Мыс Ява. Джозеф Хергешаймер. Роман. Глава 1

 МЫС ЯВА
 Джозеф Хергешаймер (1918)

 Перевод Ю.Ржепишевского




 Лишь путь чистой простоты хранит и оберегает дух.
                — ЧЖУАН-ЦЗЫ


 I.

 В один из дней позднего мая, ранним утром Лорел Аммидон лежала в постели, размышляя о двух совершенно разных ипостасях стульев. Накануне ей исполнилось одиннадцать, и относительная зрелость этого возраста исполнила ее трогательной презрительности к тем странным идеям, которые придавали ее прежнему существованию совершенно особенный, если не сказать экзотический, контекст. Чуть ли не до вчерашнего дня она воспринимала различные стулья в доме как живые существа, активные и с характером; с одними она вела беседы, других в мрачных сумерках избегала — с деланным безразличием, но скрывая внутреннюю дрожь. Теперь же она пренебрежительно отбросила всё это. Стулья были просто стульями — предметами, на которых сидят, из дерева, с набивными подушками.

 И всё же ей было немного грустно терять такое количество столь верных и надежных приятелей: в отличие от взрослых с их таинственными и обескураживающими сменами настроений, на стулья всегда можно было положиться — они были постоянными в своей индивидуальности.

 Возле камина она могла видеть резное кресло из тикового дерева, которое дед ее привез из Китая и которое всегда напоминало ей коричневого, довольно добродушного дракона: его когти всегда оставались когтями, а из застывшей ухмыляющейся пасти готово было вырваться облако дыма и тихое недовольное ворчание. Строгий вощеный стул из гикори, стоявший чуть дальше, с широким подлокотником для письма — предмет особой гордости, — был услужливым педантичным старым джентльменом. Тонконогие золоченые стулья в гостиной выглядели надменными созданиями на королевском балу; изящество и благородное очарование стульев «хэпплуайт» в столовой напоминало прелестных бостонских дам. Стулья с жесткими сиденьями из конского волоса в гостиной представлялись дьяконами; другие, в комнате для завтрака — разговорчивыми и непритязательными существами; глубокое покойное кресло, стоящее в библиотеке перед камином, имело сходство с кораблем. Внизу в холле стояли красного дерева табуреты, карлики мрачных проказ; затем сердитые существа с высокими спинками; и наконец жуткая фигура, красная и блестящая, которая, без всякого сомнения, источала ненависть и вытягивала перед собой изогнутые, сочащиеся каплями руки.

 Во всяком случае, такими они ей казались. Но в последнее время она избегала говорить об этом, боясь показаться смешной; и теперь, когда ей исполнилось полных одиннадцать, она поняла, что пора уже оставить эти выдумки, даже наедине с собой. «Это всего лишь стулья», — повторила она про себя; на этом всё и закончилось.

 Высокие часы у ее двери, с латунным циферблатом, издав предупредительное шипение, громко и уверенно пробили семь, и Лорел задалась вопросом — проснулись ли сестры в соседней комнате? Она замерла, прислушиваясь, но не услыхала ни звука. Она слегка кашлянула, что вполне могло сойти за случайность, но могло бы и разбудить их; однако ответа не последовало. Лорел, честно говоря, могла бы запросто войти и разбудить Джанет, которой еще не исполнилось тринадцати, и которая еще не была достаточно разумной; но опыт подсказывал ей, что Камилла, с ее ореолом безусловного превосходства – ей стукнуло уже целых пятнадцать, - не потерпит столь дерзкого посягательства на свой сон.
 Тогда как Сидсолл, которой отвели большую отдельную комнату по другую сторону от родительской, легко обрадовалась бы любому вошедшему, как бы крепко ей ни спалось. Ей, самой старшей из всех, было почти шестнадцать и она даже осталась как-то на танцы у их кузины Люси Солтонстоун, где сам Роджер Бревард приглашал её танцевать кадриль.

 Мысли Лорел пришли в такое движение, что она больше не могла оставаться в постели; она высвободилась из объятий льняных простыней и подошла к окну, в которое ярко и решительно врывалось солнце. Ей показалось, что мир еще никогда не благоухал так восхитительно — это был один из тех особенных майских дней, когда цветет сирень, — и она замерла, откликаясь всем своим существом на чудесные запахи утра, смесь медового аромата сирени и довольно резкого запаха самшитовых листьев, влажных от росы.
  Повернув голову, она увидела часть гладкой зеленой лужайки соседей Вибердов, отгороженной их собственным задним двором, который, в свою очередь, был отделен от сада белой решетчатой оградой и рядом строгих серо-зеленых тополей. У дальней стены дед ее в широкой шляпе из пальмовых листьев бродил возле своих грушевых деревьев, постукивая по земле тростью с костяным набалдашником и тыкая ею меж ветвей.

