ДНК Страсти. Одержимость. Глава 6

 Я сидел в «Порок» — баре для тех, кто привык считать нули в банковских счетах, а не часы на стене. Элита, мать её. Зеркала в позолоченных рамах, кожаные диваны, запах дорогого табака и виски двадцатилетней выдержки. Всё как положено. Только мне от этого блеска тошно. Вокруг — сплошь костюмы за тысяч тысяч, часы, которые стоят больше, чем годовой бюджет какого нибудь городка в глубинке, и лица — холёные, выглаженные, с этой фирменной улыбочкой «я выше всего этого, но всё равно здесь». Да, здесь все выше всего — выше проблем, выше реальности, выше простых человеческих чувств. Я откинулся на спинку дивана — кожа под пальцами скрипела, будто возмущалась, что на ней сижу я. Не их породы. Не их круга. Но я здесь. И пусть хоть кто то попробует сказать мне «уходи».

На столе передо мной стоял бокал с виски — янтарный, как закат над городом. Я покрутил его в руке, глядя, как свет от хрустальной люстры дробится в жидкости. Двадцать лет выдержки, да? Отец бы посмеялся. Он всегда говорил: «Саш, хороший виски — это не возраст, а компания. С кем пьёшь — вот что важно». А здесь… здесь пьют не с кем то, а напоказ. Чтобы заметили. Чтобы оценили. Чтобы завтра в газетах написали: «Такой то был замечен в „Пороке“ с бутылкой редкого сорта». Огляделся. У стойки — парочка «акул»: один в сером костюме с иголочки, второй — в чёрном, с платочком в нагрудном кармане. Перебрасываются словами, будто монетами кидают — дорого, весомо, без эмоций. За соседним столиком — дама в платье, которое, кажется, стоит больше, чем моя первая машина. Она улыбается, но глаза — холодные, расчётливые. Как у хищницы перед прыжком. «И вот в этом мире она хочет жить, — пронеслось в голове. — Виктория. В этих позолоченных клетках, среди этих фальшивых улыбок и пустых тостов. Но я то знаю: она другая. Где то глубоко внутри — другая. Та, что может засмеяться от души, а не по протоколу. Та, что способна рискнуть. Та, что…»

- Ещё виски? — склонился надо мной официант. Молод, вышколен, улыбка — как приклеенная.
- Нет, — отрезал я, и он чуть вздрогнул. — Просто принеси бутылку. И оставь меня в покое.

Стакан в руке — тяжёлый, холодный. Виски неразбавленный, густой, как смола. Глоток — и горло обжигает так, будто я глотнул расплавленного свинца. Вкус отвратительный. Горький, резкий, с какой то химической ноткой, будто в бочку случайно капнули машинного масла. Логики в этом нет: я не люблю такой. Всегда пил со льдом, иногда с парой капель воды — чтобы раскрыть аромат. Но сейчас… сейчас я просто заливаю его внутрь, стакан за стаканом, не чувствуя ни вкуса, ни меры. Почему? Объяснить не могу. Мозг будто отключился. Есть только одно: жги, Монако, жги изнутри, чтобы снаружи не дрогнуть. Чтобы не показать слабость. Чтобы не дать этой боли, что сидит где то под рёбрами, вырваться наружу.

Бармен косится на меня — осторожно, исподволь. Знает, кто я. Видел, как я сюда вхожу не в первый раз. Но сегодня что то не так. И он это чувствует. Я почти слышу его мысли: «Опять Монако сорвался. Опять эта его ярость на грани». Я опрокидываю ещё порцию. Виски капает на рукав куртки — плевать. Кожа за штуку баксов? Да хоть сгори он к чёрту. Сейчас всё не имеет значения. Оглядываюсь по сторонам. Бар «Порок» — это витрина фальши: зеркала в позолоте отражают десятки одинаковых лиц — холёных, самоуверенных, с этой фирменной улыбочкой «я выше всего этого». Дорогие сигары дымятся в пальцах, бокалы звенят, смех звучит — но он какой то неживой, механический. Здесь всё напоказ: и улыбки, и слёзы, и дружба. Сжимаю стакан так, что пальцы белеют. В голове снова и снова — похороны, земля, падающая на гроб, слова Добровольской, материнские плечи, дрожащие под её рукой. Я держался. Всё эти дни держался. Первые поминки — с кладбища до первых девяти дней — пролетели незаметно. Мы крутились, делали всё, как велели правила, традиции. Я был опорой матери. Говорил нужные слова, принимал соболезнования, кивал, улыбался, когда надо. Играл роль сильного. Сына, который справится. Брата, который не сломается.

Но внутри всё кипело. Кипело и рвалось наружу — ярость, боль, отчаяние. Я стискивал зубы так, что скулы сводило. Сжимал кулаки до хруста костяшек. Дышал через раз, чтобы не сорваться. «Держись, — шептал я себе. — Ты не имеешь права. Не сейчас. Не при ней. Не при всех этих людях, которые ждут, когда ты оступишься, чтобы сказать: „Видите? Он не такой сильный, как казался“». Ещё глоток. Ещё. Виски уже не обжигает — я его просто не чувствую. Тело онемело, но внутри всё горит. Ярость. Чистая, необузданная ярость на весь этот мир, где люди умирают, а жизнь идёт дальше, будто ничего не случилось. Где все эти «сочувствую», «крепись», «он был хорошим человеком» — просто слова. Пустые. Ничтожные.

В голове мелькают картинки: отец, его улыбка, его рука на моём плече. «Будь сильным, Саш. Но не превращайся в камень. Чувствуй. Даже если больно». «Прости, пап, — думаю я. — Я пытаюсь. Но это так тяжело». Вскакиваю с места так резко, что стул с грохотом отлетает в сторону. Несколько голов поворачиваются в мою сторону — любопытные, настороженные. Мне всё равно.

- Слушай, — подхожу к бармену, упираюсь руками в стойку. — Этот виски — дерьмо. Принеси нормальный. Тот, что ты держишь для себя. Понял?

