Подороже

 Уж очень много полегло нашего брата на поприще словобросанных баталий, — чернокожий снежок, фанат хентаев, евангелие от лукавого, — и немало же сорванцов и осталось: ударник труда, СММщик по вопросам рекламы котового наполнителя и пустота крайней плоти. На протяжении всего пути я, как один из обывателей, ощущал себя не в своей тарелке, или по крайней мере — немножко недосоленным. Как говорят гурманы жизненных перипетий, месть — это блюдо, которое подают холодным, а я и так уж охладел ко всем жизненным интересам.
 Я поднялся с кровати, лениво подошел к зеркалу. Солнце ярко светило сквозь немытое окно, и на моем лице отчетливо виднелось лезвие от бритвы, вонзенное в правую щеку. Вот так острота слова влияет на наши души, — подумал я и осторожно, двумя пальцами стал вытаскивать лезвие со своей непредназначенной для таких маневров натуры. Звук трескающейся кожи заставил поморщиться, хотя боли и не было, — какая там боль, когда вся твоя жизнь — сплошное выживание в мире девочек из колодцев, говорящих муторошных кукол и с острова дядь. Лезвие засело глубоко, и когда дрожащим пальцам удалось его высвободить из биологических замурований, кровь хлынула таким потоком, словно она — мысли обдолбанного чепушилы. Зажав щеку ладонью, как девочка которая не хочет подарить своему парню пару минут любви, я побежал в ванную. Там я включил воду, залил над умывальником рану (а не шары, как это обычно бывает) сильнодействующим веществом, названия которого не скажу, так как все равно никто не услышит, и после, когда моя третья отрицательная прекратила юшить, сверху окропил зеленого цвета плохо отмывающейся святой водой и налепил пластырь так ловко, точно неудовлетворенная своей жизнью и сексуально марамойка — на машину наклейку "стоп-хам".
 Сев на краешек ванны, я закурил сигарету с золотым ободком, облокотив ноги об ободок унитаза и размышляя о том, что завтра предстоит всё то же самое, лезвие и щека, круг за кругом, как девятый Михаил ада, — когда внезапно донесся звук вертолета, громыхающего где-то неподалёк. Закинув "бычок" в бачок (для пущей крепости игры слов), я вылетел с ванны и подбежал к окну, чтобы взглянуть, что это за такой Карлсон разлетался фривольно в пределах моих покоев и с какой стати ему позволено тут стать. В ту же минуту носок твердого как начинка несвежего пирожка ботинка заехала мне прямо в челюсть, и я, отлетев, и сам чуть не отъехал, упав спиною в тазик с водой и всей своей сутью в непонимание происходящего. Несколько спецназовцев на тросах влетели через пробитые окна в мою обитель прямо с вертолета, разгромив рядом находящиеся полки с книгами и покой и уют.
— Это ты? — спросил один из них сквозь маску под шлемом.
— Это я.
— Тогда мы тебя забираем, ты поедешь с нами.
 Заломав мне руки, бравые бойцы спецназа повели меня вниз лицом вниз, где усадили в машину и повезли в неизвестном направлении, — так им повезло.
— Вы кто такие, и что вам надо? — Я был вне себя от ярости, хоть и находился еще в своей оболочке тела. — Зачем вы вломились в мой дом, растрощили всю квартиру, если можно было просто позвонить?
— Потому что ты, ты, не берешь с неизвестных номеров, — отвечала та же скрытая за маской морда.
— Я имею в виду — позвонить в дверь. Для чего было ломать и крушить всё и вся?
— Чтобы ты спросил.
— А "ты" и спросил.
 Ответом была оплеуха, сотрясшая весь мой внутренний мир.

 Ехали мы долго, больше получаса. Находиться в фургоне было невыносимо, всё тело затекло, — и немудрено: когда ты в позе эмбриона валяешься на полу, а в тебя упираются ноги в нечищенных ботинках, — это так себе массаж для души. По прибытию на место, мне для конспирации натянули мешок на голову, — а я уж было подумал, что я им не понравился. Затем меня вели по коридорам и подвалам, покуда не доставили — прям как эстетическое наслаждение, я — картина Пикассо! — в конечный пункт назначения.