 Лорел с воодушевлением принялась за утренний туалет, в своей беззаботности почти не думая о том, как подействуют на Камиллу множественные позвякивания кувшина о таз и стук ящиков. Вчера на ней было платье из легкой шерстяной ткани «делейн», но этим утром, решила она, лето практически наступило, поэтому, подчинившись мгновенной прихоти, она достала из желтого камфорного сундука наряд из тонкой ткани с рисунком ананаса. Она быстро заплела свои тяжелые каштановые волосы в две блестящие косы, застегнула сзади муслиновую манишку и надела платье. Тут, однако, ее лицо искривилось в выражении досады — длинные панталоны, выглядывавшие из-под юбки оскорбляли ее достоинство. Такая демонстрация оборок могла сойти для совсем маленькой девочки, но никак не для одиннадцатилетней; и она подтянула их так, что виднелся лишь самый их край. После чего, легко ступая, спустилась в нижний холл, вышла из дома через боковую дверь на кирпичную дорожку, миновала арочные ворота во двор и присоединилась к деду.

 — Шесть склянок утренней вахты, — объявил он, сверяясь с массивными золотыми часами. — Гальюнная помпа исправна, палуба вымыта?
 Уверенная в знании правильных ответов на эти неожиданные вопросы, Лорел нетерпеливо отвечала:
 — Да, сэр.
 — Анкерок с водой полон?
 — Да, сэр, — она нахмурилась и ковырнула пяткой мягкую землю.
 — Тогда заплетай киль в узел и бросай камбуз за борт!

 Она поняла, что последняя фраза это шутка, и изобразила мимолетную вежливую улыбку. Дед снова повернулся к грушам.
 — Посмотри на бутоны у этих «эштон таун»*, — сказал он.
 Лорел бросила на них скептический взгляд: лакированные красные бутоны раскрывались белыми цветами, разворачивались новые листья, нежно-зеленые и липкие.
 — Но вот эта «жаргонель»*… — он с сомнением поджал губы.
 Она изучала деда с тем глубоким интересом, который всегда вызывала сама его внешность: его завораживающая округлость, напоминавшая большой пудинг; осторожная медлительность его движений и шагов; но больше всего тот факт, что когда он сердился, его лицо становилось совершенно фиолетовым, цвета маминого пальто или винограда «гамбург».

 Они пересекли двор, где лозы этого самого «гамбурга» и белого «шассела» (Лорел была знакома с этими названиями благодаря частым расспросам у садовника) были уложены в парники для последующей пересадки; миновав их, старик, крепко сжимая её ладонь в своей, тяжело проследовал к кустам смородины, растущих у закрытой аркады конюшен, дровяных и угольных сараев и складов, тянувшихся у задней границы участка.

 Наконец с тревожным бормотанием и частыми прерывистыми вздохами он закончил осмотр и повернул к дому. Лорел, сознавая явное превосходство своего наряда, оглядела спутника с хмурым выражением, в точности перенятым у матери. На нем был все тот же неряшливый костюм из желтого китайского шелка, а на жилете, стянутом перламутровыми пуговицами, красовалось пятно. Молча, со взрослым упреком на лице она спрашивала себя, почему он носит эту неприятную старую одежду, когда в его сундуках полно белейшего льна и английского сукна. Для любого из Аммидонов такое было бы верхом неприличия, а уж тем более для того, кто был капитаном стольких громадных кораблей и в придворном платье с треуголкой представлялся российскому императору.
 
 Они не стали возвращаться тем же путем, а прошли через узкую калитку в сад, расположенный прямо за домом. Сад был полон пения малиновок и льющегося солнечного света; сирень по обе стороны беседки, примыкавшей к конюшне, подернулась нежно-лиловым цветом; колючая глянцевая листва розовой изгороди, выходящей на Бриггс-стрит, сверкала водяными бриллиантами; а в дальнем углу альпинария, среди причудливых ажурных папоротников и мхов, на каменистой насыпи, высился колчан земляничного дерева.

 Лорел вдыхала ароматный воздух, переполненная избытком энергии; каждый ее мускул требовал движения; ей хотелось подпрыгнуть так высоко, чтобы перелететь через тополя, через весь дом и оказаться прямо на Вашингтонской площади.
 — Мисс Егоза! — воскликнул старик в сердцах, выпуская её руку. — Что это с вами? Словно штормового петреля* держишь в руках.
 — По-моему, это не очень любезно, — ответила она.
 — Боже правый! — проговорил он, уставив на неё свой пристальный голубой взгляд. — Что это тут у нас? Разоделись, будто на берег собрались!
 Она сердито дернула плечом и сообщила:
 — Ну, мне вообще-то одиннадцать.
 Его взгляд, казавшийся свирепым, снова смягчился.
 — Одиннадцать, — повторил он с приличествующим изумлением. — Тут понадобятся особые камшоусы* и поцелуи.
 Первое слово, как она знала, выражало нечто приятное, оно было привезено с Востока, и означало подарки; понимая, что второе неизбежно с ним связано, она философски подставила щеку. Подняв её над своим необъятным животом, он громко поцеловал её. Она, в общем-то, не возражала, вернее, не возражала бы вовсе, если бы не сильный запах манильских сигар и медфордского рома, который он принимал в строго определенные часы.

 После этого они двинулись дальше, через эркер гостиной, выходящий в сад, где женщина подметала пол щеткой из перьев, миновали белую арку главной лестницы и повернули к тому месту, где накрывали завтрак. Лорел увидела, что отец уже сидит за столом, погрузившись в чтение большого, густо отпечатанного листа «Салемского регистра». Он оторвался от газеты, чтобы принять её почтительный поцелуй и ответить на «Доброе утро, папа!», а затем вернулся к чтению. Вслед за Лорел вошла Камилла; и младшая с восторгом, лишь слегка омраченным сомнением, увидела, что опередила сестру, выбрав платье, более подходящее для такого теплого дня. Камилла всё еще была в своем платье-костюме темной мериносовой шерсти и смотрела на воздушный наряд Лорел со смесью удивления и раздражения.

