда тянулся за плодами: ухватился за зелёный кончик, прыгнул, ветка выгнулась, а как отпустил, хлестнула по лицу и подрала руку, будто наказала за жадность.

Глава 2

Мать давно перестала ставить самовар, а о бане по субботам и вовсе можно было забыть. Зато часто отправляет Мишу к соседке в ларёк за хлебом и горькой. Водку он попробовал случайно, когда перепутал гранёный стакан на столе. К его удивлению, очень поддавший мужик громко и со смехом закричал: «Закусывать надо!» - и протянул мальчику кусок хлеба грязной рукой, от которой очень разило табаком.

Лицо этого мужика было вечно красным, с выбеленными водкой до кристально-голубого цвета глазами и до стыда жидкими волосами на голове, которые кое-как старались прикрыть плешивую макушку. Туловище нескладное, низкое и худое, как будто его переломили и собрали наспех как попало. Кожа коричневая и сморщенная, как будто мышцы под ней просто высохли и жир вместе с тем выветрился, оставив обтянутые пергаментом жилки. И в праздник и в будни от него несло спиртовым перегаром, луком, мазутом и ещё чем-то гнилым, застарелым. Может, сам человек так пахнет: сыростью, недобротой, каким-то склизким нутром, как рыбьи потроха.
Впрочем, хороших характеристик и не последует: Володька этот наружности был и правда вороватой и неправильной, таким не особо хочется руку жать, дабы не пропитаться всем этим смердящим спиртовым концентратом. А если и удалось короткое рукопожатие, то стоит пошарить по карманам, не прибрал ли этот гад чего мелкого.

Варвара работала на ферме: набивала мешки опилками, стелила солому в коровниках и помогала в амбаре. Лицо обветренное и оплывшее от выпивки ещё держало остатки былой красоты. Карие глаза, усталые, с большими мешками, как у лошади, что много лет таскает воз. Волосы густые и черные, как смоль, выбиваются на грудь, потому всегда спрятаны под косынку. А руки грубые и мозолистые, как наждачная бумага.

Глава 3

Миша уже и не помнит, когда эти руки были нежны, да и когда сама мать питала хоть какую-то любовь - не к водке с салом, а к собственному сыну. Последним актом доброты мальчик посчитал разрешение матери забрать с ангара кошку.

Это была трёхцветная, но больше чёрная кошечка с белой грудкой и рыжими пятнами на спине, будто её забрызгали красками. Кто-то из фермерских утопил котят в ведре, а Миша пожалел, забрал саму кошку и принёс за пазухой, в подоле рубахи. Мать сначала даже не заметила, позже одобрительно отмахнулась и разрешила оставить, а Володька только сплюнул: «Ещё одну жрать тащишь, щенок».

Мурка (так Миша назвал кошку) сама находила себе еду. Мышей ловила, таскала ящериц и жуков, а спать приходила к Мише на полати. Свернётся клубочком у живота, замурлычет, заведёт свою тёплую песенку, и уже не так холодно, не так страшно слушать пьяные бредни в сенях.

Миша гладил её за ухом, шептал что-то ласковое, и казалось ему, что есть в этой прокисшей от перегара хате хоть одна живая душа, которая его по-настоящему любит.
Однако Володька кошку ненавидел лютой, беспричинной ненавистью. Трезвый - пинал ногой, если та попадалась. Пьяный мог и сапогом запустить, и кипятком из кружки плеснуть. Мурка его боялась, пряталась по углам, шарахалась от каждого его шага. Но к Мише всё равно приходила.

Глава 4

Весной кошка окотилась. Принесла двух под печкой, в старом валенке, который Миша специально для неё туда засунул. Маленькие слепые котята, тыкались мордочками в материнский живот, пищали тоненько, будто комары. Миша так радовался! Сидел часами, смотрел, как они возятся, пихаются, ищут мелкие соски с молоком, и сердце мальчика незаметно оттаивало от обиды на мать.