Он моргает, потом кивает и молча идёт к дальним полкам. Через минуту передо мной стоит другой бокал — янтарный, с тонким ароматом дуба и дыма. Делаю глоток — вот это другое дело. Теперь чувствую. Чувствую вкус, чувствую жар, чувствую, как кровь разгоняется по венам. «Так лучше, — думаю. — Так я хотя бы не превращаюсь в робота. Я злюсь. Я горю. Я жив. И я буду жить. Ради него. Ради мамы. Ради себя». Отталкиваюсь от стойки, беру бутылку, кидаю на стол пачку купюр — с избытком.

- Сдачи не надо, — бросаю бармену.

Но когда наступили сороковины… кажется, я сдался.

В голове крутится одна мысль, упрямая, как заноза: проблемы с его сердцем начались в тот день, когда мы впервые связались с «Олимпом». «Олимп». Проклятое слово. Блестящее, позолочённое, с вензелями и улыбками на миллион. И я, дурак, купился. Потащил отца в эту игру. Уговорил: «Па, это шанс. Мы сможем. ». Я не подумал. Потащил его. И вот — сердце не выдержало. Давление скакнуло, врачи развели руками. «Стресс, переутомление, возраст…» — стандартные фразы. А я то знаю: это «Олимп» его доконал. Их игры, их правила, их змеиные улыбки за спиной. Эти волки в дорогих костюмах, с золотыми запонками и глазами, холодными как сталь. Они улыбаются, жмут руку — а в голове уже считают, сколько с тебя можно снять.

Я как раз допивал очередной стакан, когда в дверях появился Спартак. Вздрогнул, будто током ударило, — но тут же спрятал это за ухмылкой. Слишком пьян, чтобы трезво оценить, насколько он на самом деле взволнован. Вижу только: стоит на пороге, плечи напряжены, взгляд — острый, цепкий. Будто готов броситься ко мне, но сдерживается. Громко, с хлопком ставлю стакан на полированную стойку — так, что бармен вздрогнул, а пара голов в зале повернулись в нашу сторону. Стекло чуть не треснуло, но мне плевать. Внутри всё кипит: злость, горечь, боль — и всё это ищет выход.

- О о о, кто к нам пожаловал! — ору я, растягивая губы в широкой, глупой улыбке. Слишком широкой. Слишком громкой. — Сам Спартак, герой нашего времени! Что, решил проверить, не утонул ли я в вискаре? Или пришёл читать нотации?

Голос звучит хрипловато, с пьяной хрипотцой, и я слышу это, но не могу — или не хочу — сбавить тон. Хочется резать словами, как ножом. Хочется, чтобы все слышали: я не сломлен. Даже если внутри всё трещит по швам. Спартак делает шаг вперёд. В его глазах — не осуждение, нет. Беспокойство. Настоящее, живое. Но я не могу это принять. Не сейчас. Не когда внутри такая буря. «Чего он лезет? — мелькает в голове. — Думает, я не справлюсь? Считает меня слабым? Или просто боится, что я натворю дел, пока он не видит?»

- Да не смотри ты на меня так, — продолжаю я, нарочито небрежно махая рукой. — Всё отлично. Лучше не бывает. Виски отличный, компания отличная, жизнь — сказка! Чего тебе?

Я нарочно говорю громче, чем нужно. Чтобы слышал весь зал. Чтобы все знали: Монако не нуждается в жалости. Не нуждается в опеке. Он сам разберётся. Со всем. Со всеми. Спартак подходит ближе, останавливается у стойки. Вид у него серьёзный — слишком серьёзный для этого места, для этой ночи.

- Монако, — говорит он тихо, но твёрдо. — Ты уже достаточно выпил. Поехали домой.
- Домой? — я хохочу, громко, резко, почти истерично. — Домой, говоришь? А где он, этот дом?
- Слушай, друг, — я понижаю голос — Я не ребёнок. И не инвалид. Я знаю, что делаю. И знаю, чего хочу.

Спартак смотрит на меня — прямо, твёрдо. В глазах ни тени раздражения, только упрямая решимость. Он чуть подаётся вперёд, опирается ладонью о стойку так, что вены на руке вздуваются, и чеканит — медленно, весомо, без намёка на компромисс.

- Поехали домой, Монако. Сейчас.

Его голос звучит иначе: не уговаривает, не просит — приказывает. Будто забыл, кто здесь кто, будто не видит, что я не в том состоянии, чтобы слушать эти нотации. Внутри всё вскипает. Злость, горечь, обида — всё сливается в один горячий комок, рвущийся наружу.

- Что? — я резко выпрямляюсь, откидываюсь на спинку стула, смеюсь — громко, хрипло, с издёвкой. — Поехать домой? Ты серьёзно? Ты что, мать моя, что ли? Или нянька? - Я хватаю бутылку виски, запрокидываю её почти вертикально и делаю долгий, жадный глоток прямо с горла. Жидкость обжигает, стекает по подбородку, капает на рубашку. Плевать. - Ты чего стоишь тут, хлопаешь глазами, как терпила? — выплёвываю я, тыча в него пальцем. — Думаешь, я не справлюсь? Думаешь, мне нужна твоя опека? Да ты просто боишься, что я сделаю то, на что у тебя духу не хватит! - Спартак не двигается. Даже не моргает. Только взгляд становится жёстче, холоднее. Он знает меня слишком хорошо — знает, что это не я говорю, а злость, боль, виски. Но мне всё равно. Сейчас мне нужно выплеснуть это. Всё. До капли. - Всегда по правилам. Всегда осторожненько. Оглядываешься, взвешиваешь, думаешь: «А что скажут? А как бы чего не вышло?» А я не хочу так! Не хочу прятаться, не хочу ждать, не хочу оглядываться! - Я резко ставлю бутылку на стойку — так, что она чуть не опрокидывается. Янтарная жидкость плещется, но не проливается - Ты смотришь на меня, — я снова тычу в него пальцем, почти тыкаю в грудь, — и видишь пьяного дурака. А я вижу человека, который готов идти до конца. Который не станет ждать, пока «Олимп» нас сожрёт. Который возьмёт то, что ему принадлежит по праву!

Спартак делает шаг вперёд. Теперь он совсем близко — я чувствую запах его одеколона, вижу мельчайшие морщинки у глаз, следы усталости, которую он никогда не показывает.