 — Мама разрешила тебе это надеть? — тут же потребовала она ответа. — Потому что если нет, полагаю, тебе придется сразу после завтрака пойти наверх и переодеться. Это совсем не то платье, которое носят с раннего утра. Ведь это одно из твоих выходных платьев.
 Неодобрительный взгляд вдруг стал неодобрительным вдвойне.
 — Лорел Аммидон, а где же твои панталоны?
 — Я уже слишком большая, чтобы панталоны болтались у меня поверх туфель, — ответила она с вызовом, — поэтому я их просто подтянула. Но оборки ведь всё равно видны.
 В комнату вошла Джанет и остановилась у нее за спиной.
 — Не обращай внимания на Камиллу, — сказала она, — она сама еще ребенок.
 Появление их матери, Роды, заставило всех обернуться.
 — Боже мой, Камилла, — заметила она, — ты становишься слишком придирчивой. Что тебя возмутило на этот раз?
 — Взгляните на Лорел, — ответила Камилла, — И все станет понятно. Можно подумать, будто это она собралась на танцы, а не Сидсолл.

 Лорел старательно избегала обращенного к ней взгляда матери.
 — Очень красиво, — сказала Рода одобрительно; Лорел едва заметно выпятила нижнюю губу в сторону Камиллы. — Но старайся не перебарщивать, милая.
 После чего мать сменила тему:
 — Уроков сегодня не будет, мне нужно отправить мисс Гомес в Бостон.
 При этом известии Лорел захлестнуло ликование, больше относящееся к её прежнему, не столь торжественному состоянию.
 — Однако, — продолжила мать, обращаясь к ней, — раз уж ты оделась как леди, надеюсь, что ты и вести себя будешь соответственно: никаких испачканных или порванных юбок, и час за пианино вместо обычных тридцати минут.

 Ликование у Лорел схлынуло так же быстро, как и появилось — ей придется весь день двигаться с величайшей осторожностью и вдобавок целый час просидеть за фортепиано в гостиной. Ей была в тягость скорее эта гостиная, чем само занятие; тоскливое место, где она боялась нарушить хоть что-то из того чопорного и угрожающего порядка, в котором находились вещи. Особенно бдительно следили за ней стулья-дьяконы, хотя теперь она твердо решила игнорировать их.

 Она принялась за кукурузные лепешки с медом и молоком, едва слушая разговор за столом, поглощенная постигшей ее несправедливостью. Её взгляд скользил по стенам столовой, где всё свободное пространство занимали акварельные рисунки судов и модели кораблей на подставках из тика или испанского красного дерева. На некоторых из них дед её служил вторым, а затем и первым помощником, на других был капитаном; прочие, насколько она знала, принадлежали фирме «Аммидон, Аммидон и Солтонстоун» — деду, отцу и дяде.

 Прямо напротив нее стоял на якоре в Столовой бухте корабль «Два мыса», все паруса свернуты, за исключением фор-марселя, висевшего на гитовых. Шлюп, направляемый шестью матросами в брезентовых шляпах, с офицером на корме, шел на веслах по темной воде переднего плана; слева чернел корабль, идущий в крутой бейдевинд со всеми поставленными парусами. У «Двух мысов» было посветлее, а на заднем плане на фоне пасмурного неба возвышалась гора с плоской вершиной — сразу показывающая, почему бухта называлась Столовой. Лорел знала о «Двух мысах» очень много — например, что это был барк водоизмещением в двести девять тонн, — это было первое судно под командованием деда, и он не уставал пересказывать каждую деталь того памятного плавания.

 Лорел могла повторить большинство этих подробностей: они отплыли десятого апреля девяносто третьего года и четыре с половиной месяца шли до мыса Доброй Надежды; двадцать дней спустя на скалистом острове Святого Павла дед столкнулся с огромным тюленем; один матрос заболел цингой и, леченный селитрой и уксусом, был уложен в шлюпку, но умер и был похоронен в море при полном штиле. Затем с грузом суматранского перца они достигли острова Коррехидор и Манильского залива, где в устье реки Пасиг стоял старый испанский форт. Барк с грузом пеньки, индиго и сахара в трюме снова взял курс на мыс Доброй Надежды и затем через английский Фалмут и Роттердам вернулся домой.

 Другие рисунки были не менее знакомы: корабли, барки, бриги и шхуны с топсельными парусами, искусная работа Салмона, Антона Ру и Чиннери. Вот «Целестина», стоящая в штиле у Марселя, её паруса лениво свисают с рей и штагов, а корпус с расписными иллюминаторами, резными носом и кормой отражается в гладкой воде. Вот «Альбакор», идущий сквозь северо-восточный пассат с поднятыми королевскими парусами и парусами, предназначенными для защиты от непогоды. Дальше следовала «Афина Паллада»; у мыса Доброй Надежды, в сильную непогоду; она неслась через банку Агульяс под зарифленными марселями, фоком и гротом, стакселем на фок-мачте и бизанью, при встречном течении, вздымавшем прескверную перекрестную волну, но, как всегда объяснял дед, судно при этом продвигалось на тридцать-сорок миль против ветра за день. Наконец её взгляд задержался на «Метакоме». Судно шло на восток, глубоко забирая к югу; реи стояли прямо, а из парусов были подняты лишь зарифленный грот-марсель, дважды зарифленный фок и фор-стаксель. Корабль гнал штормовой ветер, и он летел вперед в самый шторм, когда гигантские длинные волны несут его по мрачной водной пустыне.