А на следующий день Володька, пьяный в стельку, полез под печку за бутылкой, которую сам туда и закатил. Мурка, защищая котят, зашипела и полоснула его по руке до крови. Володька взвыл, схватил кошку за шкирку и со всей дури швырнул об сени. Та ударилась, забилась в угол и затихла. Володька пнул её напоследок сапогом и полез дальше за бутылкой - будто ничего и не случилось.
Миша бросился к Мурке, трясущимися руками взял её, прижал к груди и всю ночь просидел с ней на полатях. Гладил, баюкал, плакал в её пёструю шерсть, шептал: «Тише, тише, моя хорошая, всё будет хорошо». А внутри всё кричало.

Под утро Мурка начала тужиться. Она выгибалась, тяжело дышала и наконец родила ещё четырёх, но уже мёртвых котят. Миша тихо плакал и гладил кошку. Варвара сквозь пьяный сон слышала его плач, но не встала. Только перевернулась на другой бок, натянула одеяло на голову и захрапела.

Глава 5

Жили они не бедно, но деньгами с умом Варвара распоряжаться перестала давно. Хата стояла ровно, каждую весну была выбелена. Бельё выстирано, и все углы выметены, но один запах не уходил никогда, это был запах спирта. Миша спал на полатях; дверей не было, вместо них - деревянный дверной проём с коробкой, облупившейся и наглухо закрашенной голубой краской. Из сеней, где стояли старый стол и лавка с табуретками, весь этот запах тёк в комнату, как вода в прохудившуюся лодку. Потому каждый сон сопровождался горластыми шутками и звоном рюмок, то ли от удара друг о друга, то ли о чью-то голову.

Конфеты, колбаса, сахар появлялись на столе только по большим праздникам. Да и то чаще доставались не Мише, а уходили на закуску Володьке. На Пасху бабушка приносила кулич и молоко, а на отца новый мамин муж был вовсе не похож. Первый, покойный, нёс в дом всё, держал скотину, вёл огород. А этот, наоборот, из дома тащил. Даже пропил как-то раз Мишины сапожки…

Глава 6

Мальчик учился в школе недурно, жаль только тетрадок новых не было почти, да и последнее время игры на улице с всякими железяками выглядели куда интереснее, особенно если кто-то выкатывал на велосипеде. Миша тоже хотел себе такой, блестящий, с серой рамой и чёрными тонкими колёсиками. Но легче было выпросить у матери новую тетрадь, чем такое чудо техники.

Худощавый, но высокий рыжеволосый мальчик двенадцати лет выглядел совсем не окрепшим даже на свой возраст. Глаза карие, как у матери, кожа молочная и усыпанная веснушками, а на одном из передних зубов красовался скол. Это Володька перестарался в побоях и толкнул мальчишку, который очень неудачно упал и отломил зуб о выступ печки. Миша к такому уже привык, а мать, и тем более, как будто и не замечала всего, что творится в доме: ни синяков сына, ни пропажи вещей.
Но у Володи всё схвачено, не словом, а жадной жилистой рукой: схвачено и вынесено из дома, чтобы быть пропитым.

Одним днём, по ливню, Мише нужны были сапоги, чтобы добраться до крыльца школы пешком. Но обуви в сенях не оказалось.
Мальчик пошарил за печкой, под кроватью, в скрипучем шифоньере и даже заглянул в дровни, где хранились растопки, но обеих пар - и сапог, и калош - там не нашлось, а они были совсем новые.

Это только позже оказалось, что Володька выменял обувь на четверть водки у соседки. Её чадо теперь ходило в Мишиной обуви. А самому Мише пришлось ходить в школу в тряпичных туфлях. Холодная вода хлюпала в дырявых подошвах, ноги коченели, и мальчик думал: «Вот и сапоги мои пропиты. А что дальше? Мурку пропьют? Меня самого?»

Перед сном мальчик прижимал к себе пушистый бок кошки и часто вспоминал, как два года тому назад в доме всегда пахло пирожками и было молоко. Бабушка лепила вареники с шпанкой, а отец с дедом носили иногда домой диких курей по осени. У отца была своя ферма, небольшая, но справная, на которой работал тот самый Володька. Он и там таскал пропивать всё, что плохо лежит: мешки с зерном, инструменты, даже вёдра для молока. А потом случился пожар.