— Ну что, ты, — сказал седеющий мужчина лет сорока пяти, когда меня усадили на стул и дали осмотреться. — Выкладывай.
— Прям на стол? Фу, как неприлично...
 Мы находились в полутемном кабинете с прикрытыми непроглядными шторами окнами. Громко гудела на потолке люминесцентная лампа, стены были окрашены в коричнево-бежевый цвет. Рядом со столом, напротив которого меня усадили, разгуливал живой капибара. Он смешно водил носиком, нюхая воздух, а его усики гуляли туда-сюда, как иголочки ели. Рядом, со стены, шел ручей, обустроенный так, что выливался сквозь ров ровно в противоположную стену. Допрашивающий стоял напротив, с закатанными руками (но, видимо, не губой), и смотрел на меня строжайшим взглядом.
— Ты мне тут не паясничай. Отвечай: когда они должны явиться, кто их куратор?!
— А вы, простите, собственно, кто? — Я посмотрел на него полными невинности глазами, но его не пробрало.
— Мы — министерство образования запрозовой гениальности, другими словами — мы ответственны за всех современных литературоделов.
— О, да неужели?
— Зуб даю на отсечение! И ты, ты, здесь как раз таки для одной цели: принять свой талант.
— Натощак не принимаю. — Я всё еще недоумевал, чего от меня хотят, но чуйка подсказывала — как всегда, всё к худшему.
— У тебя есть свои дедлайны и параграфы, следовательно, ты просто обязан исходящим творчеством повлиять на этот мир.
— Да какой мир, о чем вы говорите, я даже на себя повлиять не могу, — запротоестовал я, заерзав на стуле. — У меня болит позвоночник, дома меня ждут сироп от кашля и интересный журнал. Отпустите меня.
— Ты ведь знаешь, что тебя эта тема не отпустит.
— Я ничто! И я хочу домой!
— Когда задаешь тон повествованию, всегда иди до последней точки.
— Ха-ха, мудрость на века!
 Тяжелая дубинка опустилась на голову так неожиданно, словно беременность любимой пассии, — на сто тридцатый раз. Потемневшими глазами я успел заметить приближающийся к моему носу пол, после чего вообще перестал что-либо соображать, — вернулся к своему перманентному состоянию. Слезы брызнули из глаз, как слезоточивый газ, вот только эффект был — обратной направленности. Я почувствовал, что меня поднимают за шкирку, точно маленького котенка, которого сейчас станут топить.
— Ну что, ты, пришло осознание? Ты преисполнился?
— Нет, нифига! Отвалите от меня, у меня связи.
— Твои интимные связи никого не интересуют!
 Размахнувшись, пытатель влепил мне такую затрещину, что я чуть не вылетел за трещину, — на секунду подумал, что раскололся череп. Но все-таки — не я.
— Чего вам от меня надо? — Кровь сочилась из носа, из щеки, и, по-моему, даже из губы, а может — из десен, давно никто их так не долбил.
— Признавайся, гад, умрешь молодым, умрешь молодым?!
— Не желаю!
 Тяжелая рука легла мне на голову, после чего та приземлилась лбом на лакированное покрытие стола. "Маршрут перестроен" — словно услышал я в гудящей черепной коробке.
— Ну, гнида, теперь принимаешь себя такого, каким есть?
— Не хочу я каки есть...
 Отворилась дверь, человек в черной маске втащил сосуд, наполненный водой, после чего вкатил ящик с инструментами (среди которых, в том числе, было видно скальпель, штопор, плоскогубцы), и в довершение притолкал высоковольтный пыточный аппарат с "крокодилами", как для заглохших авто.
— О, а вы, я смотрю, без этого не можете завести...
 Цокнув языком, словно отпустив на волю всё имеющееся терпение, пытатель приставил не пойми откуда взявшийся нож к моему горлу.