Все эти вещи вызывали у Лорел большой интерес. Одной из причин было то, что дед часто выбирал ее в качестве слушательницы своих воспоминаний, при чем вовсе не снисходил к ней, а вел себя как один мореплаватель по отношению к другому; второй же причиной была Камилла: она постоянно подчеркивала, что презирает море и все, что с ним связано.

 Появилась Сидсолл и заняла свое место, поприветствовав всех сразу. Лорел, выйдя из задумчивости, поняла, что они обсуждают тему, которой теперь начинался или заканчивался почти всякий разговор — пространные обсуждения того, почему её дядя Геррит Аммидон, капитан корабля «Наутилус», так долго не возвращается из Китая. Лорел слышала это как бы в двойной интерпретации, иначе говоря, в присутствии деда и без него, причем в первом случае тон был куда более оптимистическим.

  Отец произнес:
 — Я думаю, его неожиданно задержали в Шанхае. Это новый для нас порт, и как говорит мне капитан Верни, зайти туда очень сложно: после Усуна нужно уцепиться взглядом за два бамбуковых шеста-ориентира, воткнутые в берег в ста футах друг от друга, и, не теряя их из виду, направить судно к отмели. Канал очень узкий, и, по его словам, « Наутилусу», вероятно, пришлось ждать сильного прилива, возможно, до самой весны. Судно могло сесть на мель, получить повреждения, и им пришлось выгружать товар для его ремонта.

 — Только не Герриту, — решительно возразил дед. — Лучшего капитана на море не найти. Он мелководье носом чует. Я был уверен, что мы получим от него весточку, когда «Сорсогон» вернется из Калькутты. Как ты думаешь, Уильям, может, он повел «Наутилус» в обход мыса Горн и...?
  Лорел подивилась, с какой неприличной жадностью дед глотнул свой кофе.
— Он мог ведь заплыть в антарктическую зиму, — продолжил тот. — Как-то в апреле у Фолклендских островов у меня смыло всё с палубы и разбило все шлюпки.

 — У Геррита - корабль, — протестующе сказал отец, — а не какой-то там бриг-гермафродит, построенный, словно ящик для масла. Увидишь, я прав, и он просто застрял в каком-нибудь порту.

 — Я принес владельцам восемьсот процентов прибыли с первого же груза, — продолжал старик свои аргументы. — Вот тогда уж была торговля, да и мореходство было без дураков. Никаких тебе хронометров с их вечными погрешностями и прочих странных салонных штучек для определения координат. Когда я начинал, мы ходили, пользуясь астролябией и луной. В те времена капитан полагался лишь на лот, на широту и собственный глаз.

 — Восемьсот бочек муки и сосновые доски в Рио, и назад с кофе и шкурами для Салема, — продолжал он; — потом на Гибралтар и в Бразилию с вином, а дальше с балластом до Калькутты, Таити и Мореа, Сандвичевых островов и Фиджи. Сандаловое дерево, черепаховый панцирь и трепанги; зубы морских коньков и селитра для китайского правительства. И не хочу слышать о ваших векселях, бочках испанских долларов и трюмах, полных чая, перевозимого прямым рейсом. С этими вашими агентами в Кантоне и Индии и предоплатой иметь дело с Китаем — все равно что торговать с магазином в Бостоне.

 Лорел заметила, что на лице отца появилось выражение сдержанного раздражения, обычное, когда старик сравнивал старые морские порядки с новыми.
 — К несчастью, — сказал отец, — терпеливый китаец больше не желает менять шелк, лак и чай на вареных морских слизняков. Он научился просить взамен что-то  действительно ценное.

 — Черт побери, Уильям, — вспыхнул старик, — да для китайца нет ничего важнее, чем его собственное брюхо. Они без колебаний отдадут пару тысяч долларов за мешок ласточкиных гнезд. Что же до твоих намеков, будто мы их надували — я никогда не возил туда опиум из Индии, чтобы губить их души. А когда китайское правительство попыталось остановить эти доставки, британские коммерсанты навязали им это пушками в сорок втором.

 — Посмотри, сколько перца мы привезли в Салем, — продолжал он, в то время, как Лорел с живейшим интересом наблюдала, как он начал восхитительно багроветь, — стояли прямо у берега в Мукке и вели дела с самим Дато. Переправляли мешки на спинах команды через реку с мушкетами наготове, на случай если эти чертовы язычники выхватят свои крисы* [Малайский крис — национальный кинжал с характерным асимметричным клинком, часто волнообразной формы.]. Когда мы подняли паруса, всё вокруг было завалено перцем — шлюпки, кубрик, каюты и пространство между палубами.