Солома начала гореть, отец Миши кинулся скотину спасать, открывал стойла, выгонял коров, лошадей и задохнулся в дыму. Так и остался там, среди погоревших овец. Хоронили его закрытым гробом.
После похорон всё пошло прахом. Мать запила горькую. Володька сначала заходил «помянуть», а потом и вовсе перебрался насовсем, спать на отцово место.

Бабушка с дедом то ли от обиды, то ли от бессилия перестали совать нос в Варварины дела. Только на Пасху приносили кулич, словно дань памяти отдавали. Постоят в сенях, поплачут тихонько и уйдут до следующего года.

Глава 7

В тот вечер Володька вернулся домой позже обычного. Варвара уже и не ждала, сидела на лавке, подперев щеку рукой, и смотрела в темный угол. Миша давно забрался на полати и притворился спящим. Сквозь прикрытые веки он видел, как в сени, шатаясь, ввалился этот пьянь.
В руках Володька держал четверть, мутную бутыль с водкой. Он довольно ухмылялся, но глаза его бегали, как у пойманной крысы.

- Глянь, Варь, что принес, - сипло сказал он, ставя бутыль на стол. - Добрую. Заслужил.

Варвара лениво прищурилась и повела плечом.

- Где взял?

- А не твое дело, - огрызнулся Володька, снимая с себя какие-то лохмотья.

Плюхнулся на табурет и полез в карман за закуской. Варвара плеснула в мутные стаканы. Выпили. Потом еще. И еще.

Миша лежал затаив дыхание. В сенях становилось всё тише, только слышно было, как звенит стекло да скрипит табуретка. Потом вдруг Володька заговорил. Сначала невнятно, бормоча себе под нос, а потом громче, с пьяной злобой.

- А ты знаешь, Варька, - сказал он, растягивая слова. - Я ведь тогда… тогда это не специально.

Варвара молчала.

- Солома та, ну, в сарае… - продолжал Володька. - Я курил там. Ну, думал, потушу… А она тлеть начала. Я ж не думал, что разгорится… А он, мужик твой, полез скотину спасать. Дурак. Надо было ему сидеть смирно. Я ушел сразу. Думал, пронесет… А он там и остался…

Миша замер. Сердце его колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всей хате. Внизу было тихо. Потом раздался скрежет - Варвара встала из-за стола.

- Чего молчишь? - забубнил Володька. - Подумаешь… Крестик его я сегодня того… променял. Красивый такой, золотой… Хорошо пошел, за эту четверть еще и мелочь дали…

Он засмеялся - противно, сипло, но смех оборвался, будто кто-то перерезал ниточку.

- Ты чего? Варь? Ты чего смотришь так? Варька!

Миша приподнял голову и глянул вниз. Мать стояла посреди сеней, раскачиваясь. Лицо ее было белым, как выстиранная простыня, и только глаза горели - черные, страшные. Руки ее сжимались и разжимались сами собой.

- Ты… - выдохнула она. - Ты, гад… ты моего мужа…

- Да я ж не хотел! - заверещал Володька, пятясь к двери. - Случайно! Варька, дура! Ты чего?

Но она уже не слышала. Варвара схватила со стола стакан и замахнулась.

- Вон! - заревела она не своим голосом. - Вон из моего дома, гад! Чтоб духу твоего здесь не было! Убью!

Володька вылетел из сеней пулей, на ходу хватая остаток водки и свои сальные лохмотья. Дверь за ним хлопнула так, что с потолка посыпалась труха. Варвара стояла, тяжело дыша, а потом медленно опустилась на лавку и закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись беззвучно и страшно. Миша смотрел на мать сверху и не знал, что делать. Он давно не видел, чтобы она плакала.

- Мам… - позвал он шепотом.

Варвара не ответила. Только вздрагивала всё сильнее, давясь слезами, которые копились в ней эти два года. А позже затихла, потушила лампу и легла спать на лавке там же, в сенях.

