Басня про музыканта

Один Виртуоз, кумир толпы капризной,
На скрипке играл, чей стон смычка был близок
К полёту ангела, к рыданью туч грозы.
В нём техника пылала, как костры,
И публика венками осыпала
Того, чьё сердце, мнилось, ликовало.
Он пальцами рождал и трепет, и экстаз,
Смычок летал, не ведая отказ.
Казалось, сам Господь вложил в него талант,
Божественный, живительный подарок.
Но был у скрипача один закоренелый пункт:
Он, как павлин, свою ценил лишь трель.
И если кто в оркестре брал чуть выше
Иль чуть слабее, он, краснея, слышал
Фальшь не в себе, а лишь в других смычках.
Он думал: «Я — на звёздных облаках,
А вы, фигляры, только тянете назад,
Мне заслоняя свет своей толпой».

И вот однажды, в час, когда весной
Зал замер, ждал его соло-выступленья,
Случилось чудное знаменье.
Вступил Виртуоз. Сначала тихо, робко,
Потом все громче, с яростью и пробкой,
Срывая голоса, он по струне
Водил смычком, как призрак при луне.
Но вдруг — струна, взвизгнув, порвалась.
И тишина вокруг обнажилась,
Как перед бурей. Он застыл,
Смычок в руке, как посох, опустил.
Ни звука. Только эхо долгих нот
В ушах гудело, словно пароход.

Взглянул он в зал — и что же видит он?
Не публику, где каждый потрясён,
А просто лица, полные терпенья,
И ожиданья, чуждого сомненья.
Они не осуждали, не роптали,
Они — молчали. И лишь глаза сияли,
В них светилось то, что он игрой
Дарил им, жертвуя собой.

Тогда он понял: скрипка — лишь предмет,
Смычок — лишь палка. Музыки же свет
Рождается не в пальцах и струне,
А в тишине, что дарит нас вдвойне.
И в тех глазах, что ловят каждый звук,
Где боль и радость замыкают круг.

Мораль:
Бывает, что, в искусство влюблены,
Мы слушаем лишь собственные сны.
Но если зал молчит — не смей судить,
В молчанье том — искусство может быть.