 — Что ж, отец, героические времена, разумеется, уже позади; не могу сказать, что я об этом жалею. Мне бы не хотелось финансировать плавание, которое растянется на три года и будет зависеть от того, подберет ли капитан по пути шесть или семь случайных грузов.

 Старик поднялся и, пробормотав что-то явно нелестное о сходстве современных судовладельцев с конторскими клерками, тяжелой осторожной походкой вышел из комнаты.
 — Как это глупо, спорить и выводить его из себя! — заметила Уильяму его жена.
 Лорел смотрела на мать с пылким восхищением: ее приводили в восторг ее блестящие волосы, гладко уложенные надо лбом, ниспадавшие на уши и образующие низкий узел на затылке; ее коричневое платье-сарафан с бархатными листьями и синими незабудками, тесными длинными рукавами и высоким воротником; и вообще тот факт, что она была лучшей матерью, которую только можно было иметь и которой гордиться.

Она встретила взгляд Лорел дружелюбным кивком и произнесла:
 — Не забудь про одежду, и я думаю, тебе стоит закончить занятия до обеда, чтобы ты была свободна для прогулки с дедом днем.

 Вскоре Лорел уже стояла в холле, с неприязнью глядя на легкое платье, которое она так радостно надела утром. Несмотря на чувство взросления, ей страстно хотелось поиграть во дворе и полазить в сарае. Взрослая жизнь уже начала ее утомлять, перспективы казались мрачными — целый час за пианино, бесконечная забота о юбках и томительно медленная прогулка через Вашингтонскую площадь к пристани Дерби, куда — неважно, в каком направлении и с какой целью они шли — неизменно вел ее дед.

 К ней присоединилась Джанет, и они стояли, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.
 — Ты заметила, — заметила Джанет, — мама разрешает Камилле сильно крахмалить нижние юбки, так что они топорщатся прямо как кринолин? Какой же она была противной сегодня утром!
 Лорел услышала за спиной тихий звук и, обернувшись, увидела деда, выглядывающего из двери библиотеки. Её настигло предчувствие новой возможной беды. Двигаясь к боковому выходу, она шепнула Джанет:
 — Нам лучше скорей уйти.

 Однако было слишком поздно.
 — Ну что, маленькие леди, — благожелательно заметил он, — раз уж мисс Гомес уехала на сегодня, будет нелишним, если я приму у вас урок географии.
 — Не думаю, что мама хотела, чтобы мы сегодня занимались, — ответила Лорел, скорчив умоляющую гримасу в сторону Джанет в поисках поддержки. Но та осталась твердо и молчаливо нейтральной.

 — Что, что! — воскликнул старик с деланным возмущением. — Бунт на корме! Ну-ка живо сюда, на шканцы, не то!..
 Он отступил в сторону, пока Лорел и Джанет гуськом проходили в библиотеку. География была единственным предметом, который дед мог предложить для своих уроков, и, насколько она знала, урок мог пойти мог пойти в любом из направлений. Иногда он проверял их точно так, как проверяла бы сама мисс Гомес; или он мог заменить обычные вопросы такими, какие, по его мнению, были гораздо полезнее и интереснее, почерпнутые из его долгих путешествий;  или, что еще лучше, он мог предаться долгим воспоминаниям, во время которых они сидели, механически хлопая глазами или слегка ерзая, пока мысли уносили их далеко от дедовых излияний, полных диковинных имен и названий, а когда он воодушевлялся — и шокирующих ругательств.

 Он повернул большое кресло — то самое, которое Лорел принимала за корабль — от камина, закрытого на лето зеленой ширмой; а они подвинули ближе два тяжелых стула с блестящими ножками в виде когтистых лап, стоявшими у стены. Нашлась «География» Смайли, книжка размером не больше ладони капитана, и была открыта на странице «Индостан», или Индии в пределах Ганга. Там имелась странная мрачная картинка с индусами, совершающими молитву под баньяновым деревом, а также вид Гималайских гор, вызывающий оторопь.

 — Что за чепуха, — продолжил он, с отвращением глядя на иллюстрации. — Это должны писать люди, которые видели мир и знают его приливы и отливы, его ориентиры. Как ты думаешь, — возбужденно обратился он к Джанет, — тот малый, что состряпал все это, хоть раз проводил свой корабль через Формозский пролив, когда дует встречный северо-восточный муссон?
 — Нет, сэр, — поспешно ответила Джанет.
 — Тут у нас есть «Климат», «Облик страны» и «Религия», — он отмечал эти пункты тупым пальцем, — но я не вижу экспорта. Бьюсь об заклад, автор не отличит бенгальский ситец от стопки носовых платков.
 — Не думаю, что там что-то говорится об экспорте, — подала голос Лорел. — Там есть «Границы» и...
 — Чушь! — оборвал он её. — Я ведь не границы привозил сюда на своем корабле, ведь так?
 Он запихнул злополучный том в щель своего кресла.
 — Лорел, — спросил он, — какой аванпорт у Санкт-Петербурга?
 — Кронштадт, — ответила она после лихорадочных поисков в памяти.
 — А что насчет Манилы? — он повернулся к Джанет.
 — Не помню, — призналась та.
 — Лорел?
 — Кавите, — произнесла та, с трудом сдерживая эмоции.
 — Вот именно, и... — он посмотрел в потолок, — порт Бостона?
 — Не думаю, что об этом уже говорилось, — твердо сказала она. Его взгляд впился в неё так пристально, что она покраснела и уткнулась лицом в колени.
 — Не думаешь, что говорилось, — эхом отозвался он.
— Черт, да ладно!.. — он замолчал и вновь испытующе посмотрел на неё.
 — Лорел, — спросил он требовательно, — а что вообще такое «аванпорт»?

