Она была самоуверенной и непринуждённо грубой

Она входила без извинений.

Не оглядывалась.
Не проверяла впечатление.
Не искала одобрения в воздухе.

Она была самоуверенной
и непринуждённо грубой.

Не агрессивной.

Грубость у неё была лёгкой.
Как привычка не фильтровать.
Как отказ смягчать.

Она говорила прямо.

Не “возможно”.
Не “если позволишь”.
Не “я не уверена”.

Она говорила —
как будто мир уже согласился с ней.

Самое неприятное в такой уверенности —
она не просит быть принятой.

Она просто существует.

Люди терялись.

Кто-то восхищался.
Кто-то раздражался.
Кто-то называл её слишком.

Слишком громкой.
Слишком честной.
Слишком живой.

Её грубость не была хамством.

Она была отсутствием страха.

Она не сглаживала углы.
Не прятала сарказм.
Не делала паузу ради чужого комфорта.

В этом было что-то опасное.

Потому что большинство привыкло к женщинам,
которые сначала проверяют,
не задевают ли они пространство.

Она не проверяла.

Она занимала.

Самое точное в её характере —
она не пыталась быть удобной.

Ни для взгляда.
Ни для разговора.
Ни для ожиданий.

И да, в этом было одиночество.

Потому что мир любит уверенных
до тех пор,
пока они не слишком самостоятельны.

Любит прямоту
до тех пор,
пока она не касается его.

Её самоуверенность
не была громкой.

Она была устойчивой.

Как человек,
который уже достаточно раз падал
и больше не собирается
извиняться за своё присутствие.

Она была самоуверенной
и непринуждённо грубой.

И, возможно,
самое раздражающее в ней
было не это.

А то,
что ей действительно
было всё равно,
нравится она тебе
или нет.