Глава 8

Миша проснулся от запаха.
Сначала он не понял, что это, и лежал с закрытыми глазами, боясь пошевелиться. Пахло чем-то давно забытым, тёплым, почти невозможным. Он втянул носом воздух, и сердце вдруг ёкнуло, пропустило удар, а потом заколотилось часто-часто, как воробей в силках.

Пирожки. Он сел на полатях так резко, что ударился головой о потолок. Не обратив внимания, спрыгнул вниз и босиком выбежал в сени.
Мать стояла у печки. Платье чистое, волосы убраны под косынку. Руки, уже привыкшие к грубой работе, ловко месили тесто. На столе, накрытом чистой холстиной, горкой возвышались румяные пирожки. Рядом, на лавке, стояла крынка с молоком. Настоящим, парным, с шапкой густых сливок. Миша даже зажмурился - так давно он не видел маминых пирожков в доме.
Варвара обернулась. Лицо у неё было бледное, опухшее после бессонной ночи, под глазами залегли тени, но глаза… глаза были чистыми. Ясными. Трезвыми. И смотрели на сына так, как не смотрели уже давно.

- Мишенька… - голос её сорвался, дрогнул. - Сынок…

Она шагнула к нему, протянула руки, перепачканные в муке, и вдруг осеклась, будто испугалась. А ну как отшатнётся? А ну как не простит?
Но Миша не отшатнулся. Он рванул к ней, вцепился в подол, уткнулся лицом в живот и заревел. Громко, навзрыд, по-детски, как не ревел даже тогда, когда Володька бил его сапогом. Варвара прижала его голову к себе, гладила по рыжим волосам, еле сдерживая собственные слёзы.

- Прости меня, родной… - шептала она. - Прости, дуру. Я ведь люблю тебя, Мишенька… Люблю… Ты у меня один… один остался…

- Мама… — всхлипывал Миша в подол. - Мамочка…

Долго они так стояли. Потом Варвара отстранилась, вытерла слёзы краем косынки, взяла сына за руку и подвела к столу.

- Садись, будем завтракать по-человечески.

Миша сел, не веря своим глазам, взял пирожок, надкусил и почувствовал приятный сливочный вкус. Картошка с луком, чуть присоленная, и тесто, тающее на языке.

- Вкусно… - прошептал он с набитым ртом.

Варвара улыбнулась сквозь слёзы. Села напротив, подпёрла щеку рукой и смотрела на сына. Смотрела жадно, будто боялась, что он исчезнет, растворится в утреннем свете.

- Я молоко у соседки взяла, - сказала она тихо. -Должна теперь ей. Отработаю.

Миша кивнул, прожёвывая второй пирожок.

- И ещё… - Варвара замялась, полезла за пазуху. - Ты это… глянь…

Она вытащила из-за пазухи тонкую веревочку. На веревочке висел крестик - старый отцовский крестик. Тот самый, который Володька уволок вчера и выменял на горькую водку.

- Я сбегала нынче чуть свет, - заговорила Варвара торопливо, будто оправдываясь. - К той самой соседке, что сапоги твои взяла. Выменяла обратно. Пировать ему больше не на что, гаду… Цепочку отдала, конечно, пришлось - ну и ладно. Крестик главное. Понимаешь, сынок… Крестик этот… я его как зеницу ока хранила. А он… пропил… Голос её дрогнул, но она сдержалась, не заплакала.

-Больше не пущу, - сказала она твёрдо. - Слышишь, Миша? Ни за что не пущу этого гада на порог. Чтоб ему пусто было.

Глава 9

Два дня прошли как в тумане. Варвара не спала, всё прислушивалась к шагам за окном. Миша тоже не спал, лежал теперь на мягкой тёплой кровати и смотрел в потолок.
Позже мальчик проснулся от грохота - кто-то колотил в калитку кулаком. Потом застучали в дверь.

- Варвара! Открывай! - голос у Володьки был сиплый, пьяный, срывающийся на визг. - Я твой муж или кто? Открывай, замерзаю!