 У неё возникло отчетливое чувство справедливой обиды. Обычно такой урок строго ограничивался привычными, уже известными вопросами, но этот вопрос был совершенно новым. Ей были известны разные виды «портов» — один они посещали после обеда, другой означал что-то из бортовой части судна, а третьим был Салем. Но аванпорт — Кронштадт, Кавите — что это значило на самом деле, чем были эти таинственные аванпорты, это от неё ускользнуло. Она решила рискнуть и высказать свое мнение.
 — Аванпорт, — медленно произнесла она, — это... это часть корабля, — это казалось вполне очевидным. — Я думаю, что это место, через которое выбрасывают всякую гадость вроде картофельных очисток.

 — Ты думаешь что!.. — вскричал он, тяжело дыша. — Место, через которое... — он осекся. — И ты внучка Джереми Аммидона! Да тут и последний китаец-кули с пристани расхохотался бы. Ты прямо как Уильям - тот ни за что не хотел идти в море и заимел четырех дочерей вместо сына. С меня хватит, отправляйся к своему пианино!
 Они слезли со стульев и удалились, едва скрывая радость.
 — Думаешь, он это серьезно? — с надеждой спросила Джанет. — И у нас больше не будет никогда географии?
 — Сомневаюсь, — коротко ответила Лорел. Она все еще чувствовала возмущение; возмущало ее и то, что Джанет так спокойно принимает все, что бы ни принес им день. Нет, Джанет была просто невыносима! Она повернулась и обнаружила, что стоит прямо перед дверью в гостиную; тут же вспомнилось о ее обязательном фортепьянном часе. Что ж, это нужно сделать до ужина! И еле переставляя ноги, она подалась вперед.

 Внутри строгого сумрачного пространства зала она остановилась, чтобы полюбоваться разными красочными изображениями на обоях, протянувшихся от невысоких белых панелей до глубокой белой резьбы под потолком. В особенности привлекла ее следующая сцена: над светлым потоком высился мраморный павильон с широкими ступенями, а в нем - знатная компания, господин с голыми руками и венком на голове, и дама в струящихся одеждах, играющая на свирели. Справа, в глубокой зеленой тени, прелестница раскачивалась на качели из цветочных гирлянд; за коричневым замшелым стволом дерева прятались влюбленные; а слева, у плакучей ивы и хмурой скалы, четыре беззаботных создания теснились вокруг барки с золоченым носом.

 На своем томительном пути к пианино она задержалась, чтобы поглядеть на деньги Ост-Индии, лежащие на нижней полке запертого углового шкафа. Там имелось что угодно - скучная связка монет, с палочкой ротанга, продетой сквозь выбитые в них квадратные отверстия; серебряные таможенные таэли, масе и кандарины; китайское сусальное золото и фуцзяньские доллары; монеты из Кохинхины в форме плиток индийской туши, с выпуклыми краями и иероглифами; старые доллары Карла с крючковатой монограммой посередине; серебряные слитки «сыси», гладкие и плоские сверху, но слегка закругленные снизу, похожие на обувь; золотые японские обанги, расчеканенные на ширину почти в ладонь; мохуры и монеты из Сингапура; голландские гульдены с Явы; маленькие серебряные и золотые капли из Сиама, называемые тикалями.

 Наконец она добралась до похожего на арфу стула у пианино; но там ей пришлось ждать, пока часы в холле наверху пробьют какую-то четверть для правильного отсчета, и она загремела латунными кольцами, служившими ручками ящиков по обе стороны клавиатуры. Позже, когда её пальцы неуверенно прокладывали путь сквозь басы и дисканты, она услышала голос Сидсолл у двери; затем к ней присоединилась мать, и под стук копыт и тонкий звон цепей упряжи они вышли к поджидающему их на улице тарантасу. В какой-то момент в комнату заглянула Камилла.
 — Удивительно, как у тебя еще не разболелась голова, — заметила она. — Никогда не слышала более душераздирающих звуков.

 Лорел подумала, что Камилла важничает, произнося эти слова, выражение, которое она, должно быть, недавно услышала у кого-то из взрослых. Она стала обдумывать ответ, но, поскольку ничего достаточно сокрушительного на ум не пришло, она сестру проигнорировала, сосредоточившись на трудном переносе рук. Камилла ушла; часы наверху пробили вторую четверть; затем третью; Лорел все так же честно продолжала свои усилия; до первого же удара курантов, отмеривших час времени.

 — Слава Богу, с этим покончено, — сказала она в свободной капитанской манере. Теперь из утомительных дневных обязанностей оставалась лишь прогулка с дедом. После обеда солнце палило почти как в середине лета, и Лорел неожиданно охладела к прогулке, довольная тем, что может оставаться в доме. Однако скоро она услыхала, что её ищут; и в своих ботинках-гетрах, шелковом чепце с синим шарфом, завязанным под подбородком и ниспадающим на плечо, и кашемировой шали с узором из пальмовых листьев, она вышла, чтобы сопровождать деда через Плезант-стрит и широкую зеленую площадь к арочным западным воротам с позолоченным орлом на Эссекс-стрит.