- Монако, — говорит он тихо, но так, что голос прорезает шум бара, как нож. — Ты мой друг. И я не позволю тебе себя уничтожить. Ни алкоголем, ни глупостями, ни этой войной в одиночку. Поехали. Сейчас. - Его уверенность, его спокойствие — они бьют сильнее любых слов.
- Что ты смотришь? — шиплю я, отступая на шаг. — Нахер иди, Спартак. Иди на хер! — выкрикиваю я громко, почти срываясь на крик. — Оставь меня в покое! Я сам разберусь. Сам решу, что делать. Сам отвечу за свои поступки. Без тебя. Без советов. Без жалости!

Я резко толкаю Спартака в сторону — не сильно, но так, чтобы он понял: я не шучу. Он даже не успевает отреагировать, только делает шаг назад, вскидывает руки, будто хочет что то сказать. В его глазах — смесь удивления и тревоги.

- Саш, да постой ты! — пытается остановить меня Спартак. — Давай поговорим нормально!

Но я уже разворачиваюсь и иду к выходу — быстро, уверенно, чеканя шаг. Плечом расталкиваю людей, стоящих на пути. Кто то возмущённо охает, кто то пытается схватить за рукав: - Эй, поосторожней!

- Да остановись же ты, чёрт возьми! - Спартак догоняет меня у самых дверей, хватает за плечо - Что на тебя нашло?!
- Отстань, Спарк! — цежу сквозь зубы. — Я сказал, не сейчас!
- Нет, Саша. Сейчас. Здесь. И немедленно. Ты не пойдёшь один разбираться с этой бедой. Мы вместе — помнишь? - Его слова задевают за живое, но я слишком взведён, чтобы слушать. Резкий выпад вперёд — хватаю его за лацканы куртки.
- Я сам решу, что делать! — шиплю ему в лицо. — И когда!

Спартак не теряется. Быстрым движением перехватывает мои запястья, сжимает — крепко, но не до боли.

- Остынь, — говорит твёрдо, глядя прямо в глаза. — Ты сейчас не себя ведёшь. Это не ты. Это боль говорит.

Я дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но он держит крепко — хватка железная, привычная, выработанная годами улиц и драк. Его пальцы впиваются в мои плечи, не давая ни шанса на рывок. Внутри всё бурлит, клокочет, будто в груди запустили реактор на пределе мощности: хочется ударить, заорать во весь голос, сломать что нибудь — хоть эту стойку бара, хоть стул рядом, хоть самого Спартака. Но его взгляд… В нём нет злости, нет вызова, нет жёсткости, которую я знаю и к которой готов. Только тревога. Чистая, неподдельная тревога за меня. И это сбивает с толку сильнее любого удара. Я на мгновение замираю, дыхание сбивается, в висках стучит кровь. Внезапно отпускаю его лацканы — резко, будто обжёгся. Пальцы разжимаются, ткань рубашки скользит из рук. Делаю шаг назад — не от страха, а от растерянности. Расстояние между нами теперь полметра, но кажется, что целая пропасть. Но вместо того, чтобы успокоиться, вместо того, чтобы выдохнуть и сказать: «Ладно, ты прав», — я резко выбрасываю кулак. Не в лицо Спартаку, нет. В сторону — в стену рядом с его головой.

Кулак врезается в кирпичную кладку с такой силой, что рука простреливает болью до самого локтя. Кирпич трещит — глухой, хрустящий звук, будто ломается старая кость. Штукатурка осыпается мелкими крошками, летит в лицо, оседает на волосах, на плечах. Белая пыль повисает в воздухе, медленно кружится в свете тусклой лампы над стойкой. Я на секунду замираю, тяжело дыша. Кулак всё ещё сжат, пальцы дрожат от напряжения и боли. Ладонь горит, костяшки, наверное, содраны в кровь — но я не чувствую этого по настоящему. Только пульсацию в руке и гул в голове. Спартак не двигается. Даже не вздрагивает от удара. Просто стоит и смотрит — всё так же. В его глазах читается не испуг, не раздражение, а что то другое: понимание. Будто он знал, что так будет. Будто ждал этого взрыва, чтобы дать мне выпустить пар.

- Ну что, полегчало? — спрашивает он тихо, почти шёпотом. Голос ровный, без насмешки, без упрёка.
- Нет, — хрипло отвечаю я, отводя взгляд. — Не полегчало. Я разберусь с «Олимпом», даже если весь мир будет против! Даже если ты будешь против...
- Ладно, — говорит он ровно. — Разберёшься. Но не один. И не сломя голову. Иначе ты не отомстишь — ты подставишься. А отец хотел бы, чтобы ты жил. И побеждал. Умным путём.

В груди всё ещё бушует буря, но его слова пробиваются сквозь пелену ярости — будто холодный душ, который не гасит огонь, а лишь заставляет его гореть ровнее, злее, расчётливее. Я стискиваю зубы так, что челюсти ноют. Сжимаю и разжимаю кулаки — костяшки саднят после удара в стену, но эта боль теперь не бесит, а держит на земле. Дышу тяжело, прерывисто, воздух с хрипом рвётся в лёгкие.

- Ты не понимаешь, — хриплю я, и голос звучит ниже, жёстче, чем обычно. — Они его убили. Не пулей, не ножом — но убили. Их игры, их правила, их фальшивые улыбки за спиной… Всё это его и доконало. И я заставлю их заплатить. Каждый. По отдельности.
- Понимаю, — кивает Спартак. В его взгляде — ни тени сомнения, ни капли снисхождения. Он смотрит прямо, твёрдо, как всегда, когда знает, что прав. — И помогу. Но не так. Не вот этим вот. - Он кивает на мою руку, всё ещё сжатую в кулак. — Давай по умному. Как мы всегда делали.

Я молча смотрю на него. В груди всё ещё ураган, но уже не такой неуправляемый — будто ветер сменил направление, стал попутным. Он всегда был таким: спокойным, рассудительным, когда я кипел. Хладнокровным, когда я рвался в бой. И именно поэтому мы столько лет держались вместе — два полюса, две стороны одной монеты. Медленно разжимаю кулак. Пальцы дрожат, но уже не от ярости, а от напряжения. Провожу ладонью по лицу — чувствую мелкую пыль штукатурки, остатки адреналина, жар кожи.