Варвара накинула платок, вышла в сени. Миша слез с кровати и прильнул к щели в дверном проёме.

- Уходи, Володя, - сказала мать глухо. - Не пущу. Сказано тебе - уходи.

- Ты чего, дура?! - заорал тот, забарабанив в дверь с новой силой. - Зима на дворе, я околею!

- Март на дворе, - ровно ответила Варвара. - Не околеешь. Иди откуда пришёл. И больше не приходи. Убью, если придёшь.

На мгновение стало тихо. Потом Володька засмеялся - противно, сипло, с кашлем, пнул дверь напоследок и зашлёпал прочь. Слышно было, как он, матерясь, спотыкается в темноте, как возится с калиткой, как потом его шаги затихают вдали. Варвара постояла минуту, выпустила просящуюся на улицу Мурку, потом перекрестилась и пришла обратно в комнату.

- Спи, сынок, - сказала она тихо. - Не придёт больше.

Миша лёг, прижался к матери, но долго не мог уснуть. Всё думал о том, что Володька обязательно вернётся, поколотит его, а мать снова начнёт пить.
Лежал так долго, перебирая всё, что пережил за эти два проклятых года, и так и провалился в тёплый сон.

Глава 10

Утром мальчик проснулся от холода, окликнул кошку, но в хате её не оказалось. Он обыскал печку и сени, но кошки там не было.

Сердце заколотилось где-то в горле и Миша выбежал на крыльцо. На верхней ступеньке стояло ведро. Старое, цинковое, то самое, из которого они воду брали. Полное до краёв. А в воде, уткнувшись мордочкой в стенку, плавала Мурка.
Мальчик заплакал. Он упал на колени прямо на холодные доски и смотрел. Смотрел, как вода чуть колышется, как шерсть намокла и облепила худое тельце, как глаза её, мутные и неживые, смотрят в никуда. Сидел так долго, вытирая закисшие после сна глаза с опухшими покрасневшими веками, и плакал.

- Всё гаду этому спокойно не живется, за что кошку-то, - сказала вышедшая на крыльцо Варвара и плюнула в сторону калитки, будто представляя там пьяного Володьку.

- Не смотри, сынок, - шептала она, чуть опустившись над рыжей головой и прикрыв мокрые, горячие от слёз глаза сына. - Не смотри, родной. Я сама… я всё сама…

Чуть позже отнесла ведро в огород, под абрикосу. Вылила воду и прикопала кошку.

- Прости нас, - сказала она тихо. - Не уберегли.

Миша стоял рядом, комкая в руках тряпицу, в которую хотел завернуть Мурку.

- Мам, - спросил он вдруг. - Кто-нибудь его накажет?

Варвара посмотрела на небо. Оно было чистое, голубое и равнодушное.

- Накажет, сынок, - сказала она. - Обязательно накажет. Бог шельму метит.

Тогда оба и не знали, как скоро это случится.

Глава 11

Через неделю Володьку нашли в балке за огородами.
Он сильно напился у соседки, что торговала самогоном, и пошёл огородами к Варвариному дому. Шёл пьяный в стельку, шатаясь, цепляясь руками за бурьян. Хотел, видно, ещё раз попытать счастья - может, думал, что за неделю Варька остыла. Но не дошёл.

Балка там была неглубокая, метра полтора, не больше. Весной, после дождей, в ней стояла мутная и холодная вода. Берега скользкие, как масло. Володька оступился, поехал ногами вниз, ударился головой о корягу и рухнул в воду лицом. Нашли его пастухи через два дня. Так и лежал - грязный, страшный, с перекошенным лицом, в обнимку с пустой бутылкой, что выпала из кармана. Вода в балке была по пояс, но пьяному и лужи хватит, чтобы захлебнуться.

Варвара, когда узнала, долго молчала. Потом перекрестилась и сказала:

- Бог по-своему рассудил.

Миша стоял рядом, держал мать за руку и смотрел на далёкую балку, заросшую камышом. Ни жалости, ни радости. Только тишина в груди и странное чувство, будто с плеч худого рыжеволосого мальчика одним разом свалилась целая гора.