 — Мы на Центральную улицу пойдем? — спросила она.
 — Нет причин туда сворачивать, — ответил он, совершенно позабыв о пряничной лавке с болтающимся над дверью колокольчиком, где пряники с кремом сверху стоили по три цента, а те, что без него, — по два. Теперь она возлагала надежды на аптеку Уэбба, где дед иногда останавливался поболтать и покупал ей леденцы, «гибралтар» или «блэкджек». Для «блэкджеков» слишком жарко, решила она, и если будет возможность, она выберет «гибралтары», с их освежающим мятным вкусом.

 Вязы на Эссекс-стрит уже достаточно покрылись листвой, чтобы отбрасывать мерцающую тень в едва ощутимом соленом воздухе с моря. Они продвигались так медленно, что Лорел успевала рассмотреть содержимое почти каждой витрины, мимо которой они проходили. В одной лежали мотки ниток для вышивки и гофрированные белые бруски воска; в другой — яркие бусины для ридикюлей, рядом с которыми стояла деревянная ложечка — мерка на пенни; и там же — шарики-игольницы в виде клубничек. Имелся там магазин Вест-Индии и такой, где продавали масло и свечи, в следующем продавались морские карты; а через дорогу находился Морской зал Ост-Индской компании.

 Здесь дед заколебался, и на мгновение ей показалось, что он вот-вот перейдет улицу и присоединится к старым друзьям-капитанам, которых всегда можно было найти в Музее. Но в конце концов он проследовал мимо Эссекс-Хауса с его железным арочным потолком и фонарем над входом, мимо Чипсайда к аптеке Уэбба, где купил ей пакетик леденцов «перистальтика» и — сделав вид, что уходит, словно здесь ей больше ничего не полагается — пакетик «гибралтаров».

 Они возвращались, держа направление к пристани Дерби, когда Джереми Аммидон встретил своего старого морского приятеля и остановился для неизбежного разговора. Мужчина, у которого была такая огромная окладистая борода, что Лорел не могла понять, есть ли на нем шейный платок, сказал:
 — Барзил Дансэк едва не преставился.
 — Хм! — воскликнул дед. Лорел подивилась бестактности упоминания старого капитана Дансэка при её деде, ведь все в Салеме знали, что они поссорились много лет назад и с тех пор не разговаривали.
 — Совсем плох был, — продолжал тот; — простуда вцепилась в грудь и перешла в легочную горячку. Выглядит изнуренным, что от болезни, что от бед с Эдвардом. — Он кивнул и затем ободряюще добавил: — Похоже, Эдвард ушел из компании Херда в Кантоне и сел на корабль до Бостона. Насколько я знаю, он сейчас там. Не написал ни слова, ни в Салем, ни своему отцу. Выглядит так, будто его выставили отовсюду. А тут вдобавок одна из шхун Барзила попала в эпицентр последнего урагана у Большой Банки и села на мель у острова Грин-Тартл-Ки. Это его почти доконало.

 Лорел видела, что дед тяжело хмурится и беззвучно шевелит губами. Их собеседник покинул их, а её спутник резко опустил трость на землю.
 — Боже мой, — сказал он. — Барзил был хорошим человеком... но стал совсем  старый. Также, как и я, как и я. Ноги уже почти не служат. Лорел, — обратился он к ней, — лучше тебе пойти прямо домой. Мне нужно зайти повидать старого друга, который приболел.
 Она послушно ушла, но один раз остановилась, чтобы недоверчиво оглянуться вслед грузной фигуре деда, движущейся к дому Барзила Дансэка. Эта ссора была частью их семейной истории, она знала о ней столько же, сколько о торжественных часах во втором холле; и не так давно, вероятно, когда ей было восемь, обсуждение вспыхнуло с новой силой вокруг её дяди Геррита, который, как опасались, мог утонуть в море. О чем конкретно шла речь, ни она, ни её сестры не знали, так как при их приближении тему закрывали, а им и вовсе запрещалось её упоминать.

 Дома ей не удалось сразу сообщить свою удивительную новость из-за потока болтовни, доносившейся из гостиной. Олив Уибирд и Лэйси, её кузина, были заняты разговором с Сидсолл; разговор этот часто превращался в дуэт, а иногда и в трио. Лорел устроилась рядом с этим щебетом и внимательно прислушалась к нему. Ей не нравилась Олив Уибирд, которая приветствовала её ее приторно-сладким тоном; хотя в других местах Олив вызывала огромное восхищение, вокруг неё всегда были мужчины, под её окном на лужайке пели серенады, да и сама Лорел видела туалетный столик Олив, заваленный букетами в кружевной бумаге. Сейчас у неё был один такой букет, в держателе из перламутра, с золоченой цепочкой и кольцом. Её широкая юбка представляла собой массу оборок, узелков из мшистых роз и зеленых марлевых лент; а между ее локонов свисал спереди серебряный шнурок с кисточкой на конце.