- Нихера ты не понимаешь! — срываюсь я на Спартака, голос звучит хрипло, с надрывом, будто рвётся из самой глубины груди. — Ты вообще не в теме! Не знаешь, что они сделали, не знаешь, каково это — терять из за них самого близкого человека! - Резко, почти инстинктивно, толкаю его плечом — грубо, с силой, так, что он делает шаг в сторону.
- Монако, стой! — слышу за спиной голос Спартака. Он уже рядом, перегородив мне путь у самой двери. Стоит прямо передо мной, широко расставив ноги, руки на груди — твёрдая, несокрушимая стена. — Не пущу в таком состоянии за руль. Ты еле на ногах стоишь, а хочешь поехать прямо к ним? Это самоубийство.

Я замираю на мгновение, стискиваю зубы так, что челюсти сводит. Внутри всё кипит — злость, горечь, отчаяние, всё смешалось в один клубок, который рвётся наружу. Смотрю на него в упор, глаза в глаза. В его взгляде — не вызов, а тревога. Но сейчас это только бесит ещё сильнее.

- Что ты как тёлка? — прошиплю я, почти выплёвывая слова. Голос низкий, шипящий, полный яда. — Всё нянчишься, всё боишься, что я что то не то сделаю! Да без тебя разберусь! Без твоих советов, без твоей опеки!

Снова толкаю его — на этот раз обеими руками в грудь, резко, со всей силы. Спартак отступает на шаг, но не сдаётся. Вижу, как в его глазах вспыхивает что то — не злость, а решимость. Он готов стоять тут хоть час, если надо. Но я уже не слушаю. Распахиваю дверь, запрыгиваю внутрь, с грохотом захлопываю её за собой. Руки дрожат, но не от страха — от ярости, от желания наконец то что то сделать, ударить в ответ, отомстить. Вставляю ключ в замок зажигания, проворачиваю. Двигатель рычит — низко, мощно, будто разделяет мою злость. Выжимаю сцепление, бросаю машину с места так резко, что шины визжат по асфальту, оставляя тёмные полосы. Зеркало заднего вида покачивается, но я не смотрю назад. Только вперёд — туда, где в ночи мерцают огни «Олимпа»: золотые, холодные, лживые. Бросаю быстрый взгляд в зеркало — Спартак стоит у обочины. Он не бежит за мной, не пытается остановить. Просто смотрит вслед. В его позе — всё то же упрямство, та же тревога. Но я уже далеко. Педаль газа в пол. Стрелка спидометра ползёт вправо — 60… 80… 100… Ветер свистит в ушах, фары встречных машин мелькают, как вспышки. Сжимаю руль до побеления костяшек, чувствую, как вибрация передаётся в ладони, в руки, в грудь. «Думаешь, я не справлюсь без тебя? — мысленно бросаю я Спартаку. Огни «Олимпа» становятся ближе — золотые, холодные, вызывающие. В груди всё ещё бушует буря, но теперь она не слепая. Она направляет. Она ведёт меня туда, где я наконец смогу дать отпор. Где смогу сказать своё слово.

Я паркуюсь с диким визгом тормозов прямо у самых дверей «Олимпа» — чёрный «Сидан» замирает в считанных сантиметрах от мраморных ступеней. Хлопаю дверью так, что она чуть не срывается с петель. Вокруг тут же оживает суета: охрана у входа напрягается, гости оборачиваются, кто то недовольно морщится от резкого звука. Не обращая внимания ни на кого, уверенно шагаю вперёд, расталкивая гостей локтями — не грубо, но твёрдо, давая понять: я здесь не для того, чтобы просить разрешения. Кто то возмущённо охает, кто то пытается что то сказать, но я просто иду дальше, будто они — пустое место. Широкие мраморные ступени поднимаются передо мной — полированные, блестящие, отражающие огни люстр. Поднимаюсь быстро, почти взбегаю, перешагивая через две сразу. Ступени гулко отзываются под тяжёлыми ботинками — бам, бам, бам, — будто отсчитывают ритм моего гнева.

Распахиваю массивные двери зала — они тяжёлые, дубовые, с золочёными ручками. За ними — шум, музыка, смех, звон бокалов. Воздух пропитан дорогим парфюмом, дымом сигар и лёгким запахом шампанского. Огни слепят, переливаются, мелькают, но я не моргаю — взгляд вперёд, цель ясна. В глубине зала, за небольшим круглым столом, собралась «олимповская низшая шобла» — те, кто считает себя частью системы, но на деле всего лишь шестерёнки. Пятеро: в дорогих костюмах, с фальшивыми улыбками, бокалы в руках, вокруг — официанты, девушки в вечерних платьях. Они что то обсуждают, смеются, похлопывают друг друга по плечу — типичная картина сытой, самодовольной стаи. Я уверенно направляюсь к ним. По пути локтем задеваю официанта с подносом шампанского — не специально, но и не случайно. Поднос кренится, бокалы звенят, один падает и разбивается с громким хлопком. Официант ахает, пытается удержать остальное, но я уже иду дальше, даже не оборачиваясь.

Люди за столом поворачиваются на шум. Разговоры стихают, взгляды устремляются на меня. Шпана ядовита разулыбалась — кто то хихикает, кто то делает вид, что не заметил, но все замерли в ожидании. Подхожу вплотную к столу. Встаю напротив них — широко расставив ноги, руки на бёдрах, взгляд прямой, тяжёлый. Они сидят, откинувшись на спинки кресел, смотрят на меня свысока, но я вижу — в глазах у некоторых мелькнуло беспокойство. Самый наглый из них — в ярко синем пиджаке, с перстнем на мизинце — залихватски хохочет и хлопает ладонью по столу:

- А, курьер пожаловал! — его голос звучит громко, нарочито насмешливо, чтобы все услышали. - Чего надо? Тебя сюда не звали. Или опять посылку принёс? Может, письмо с извинениями от своего папаши?
- Посылка действительно есть, — говорю я тихо, но так, чтобы слышали все вокруг. Голос звучит ровно, холодно, с металлом. — Только не от отца. От меня. И она точно дойдёт до адресата. Гарантирую. - Улыбаюсь — но не по доброму. Зубы сжаты, в глазах — сталь. - Так что, — продолжаю, выпрямляясь, — передайте своим хозяевам: Монако пришёл. И он не уйдёт, пока не получит то, что ему принадлежит. По праву. По справедливости.
- Да что ты тут каркаешь, щенок? — шипит он, подаваясь вперёд. — Твой папаша прогнулся перед «Олимпом» и сдох, как слабак. А ты теперь пришёл с извинениями от его имени? Ха!