— Ну, как теперь запоешь, птичка, а?
— У Курского вокзала...
 Боль от удара ножом в руку пронзительными всплесками полилась в мозг, разгоняя кровь до запрещенной скорости, но умом я остался абсолютно равнодушен, как если бы меня пощекотали в лодыжку языком грустного клоуна. Первый раз в жизни я почувствовал в себе уверенность, бесстрашно смотря прямо в глаза бесноватой сущности с засученными рукавами, — и, по всей видимости, с такой же человеческой сутью.
— Ты пойми, это тебе же во благо...
 В ответ я попытался запустить харчу в наглую морду, но получилось только наплевать на самого себя, — мое кредо по жизни.
— Ах, так? — взвизгнул супостат, и острие ножа вонзилось в незащищенное горло, со скрипом достигнув кости.
 Всё мое обмякшее тело с глухим стуком рухнуло на пол, аки мешок червивой картошки. Лежа ниц, я ощутил, как ручеек кровушки покидает бренный организм, пачкая пол сомнительного качества человеческими качествами. Бросив в сердцах нож, палач удалился из кабинета, оставив беззащитную жертву наедине с собой. Я долго ждал, но смерть всё не шла, и тогда мне пришло, что коли ты уже мертв внутри, то второй смерти не бывать.
 Я поднялся на ноги, голова пустым болванчиком свисала с шеи, неспособная удержаться на порванных сухожилиях. Я взял со стола нож и вонзил его в висок, благодаря позволительной длине лезвия достав до противоположного виска и таким образом образовав некое подобие жерди, которую обычно используют для балансировки при хождении по тонкому канату. Приняв равновесие и сто грамм для храбрости (найденных тут же в ящике стола), я выскочил из кабинета так, как не выскакивала за меня замуж ни одна из прошенных дам, и, плутая по коридорам, стал искать выход.
— Выхода нет, — вдруг услышал я голос, доносившийся из громкоговорительных динамиков по всему периметру. — Возвращайся, ты. Повторяю: выхода нет.
 Муха-повторюха, — подумал я, интенсивно рыская по запутанным ходам.
— Возвращайся. Выхода нет. От себя не убежишь.
— Ага, как же. Так я и сдался. Нужно ж хоть раз изменить не половинке, а укоренившемуся принципу жизни.
 Наконец, за одной дверью оказалась дверь, ведущая к двери, которая находится перед уличной дверью. Выбежав наружу, я обнаружил тропу, ведшую куда-то в лес. Не думая ни секунды — всё, как обычно — я побежал в лес, в пустоту, туда, где меня поджидали неизвестность и мрак...

 Очнулся я в лесу среди ночи. Пробежав, а затем пройдя полдня, я порядком устал, а беспорядком сыт не будешь, поэтому я прилег на ветку минуту прикорнуть, где и проплющил харю часов двенадцать. В голове невыносимо тягостно шумел поселившийся навсегда гул, от потери крови руки стали отказывать, — хотя раньше всегда служили мне безотказно. Я свалился с дерева, плашмя упав на кучу листьев. "Во что же я, блин, вляпался!", — раздосадованно подумал я, обтирая одежду от кроличьего дерьма. "Нужно двигать дальше".
 Собравшись с мыслями и воедино, я вдруг обнаружил тянущийся кровавый след, который хлебными крошками похищенной крошки я оставлял на протяжении всего пешего пути. Наплевав на проблему, при этом попав на ботинок, я отправился, куда глаза глядят, и было очень проблематично не моргать, дабы не очутиться в зловещем нигде.