 Лэйси Солтонстоун, одетая почти так же просто, как Сидсолл, по обыкновению сидела прямее всех, кого Лорел видела когда-либо; у неё было смуглое лицо с изящно изогнутым носом и карие глаза, а голос был спокойный и уверенный.
 — Как по мне, — сказала она, — он самый очаровательный человек в Салеме.
 Олив Уибирд сделала быструю гримасу несогласия.
 — Он слишком чопорный, и в волосах у него седина. Мне мужчины нравятся больше похожими на искристое рейнское. Танцуя с ним, чувствуешь, будто он держит тебя так, будто ты из стекла.
 — Что-то я не припомню вас с мистером Бревардом вместе, — заметила Лэйси.
 — Он не приглашал меня целую вечность, — призналась та. — Зато пригласил Сидсолл, как мы все помним, не так ли, дорогая?

 Щеки Сидсолл стали ярко-розовыми. Лорел пожелала, вполне безучастно, чтобы сестра не выставляла себя в таком свете. Жаль, что Сидсолл такая... такая статная и здоровая на вид; она не была ни бледной, ни интересной, и в ней не было ни тонкой грации Лэйси Солтонстоун, ни популярных манер Олив.
 — Это было очень благородно с его стороны, — согласилась Сидсолл.
 — Но он был крайне увлечен, — заверила её Лэйси, глядя на нее пристально и неторопливо. — Он сказал мне, что ты похожа на яблоневый цвет.

  Это может понравиться Сидсолл, подумала Лорел, однако сама она считала цветы яблони самыми обыкновенными. Очевидно, нечто подобное пришло в голову и Олив, так как она сказала:
 — Бог знает, чем восхищаются мужчины. Ясно только, что им не нравятся жеманные недотроги. Я намерена весело проводить время, пока не выйду замуж...
 — Но что, если ты полюбишь по-настоящему? — прервала её Сидсолл.
 — В этом нет нужды, — ответила Олив. — Когда я увижу мужчину, которого захочу, я его получу. Это нетрудно, если знать как и создавать возможности. Я всегда ношу одну подвязку чуть ослабленной.

 — Лорел, — обернулась к ней её сестра, — я уверена, что твой ужин уже готов. Иди, будь хорошей девочкой.

 В её комнате женщина с плоским изможденным лицом и блеклой прядью волос на шее, раскладывала в ящике белье, выглаженное в красивые узкие складки. Это была Ходи, методистка — единственная, кого знала Лорел; ее всегда завораживали религиозные восклицания служанки, её переживания и молитвы вслух. Сейчас она говорила что-то о безднах, гадах земных и мирской суете; и закончила свое короткое исповедание веры столь громким и внезапным «аминь», что Лорел, хоть и ждала его, невольно вздрогнула.

 Было уже за семь, воздух так благоухал сиренью, что казалось, будто она цветет прямо в комнате, и солнечный свет медленно угасал в неподвижном пространстве. Высунувшись из окна, она могла видеть площадь. Фонарщик шел вдоль деревянного забора, оставляя за собой слабые мерцающие желтые огни, а вдалеке виднелись слабые проблески света в окнах на Бат-стрит.

 Утренняя веселость сменилась какой-то смутным, беспокойным чувством, её мысли стали неопределенными, как предметы в дрожащем свете за окном. На желтом небе сияла бледная звезда; приходилось пристально вглядываться, иначе она исчезала. Джанет, шевелившаяся в соседней комнате, казалась такой далекой, что могла и не услышать, как бы громко Лорел ни звала.
 — Джанет! — крикнула она, охваченная беспричинным страхом.
 — Незачем так орать, — буркнула Джанет у двери.
 Но Лорел уже забыла о ней: в окно она увидела знакомую фигуру, медленно пересекающую Вашингтон-сквер — дед возвращался домой от капитана Дансэка.

 Боже, какой же он неповоротливый! Она была рада, что ей не пришлось тащить его за собой на привязи. Он казался больше и круглее обычного. Она услышала стук его трости, когда он свернул с площади на Плезант-стрит; затем его ноги двинулись и остановились, двинулись и остановились, поднимаясь по ступеням их дома.

 Теперь ей стало жаль, что она не знала, что такое аванпорт, и она решила спросить его об этом завтра. Ей нравились его истории, которые Камилла презирала — о морских командах, о Гонконге и штормовом мысе Горн. Вспомнив о мысе Горн, она вспомнила и о дяде Геррите, отсутствующем вместе со своим кораблем «Наутилус». Её представление о нем было расплывчатым — он почти всегда был в море, — но она помнила его глаза, очень странные, и его волосы, разделенные пробором и небрежно касающиеся кончиков ушей.

 Лорел вспомнила, как слышала, что Геррит был любимцем отца, и она вдруг поняла что-то в том несчастье, которое тяготило старика. Она отчаянно надеялась, что Джанет или Камилла не войдут и не станут смеяться над ней из-за ее слез. Лежа в постели, она видела, как комнату быстро заполняют сумерки. Еще вчера она сказала бы себе, что дракон в тиковом кресле шевелится; но теперь Лорел видела, что он неподвижен. Ее покачивало, как те маленькие лодки, что пересекают гавань или прибывают с кораблей, стоящих на якоре за причалами, и сон одолел ее - великое спокойное море, затопляющее мир ее дома, фонарщика и ее деда, скорбящего по дяде Герриту.


  _(Продолжение следует) (Поправки здесь тоже будут).