Последнее слово становится спусковым крючком. Вспышка ярости. Всё внутри взрывается — будто кто то поджёг фитиль, и пламя мгновенно охватило каждую клетку тела. Кровь ударяет в голову, в ушах шумит, перед глазами — красная пелена. Я не думаю. Не взвешиваю. Действую. Резким, молниеносным движением хватаю его за лацканы пиджака — ткань трещит под пальцами. Рывок — и он летит через стол, опрокидывая бокалы, тарелки, бутылки. Стекло звенит, шампанское брызжет во все стороны, заливая скатерть и костюмы остальных. Он ударяется животом о край стола, хрипит от боли, но я не даю ему опомниться. Вцепляюсь в ворот рубашки, дёргаю на себя и с размаху всаживаю кулак ему в лицо.

Удар выходит мощным — костяшки врезаются в нос, чувствую, как что то хрустит. Его голова откидывается назад, из носа брызжет кровь, пачкает белоснежную рубашку, капает на пол. Он пытается схватить меня за руку, но я наношу ещё один удар — в скулу. Голова дёргается в сторону, он мычит, пытается закрыться, но я уже вцепляюсь в волосы, дёргаю вверх и снова бью — на этот раз в челюсть. Он хрипит, пытается что то сказать, но я толкаю его от себя. Он отлетает к стене, сползает вниз, держится за лицо. Кровь течёт по подбородку, капает на дорогой пиджак. Вокруг — хаос. Кто то кричит: «Драка!», кто то вскакивает со своих мест, официанты отпрыгивают в сторону. Музыка всё ещё играет, но её уже не слышно за гоготом, возгласами, топотом ног. Один из его дружков бросается на меня сзади — я чувствую движение за спиной, резко разворачиваюсь и встречаю его прямым в челюсть. Он отлетает, врезается в столик с закусками, опрокидывает его. Тарелки летят на пол, разлетаются на осколки, канапе рассыпаются по ковру. Третий пытается схватить меня за плечи — я резко отвожу локоть назад и бью его в солнечное сплетение. Он задыхается, сгибается пополам, хватается за живот. Я поворачиваюсь обратно к самому наглому— тот уже кое как поднялся, стоит, шатаясь, вытирает кровь с лица рукавом. Глаза у него злые, но в них мелькает страх.

- Ты… ты покойник, Монако, — хрипит он, пытаясь выпрямиться.

Я застываю на мгновение — мышцы напряжены, кулаки всё ещё сжаты, дыхание тяжёлое. В глазах у Наглого в синем пиджаке — чистая, неприкрытая ярость. Он дёргается, рывком достаёт пистолет из кармана брюк — чёрный, блестящий, с коротким стволом. Уверенно направляет дуло прямо мне в грудь.

- Ну что, герой, — шипит он, и в голосе звучит смесь злобы и торжества. — Кончилась твоя песня?

Я не отступаю. Смотрю ему прямо в глаза — не моргаю, не дрожу. Внутри всё кипит, но я держу лицо. «Стреляй, — думаю я. — Давай. Посмотрим, кто тут на самом деле хозяин». Но вдруг между нами возникает фигура — стройная, решительная. Девушка. Она буквально вскакивает между нами, как будто материализуется из воздуха. Её раскрытая ладонь твёрдо ложится на дуло пистолета, вторая касается моей груди — лёгкий, почти невесомый жест, но он останавливает меня, заставляет замереть. В этот миг в голове вспыхивает воспоминание — слова Спартака "...Когда в стае назревает драка и самцы уже оскалились друг на друга, волчица не прячется. Она сразу решает, кто ей дорог, — и встаёт рядом с ним. А если ситуация становится опасной, она инстинктивно прикрывает собой его горло — самое уязвимое место. Как будто без слов говорит: «Не бойся, я с тобой»." Я застываю, глядя на девушку. Её рука на дуле пистолета не дрожит. Пальцы твёрдые, уверенные. Вторая ладонь всё ещё лежит у меня на груди — не давит, не отталкивает, а просто держит, будто говоря: «Стой. Не делай глупостей».

Время будто замедляется. В зале всё ещё тишина — кажется, даже наглый забыл, что собирался сказать. Он смотрит на девчонку, на пистолет, снова на неё — и в его глазах мелькает что то новое: не просто злость, а растерянность. Он явно не ожидал, что кто то встанет на пути его выстрела. Тем более — женщина. Я невольно задерживаю дыхание. В груди что то переворачивается — не страх, нет. Что то другое. Удивление? Восхищение? Эта девчонка только что поставила себя между пулей и мной. Без криков, без истерик — просто шагнула вперёд, как та волчица из рассказа Спартака. «Она не пытается меня спасти, — мелькает мысль. — Она пытается не дать мне совершить ошибку. Чтобы я не сорвался, не переступил черту, за которой уже нет пути назад».

- Лиза, свали отсюда! — прошипит Шакал, но голос его уже не такой уверенный, как раньше.
- Убери пистолет, Шакал, — говорит она чётко, без тени страха.
- Я сказал — свали на хер! — рычит он. — Не лезь не в своё дело!
- Стреляй тогда через меня, — произносит она спокойно, почти равнодушно. Лиза делает шаг к нему — вплотную.

Шакал замирает. Его рука дрожит — то ли от ярости, то ли от чего то ещё. Он смотрит на неё, потом на меня, снова на неё. В зале повисает мёртвая тишина — даже музыка стихает, будто сама боится нарушить этот момент. Несколько долгих секунд ничего не происходит. Потом он резко опускает пистолет.

- Какого хера ты тут делаешь? — рычит он, но уже без прежней уверенности.