 На протяжении всего пути я ловил себя на мысли о том, что человеческие страхи преследуют меня на протяжении всего пути, где я ловил себя на мысли о том, что... Что, как и в данном случае, страхи — цикличны, они порождают сами себя, — из чувства неуверенности, из ощущения неопределенности, из неясности завтрашнего дня, когда солнце, наконец, потухнет, израсходовав весь запас горючего, планета остановит свое бессмысленное кружляние в космическом танце хоровода, и человечество снова вымрет, но на этот раз — окончательно и бесповоротно, ибо ничто не вечно, Земля не вечна, через десятки тысяч лет она прекратит свое существование, а вместе с ней и такое понятие как человек, как будто его не было, ведь на самом деле — он никогда и не должен был появиться, образовавшись в качестве ошибки природы, в мире бесконечных вселенных, где нет и не могло быть ничего живого, в мире, созданном исключительно для того, чтобы существовать в тиши, чтобы оставаться только теменью и отсутствием всего, — без ошибки в коде в виде такой красочной планеты, как наша Земля.
 Два дня и четыре ночи я блуждал по бескрайности лесной, встречая сказочных зверушек и избегая сказочных людишек, покуда не вышел на опушку леса, в середине которой красовалось огромнейших размеров здание, полноценный замок, на вершине которого пестрела надпись: Министерство Образования Запрозовой Гениальности. Внутри меня всё упало, и я тут же поблагодарил Создателя, что я сейчас не девушка во время соитий.
— О, дорогой! — с распростертыми объятиями из раскрывшихся ворот вышел мой мучитель с закатанными рукавами. — Лучший сочинитель всех времен!
— Да нет, с презент пёрфект у меня проблемки...
 Два из ниоткуда взявшихся амбала заломали мне руки и поволокли вглубь замка, заставив любоваться красотами кафельной напольной плитки.
— Ну вот ты и дома, ты, — радостно провозгласил пытатель, когда его подручные усадили меня на стул в торжественном зале с красочной люстрой и мозаикой вокруг. — Располагайся.
— Да что-то ситуация не располагает.
 Так тяжело вздохнув, будто сейчас выплюнет легкие, мучитель посмотрел на меня из-под приопущенных век.
— На тебя возложена миссия — возглавить революцию писательской диаспоры! В борьбе за умы поколения, промытого интернетами, ты должен доказать всем нам и самому себе, на что ты способен, должен доказать...
— Я никому ничего не должен, — с отвращением сплюнул я три раза на пол, забыв перекреститься. —  Я должен только своим родителям.
— Послушай, ты! — громогласно продолжил пытатель, пытливо всматриваясь мне в глаза. — Ты обязан принять себя, ты лучший в современности прозаик!
— Кто-кто? — не понял я. — Прозак? Но я не принимаю...
— Да нет же! Говорю — про-за-ик.
— Про каких еще заек? Я ж не дед Мазай.
— Тьфу ты, напасть...
— Только не на пасть!
 Достав пистолет, мучитель мрачно покачал головой.
— Не будет с тебя дела.
— Так а я о чем! — обрадованно воскликнул я. — Отпустите меня, я просто хочу жить! Просто жить, без задней мысли, без страхов и волнений, без оглядки на прошлое и без сомнений о будущем, я просто хочу жить...
— Ты уже давным-давно всё про*бал.
 Глухую тишину разорвал прогремевший выстрел. Откинув голову назад, я свалился на пол, раскидав руки по сторонам. Мой мучитель, мой палач, мой пытатель, махнув амбалам рукой, вышел из залы, оставив после себя запах пороха и ощущение невозмутимости. Словно со стороны, я наблюдал за своим бездыханным телом. Остекленевшие очи, застывшие в одной точке на разукрашенном потолке, выражали полнейшее отсутствие. Обескровленный организм был настолько близок к подобию отходов, что я со всей силы, безмолвно, закричал:
— Ну, ты, слышишь? Давай, оживай!
 Кровавые узоры на коже оставались такими же безжизненными. Я пнул себя невидимой ногой, потом еще раз, и еще. Внезапно тело шевельнулось.
— Давай же, давай, заводись!
 Сначала одной рукой, затем обеими мое тело оттолкнулось от пола, приняло вертикальное положение. Истерзанное и лишенное души, оно безвольно направилось в сторону выхода, затем, очутившись на улице, понесло себя в тотально рандомном направлении, чтобы, руководствуясь привычками рефлексов, попытаться продолжить жить.