Лиза ухмыляется — коротко, презрительно. Её улыбка — не игривая, не кокетливая, а острая, как лезвие бритвы. В ней нет ни капли страха, только холодная, расчётливая дерзость, будто она смотрит не на вооружённого мужчину и его компанию, а на стайку перепуганных щенков, которые решили показать зубы. Она медленно поворачивает голову, оглядывает всю их компанию — одного за другим. Движения плавные, но в них чувствуется стальная пружина, готовность в любой момент действовать. Взгляд — пронзительный, цепкий, будто сканирует каждого насквозь, вычленяет слабости, фиксирует реакции.

Сначала её глаза останавливаются на Наглом — том самом, что ещё минуту назад держал пистолет. Она смотрит на него так, будто оценивает насекомое под микроскопом: с любопытством, но без малейшего уважения. Чуть приподнимает бровь — и в этом жесте читается всё: «Ты? Серьёзно? Это ты пытался меня напугать?» Он невольно отводит взгляд, нервно проводит рукой по воротнику рубашки, будто тот вдруг стал ему тесен. Пальцы чуть подрагивают — пистолет уже убран, но он всё ещё не может прийти в себя.

Дальше её взгляд скользит по его спутникам — троим здоровякам в тёмных куртках. Один нервно переминается с ноги на ногу, другой машинально поправляет рукав, третий пытается сохранить браваду, но под её взглядом его плечи чуть опускаются, а челюсть расслабляется. Она задерживает взгляд на каждом — буквально на пару секунд, но этого хватает, чтобы они почувствовали себя неуютно. Как будто она уже мысленно расставила на них метки: «слабое место», «трус», «подражатель».

Наконец, она переводит взгляд на меня. В её глазах — искра вызова, но и что то ещё. Что то тёплое, почти заботливое, скрытое за маской жёсткости. Она чуть наклоняет голову, словно говоря: «Ну что, герой? Теперь ты понял, что не один?» Я застываю на мгновение, впитывая эту картину. В груди что то сжимается — не страх, не злость, а странное, непривычное чувство. Восхищение? Уважение? Да, чёрт возьми, именно оно. Эта девчонка только что поставила на место целую банду одним взглядом — без криков, без угроз, без оружия. Только сталь в глазах и уверенность в каждом движении. «Вот это да, — проносится в голове. — Она же опаснее любого из них. Гораздо опаснее. И она на моей стороне». Лиза делает шаг вперёд — плавно, но так, что вся компания невольно отступает на полшага. Она не повышает голоса, но каждое слово звучит, как удар хлыста.

- Вы думали, что пушкой можно запугать людей? — её голос — низкий, бархатный, но с металлическим оттенком. — Ошибаетесь. Пушка — это просто железо. А страх — он здесь, — она легко касается пальцем своего виска. — И если его нет внутри, то никакие стволы не помогут. - Наглый пытается что то сказать, открывает рот, но Лиза резко поднимает руку — один жест, и он замолкает. - Молчи, — бросает она. — Ты уже достаточно наговорил. Убирайтесь. И чтобы я больше не видела вас рядом с ним. Поняли? Леший сказал, чтобы я проконтролировала вас, — она делает паузу, обводит взглядом всю «шоблу» еще раз. — уроды. Вы уже давно ведёте себя неподобающе «Олимпу». Особенно ты, - она посмотрела на наглого. - Шакал. Я здесь, чтобы порядок навести, — говорит она. — И чтобы вы не устроили тут бойню, которая испортит вечер всем. И репутацию «Олимпа».
- Ты не понимаешь, с кем связалась, — цедит он.
- О, я прекрасно понимаю. С жалким крысёнышем, который думает, что пистолет делает его мужчиной, — произносит Лиза. Голос у неё низкий, бархатный.
- Ладно, — хрипло бросает Шакал. — Пусть будет по твоему.
- Ну что, герой, — бросает она мне, чуть приподнимая бровь. В голосе — лёгкая насмешка, но без унижения, скорее как вызов. — Или ты ещё хочешь поспорить с этим… экземпляром?
- С ним? — я киваю в сторону Шакала, который теперь выглядит так, будто проглотил лимон. — Да он уже сдулся. Не стоит моего времени.
- Вот и славно, — Лиза резко разворачивается и, прежде чем я успеваю что то сказать, крепко берёт меня за руку. Её пальцы холодные, но хватка стальная — не вырваться. — Пошли.

«Чёрт возьми, — мелькает мысль, пока мы идём к дверям. — Она не просто красивая мордашка. Она — оружие. Острая сталь, спрятанная под шёлком. И она выбрала меня. Не Шакала. Не его шоблу. Меня». Лиза крепко берёт меня за руку — не нежно, не осторожно, а твёрдо, уверенно, будто давая понять: «Теперь ты под защитой. И да, я могу это сделать — и сделаю». Её пальцы сжимают моё запястье так, что чуть ли не хрустят кости, но в этом жесте нет боли — только сила, только обещание. Я на мгновение замираю, чувствуя, как по спине пробегает странная волна — не страх, не растерянность, а что то новое. Гордость. Да, чёрт возьми, именно гордость. Рядом с этой женщиной я вдруг ощущаю себя не загнанным в угол, не кипящим от слепой ярости, а… сильным. Не просто сильным — опасным. И опасным не в одиночку, а в связке с кем то, кто видит во мне не вспышку гнева, а силу, которую можно направить. «Вот это партнёр, — проносится в голове. — Не тряпка, не хвост, а настоящий боец. И она выбрала меня».

Она тянет меня за собой — не тащит, не дёргает, а ведёт, как ведут коня за узду: мягко, но непреклонно. Мы делаем первый шаг к выходу, и вся компания Наглого невольно расступается перед нами. Они больше не смотрят с вызовом — теперь в их взглядах читается что то другое: уважение? Страх? Да какая разница. Главное — они уступают дорогу. Мы подходим к массивным дверям зала. Лиза отпускает мою руку, но только чтобы широким жестом распахнуть створку. Золото ручек блестит в свете люстр, дерево скрипит, пропуская нас наружу. Прохладный воздух коридора ударяет в лицо — свежий, чистый, после душного зала с его запахами парфюма, сигар и напряжения. Я делаю глубокий вдох, расправляю плечи.

Мы выходим на улицу — ночной воздух холодит разгорячённое лицо, фонари бросают длинные тени на асфальт. Я делаю глубокий вдох, расправляю плечи, чувствуя себя победителем: только что поставил на место Шакала, да ещё и под защитой такой женщины…

Но не успеваю я толком насладиться моментом, как резкий хлопок по затылку заставляет меня дёрнуться вперёд.

- Ай! — я резко оборачиваюсь, потирая место удара. — Ты чего?!
- Ты что творишь, Монако? — шипит она, делая шаг ко мне. Голос звучит тихо, но жёстко. — Думаешь, ты только что героем стал? Размахался кулаками, пистолет на себя навёл, цирк устроил?

Перед мной стоит Лиза — и вид у неё такой, будто это я только что устроил ей неприятности. Она выше многих женщин — ровно 175 см, не больше и не меньше. Стройная, но с аппетитными формами: животик мягкий, чуть заметный, такой, что хочется провести по нему ладонью и почувствовать тепло кожи под тканью. Бёдра плавные, округлые — в них есть какая то первобытная сила, от которой перехватывает дыхание. Линия плеч уверенная, гордая, будто она в любой момент готова дать отпор. Белокурые волосы цвета пшеницы собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились и мягко ложатся на шею — так, что взгляд сам собой цепляется за эту линию, скользит вниз, к воротнику футболки. Щёки у неё округлые, с лёгким румянцем, будто она только что смеялась — но сейчас лицо строгое, серьёзное. И от этого контраста внутри у меня что то дёргается: вот она — мягкая, живая, тёплая — а в следующую секунду — холодная, жёсткая, опасная.

Голубые глаза — яркие, пронзительные, как лёд под солнцем. Они смотрят на меня так, что внутри всё на мгновение замирает. В них нет ни капли страха, только вызов и какая то звериная хитрость. А губы… Чёрт, эти губы. Маленькие, аккуратные, чувственные — верхняя чуть вздёрнута, будто она всегда готова то ли улыбнуться, то ли бросить колкость. В них есть что то интимное, запретное — будто она может одним движением этих губ заставить мужчину сделать всё, что угодно. От одного взгляда на них в голове мелькают картинки: как я сжимаю её затылок, притягиваю к себе, чувствую этот изгиб на своих губах… Но тут же одёргиваю себя: «Не время, Монако. Не время».

Одета она просто, но так, что от этого простота становится оружием. Кремовая однотонная футболка облегает фигуру, подчёркивает грудь, мягко ложится на живот. На груди — симпатичная брошка в виде серебряной лилии, блестит в свете уличных фонарей, будто подмигивает мне: «Смотри, что скрывается под этой тканью». Джинсовая юбка до колен открывает стройные ноги в тонких чёрных колготках — и я невольно задерживаю взгляд на линии бедра, на изгибе колена, на том, как ткань чуть натягивается при шаге. Ботинки на толстой подошве с металлическими вставками добавляют ей роста и какой то дерзкой, опасной энергетики — будто она не просто идёт, а готовится к прыжку.

«Да она же бомба, — мелькает у меня в голове. — Ходячая, заряженная, готовая взорваться в любой момент. И если рванёт — мало не покажется никому. А если приручить… Чёрт, если приручить — она станет самым опасным оружием в моих руках». Я сглатываю, отвожу взгляд, но он сам собой возвращается к ней — к её волосам, к шее, к губам, которые сейчас сжаты в тонкую линию. Внутри всё бурлит: злость на её подзатыльник, раздражение от её нравоучений — и в то же время дикое, почти животное притяжение. «Держись, Монако, — мысленно одергиваю себя. — Эта женщина не для романтических вздохов. Она — как нож: острая, холодная, смертоносная. И если не будешь осторожен, она тебя же и прирежет. Но если сумеешь с ней сработаться… О, тогда мы перевернём этот город вверх дном».

- Ладно, — хрипло говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Допустим. И что дальше? Ты теперь будешь меня учить, как жить?

Лиза усмехается — чуть вздёргивает верхнюю губу, и в этом жесте столько дерзости, столько вызова, что у меня перехватывает дыхание. «Ох, чёрт, — мелькает в голове. — Она же сейчас не просто говорит со мной. Она играет. Раздевает взглядом, хоть и не прикасается. И знает, что я это чувствую. Знает, что от одного её взгляда у меня в животе завязывается тугой узел». Я невольно скольжу взглядом по её фигуре — от кончиков ботинок с металлическими вставками вверх, по стройным ногам, по плавной линии бёдер, по мягкому животику под кремовой футболкой. Футболка облегает грудь, подчёркивает её форму — и брошка в виде лилии будто специально приковывает внимание к этой зоне. Хочется сорвать эту брошку, провести пальцем по коже, почувствовать, как она вздрогнет… Но я тут же одёргиваю себя: «Бл*ть, Монако. Не время терять голову». Но она не из тех, кто тает от ласк. Нет. Она — как дикий зверь: если попытаешься приручить силой — укусит. А если сумеешь завоевать доверие…

- Буду, — бросает она. — Пока ты не научишься не лезть под пули по первому зову злости.

Я резко останавливаюсь, разворачиваюсь к ней лицом. Внутри всё закипает — злость, раздражение, но и что то ещё, тёмное, горячее. Шаг вперёд, почти вплотную.

- А кто просил спасать мою задницу? — цежу я сквозь зубы, глядя ей прямо в глаза. — Ты сама решила, что хочешь это сделать. Я тебя не звал, не умолял, не благодарил. Так что засунь свои нравоучения куда подальше, ладно?
- Ах ты, сука! — шипит она, и в этом голосе столько яда, что даже мне на секунду становится не по себе. — Ты что, совсем берега потерял? Я тебе жизнь спасла, а ты теперь ещё и огрызаешься?
- Спасла? — я хрипло смеюсь, откидываю голову назад. — Да я бы и без тебя разобрался. Ты просто влезла, куда не просят. Думаешь, раз красивая мордашка и дерзкий характер — можешь командовать? Ошибаешься, детка.
- Детка?! — она делает шаг ко мне, теперь мы стоим нос к носу. Её дыхание касается моего лица, запах духов — терпкий, с нотами имбиря и сандала — ударяет в голову. — Да ты вообще в себе, Монако? Ты чуть не сдох там, как собака безродная, а теперь строишь из себя крутого?
- Зато я хоть не прячусь за чужими юбками, — бросаю я, чувствуя, как кровь кипит в жилах. — И не разыгрываю сцен, чтобы показать, какая я сильная и независимая. Ты просто хотела покрасоваться перед всей этой шоблой. Признай!

Её лицо искажается от ярости. Щеки краснеют, глаза сверкают, как два голубых огня. Она резко вскидывает руку — и в следующий миг я чувствую жгучую боль на щеке. Пощёчина выходит такой сильной, что я теряю равновесие. Ноги подкашиваются, и я с глухим стуком падаю на асфальт, приземляясь прямо на задницу. В ушах звенит, щёка горит огнём, но это ничто по сравнению с тем, что творится внутри. Лиза тут же оказывается надо мной — стоит, скрестив руки под грудью, чуть выставив вперёд ногу. Её поза — вызов, её взгляд — нож, который режет без предупреждения. Брови чуть приподняты, верхняя губа чуть вздёрнута в этой своей фирменной полуулыбке — дерзкой, опасной, манящей. «Чёрт, — мелькает у меня в голове. — Она сейчас такая… дикая. Как хищница, которая загнала добычу. И эта её сила… она сводит с ума».

Я смотрю на неё снизу вверх — на эти стройные ноги в тонких колготках, на линию бёдер, на мягкий животик под футболкой, на грудь, вздымающуюся от частого дыхания. Волосы выбились из хвоста, падают на лицо, но она не поправляет их — просто стоит и смотрит на меня, как на букашку, которую может раздавить одним движением каблука. Внутри всё скручивает от дикого, первобытного желания. Не просто взять её — подчинить, заставить признать, что она тоже чувствует эту связь, эту искру между нами. Но в то же время… я восхищаюсь ею. Её смелостью, её дерзостью, её умением держать удар.

- Вставай, герой, — бросает Лиза, и в её голосе звучит смесь презрения и чего то ещё. Чего то, что заставляет моё сердце биться чаще. — Или ты теперь будешь лежать тут и жаловаться, какой я монстр?
- Ты только что подписала себе приговор, — говорю я тихо, почти шёпотом. Голос звучит хрипло, низко. — Ты не просто ударила меня. Ты показала, кто ты есть на самом деле. И знаешь что? Мне это нравится. Слишком нравится.
- Осторожнее, Монако, — предупреждает она, но в голосе уже нет прежней твёрдости. — Играешь с огнём.
- Да, — киваю я. — И мне это чертовски нравится. Так что давай, ещё раз. Покажи мне, на что ты действительно способна.

Лиза молчит несколько секунд, смотрит на меня — долго, пристально. Её взгляд прожигает насквозь, будто сканирует каждую мысль, каждую эмоцию. Потом вдруг косится на окна «Олимпа»: там, за тонированным стеклом, отчётливо видны силуэты — Шакал и его шобла наблюдают за нами. Её губы сжимаются в тонкую линию, в глазах вспыхивает что то дикое, почти звериное — как у волчицы, почуявшей угрозу своему выводку.

- Они смотрят, — шепчет она, и голос звучит низко, хрипловато, с ноткой вызова. — Смотрят и ждут, что ты сломаешься. Что ты отступишь. Но ты же не такой, Монако? Не слабак?

Не дожидаясь ответа, она делает шаг ко мне — резко, решительно, без намёка на колебания. В следующее мгновение её руки хватают меня за скулы: пальцы сильные, цепкие, не отпускают, держат так, что я не могу отвернуться. И в тот же миг её губы прижимаются к моим — жёстко, властно, с такой грубой страстью, что мир вокруг перестаёт существовать. Поцелуй — как удар тока, как взрыв в груди. Её губы мягкие, но требовательные, они не просят — приказывают. Она целует с нажимом, почти с болью, но эта боль сладкая, пьянящая, затягивающая в омут. Я чувствую вкус её помады — терпкий, с лёгкой горчинкой, и под ним — вкус её самой: жаркий, живой, опасный, как лезвие ножа у горла. Её язык на мгновение касается моего, вырывая из груди глухой стон, который она тут же поглощает, углубляя поцелуй.

Я замираю на долю секунды — ошеломлённый, сбитый с толку, — а потом инстинкт берёт верх. Руки сами собой сжимают её талию, притягивают ближе, так, что между нами не остаётся ни миллиметра. Я чувствую, как её грудь прижимается к моей, как учащённо бьётся её сердце — или это моё? Не разобрать. Всё сливается в один вихрь: жара её тела, жёсткость её губ, сила её хватки, запах её духов — что то острое, с нотами имбиря и бергамота, будто специально созданное, чтобы сводить с ума. Она чуть отстраняется — на мгновение, ровно настолько, чтобы выдохнуть мне в губы...

- Обними меня крепче, — шепчет хрипло. — Или ты боишься?
- Бояться? — рычу я. — Я не боюсь никого. И ничего. Особенно тебя.

Её глаза вспыхивают — не гневом, а азартом. Она усмехается — коротко, дерзко.

«Чёрт, — мелькает мысль. — Она не просто целует. Она метит. Показывает всем, кто тут главный. Показывает, что я — её. И самое страшное… мне это нравится. Слишком нравится. Настолько, что в груди всё горит, а кровь кипит, будто в венах вместо неё — расплавленный свинец». Я рывком прижимаю её к себе — так, что она тихо охает, но не отстраняется. Наоборот, её пальцы сильнее впиваются в мои скулы, оставляя едва заметные следы от ногтей, а губы снова находят мои — ещё более жадно, ещё более отчаянно. Её стон — тихий, вырвавшийся сквозь поцелуй, — отдаётся во мне дрожью, прокатывается по нервам, как электрический разряд, и взрывается где то в затылке ослепительной вспышкой.

«Да, чёрт возьми, — проносится в голове. — Пусть смотрят. Пусть Шакал и его шайка видят. Пусть передают ему: Монако больше не играет по их правилам. Теперь правила диктую я. И рядом со мной — не какая то кукла, а женщина, которая может поставить на колени любого. Даже меня. Особенно меня»...