Чайник

       
               

               

                ЧАЙНИК
   
                «…И твоя голова всегда в ответе за то,
                куда сядет твой зад…"               

                "Nautilus - Pompilius» - «Тутанхамон"
               
                «Картина не лестная, но иною она и не может быть, потому
                что материалом для неё служит человек, которому с
                изумительным постоянством долбят голову и который,
                разумеется, не может прийти к другому результату, кроме
                ошеломления.»
                «История одного города» -М.Е. Салтыков-Щедрин         

         Время наматывало клубок темной зимней ночи, иногда с вкраплениями люрекса  редкого и неспешного снега в отсветах фар редких машин за окном. За окном крепкий мороз и в  мансарде холодно, это плата за высоченные потолки. Печь- камин греет спину, но и только – стоит отойти и сразу понятно, что панамку и сачок для бабочек доставать ещё рано. Мансарда занимает  третий этаж мотеля, это мой мотель и я тут живу. Ещё есть кафе – вполне себе приличное заведение, пруд и баня, берёзовая роща. Хозяйство всё это стоит при дороге в европейские кущи и  почти ничего не приносит, но так уж сложилось, что я  привязан к этому месту верёвкой правообладателя. Начинал  строительство колхоз. Председатель колхоза – известный аграрий и энтузиаст крупных форм – создавал сельхозобщину всем на зависть, передовое хозяйство. Пока лились бюджетные деньги, всё катилось совсем не плохо. Но потом затеялась перестройка, всё посыпалось и очень быстро стало ясно, что денег нет не только на стройку, но и на зарплату труженикам села. В колхозе случилось тоже, что и в стране, он стремительно развалился на несколько хозяйств и в итоге пришёл в полное запустение и растерянность. Выяснилось, что деньги в поле не растут, там растёт хлеб, а государство предлагает за него копейки, на которые не купишь даже солярку. В руках трудящихся и не очень, вместо солидных купюр с профилем башен Кремля, вдруг появились какие-то даже не деньги, а денежки. Внешне больше похожие на этикетки от спичек,  с лукавым зайцем, который стремительно куда-то бежал вместе с курсом доллара. Председатель оказался во власти политических потрясений и ненадолго стал спикером парламента, но вовремя понял, что окажется на нарах. А учитывая преклонный возраст, разумно решил, что лучшая запись в трудовой – «политэмигрант» и, несмотря на стойкую партийную убеждённость, отбыл на набережную  Бруклина, где уже и так всё укрупнено, так что можно просто ничего не делать и писать свой вариант «Былого и дум».  Колхозное барахло и технику быстро разделили и растащили по углам ведущие специалисты хозяйства, попробовали создавать фермерские хозяйства, но узнав, что нужно вести учёт и платить несметное количество налогов, быстро устали и кинули это нелепое занятие. Больше всего прений было по вопросу судьбы председательской «Волги», кажется, она так и сгнила где-то на задворках мастерских, потому что распилить её не было ну никакой возможности. В общем, вся эта история могла бы гармонично войти в летопись г. Глупова Салтыкова-Щедрина и никто бы даже и не догадался, что текст не авторский.
 
           А недострой вместе с крысами продали за скромные деньги не очень адекватным романтикам. Так я стал капиталистом, буржуем.  И теперь я как Павел Корчагин и Мальчиш-Плохиш в одном флаконе – закаляюсь в борьбе, но за своё и семьи светлое будущее. В детстве мне нравилось вырезать из газет политические карикатуры и наклеивать в тетрадь. Там было много про толстых буржуев и угнетённых тружеников, я им сопереживал. А ещё меня маленького потрясли строчки про работника из толстенного сборника Маяковского, что стоял на полке у бабушки- «…А жена его во дворе у господ грудью кормит барскую суку». Это уже никак не укладывалось в мой детский разум,  рисовало интригующую картину и взывало к справедливости. Много лет спустя, оказавшись в Нью-Йорке, я с удивлением обнаружил, что большинство тех самых «угнетённых», что спят на вентрешётках и о  которых мне рассказывали в «Пионерской правде», просто не хочет ни хрена делать и проживает так по своему стойкому убеждению и желанию.
            
          Когда ты остаёшься один и никто не заполняет тебя, время нарушает свой ход, становится тягучим, почти осязаемым. И вдруг понимаешь, как мало всего внутри и  такая громадная незаполненность, что туда даже страшно заглядывать. Сначала там ничего не видно, а потом там начинает шевелиться и вылезает  всякое-разное отчего становится не по себе. Но этим мало кто занимается, а чтобы не было лишних вопросов - стремительно заполняют это пространство чем угодно.
         
           Меня тоже до обидного мало, чтобы можно было интересно и увлекательно поговорить с самим собой, хотя бы задать какие-то внятные вопросы, не говоря уже про получить ответы на них. А если ты ресторатор, то самый простой выход из этого - спуститься вниз на склад и взять бутылку испанского вина. Испанские мне нравятся больше, чем итальянские и французские, кажется, что они более насыщены и в них больше солнца. Хотя всё это конечно чушь. И это происходит часто, слишком часто… У себя в мансарде не храню, вроде как какой-то условный барьер – чтобы пойти вниз нужно принять решение и это чуть дальше, чем просто протянуть руку. Слабая защита, чтобы не «протянуть» от этого ноги.
               
          Время оживляется и становится подвижнее, как только пробка уходит в мусорку и даже вечно бухой Ельцин в телике выглядит уже не так нелепо.  К себе любимому вопросов по-прежнему немного, а вот его уже хочется о чём-нибудь спросить. Что мне делать, например, с бандитами, которые  ни хрена теперь не боятся на обломках страны, которую развалили, которые приезжали вчера и грозили «всё …. спалить к ….  … если … не стану платить». Ответа пока нет. У входной двери в углу мрачно блестит вороненым стволом винчестер, заряженный патронами с картечью, но это «так себе» ответ на вопрос – на крайний случай.
         
          Бутылка улетает со свистом, даже без закуски.  Наверное, нужно что-то приготовить себе на ужин и я лезу в холодильник. Сыр, оливки, тёплый хлеб, кусок ветчины и яблоки, что ещё нужно – просто пир, хоть на обложку «О вкусной и здоровой пище».  Жизнь стала заметно интереснее и даже начинается какой-то скупой диалог с самим собой. За разговором незаметно куда-то пропал барьер и выясняется, что я уже снова на складе, где хранится обман. Я как бутлегер, который переходит через границу и тащит свой запретный груз, зная, что за это будет наказан, но не может бросить, потому что выгоду получить можно сразу тут на границе, прямо сейчас, а наказание будет когда-то потом и потому кажется каким-то не очень полным и убедительным.
         
         На втором этаже хлопнула дверь. В мотеле никого нет, только в незаконченном номере без отделки, живёт дальнобойщик грек. У него какие-то проблемы с паспортом и он завис уже как  две недели в этой стране, где климат и пограничники одинаково холодны и неприветливы. Деньги у него давно закончились, солярка тоже. От безысходности он крепко  запил и когда приходит в себя, щедро одаривает всех апельсинами, которые вёз в Москву. Мне его стало жалко, дал матрац и поселил в этом номере - тепло, по крайней мере. Время от времени он выползает и выглядит устрашающе – весь в побелке, чумазый, чёрная шевелюра свалялась, короче – детям закрыть глаза. Наши девчонки в кафе подкармливают его, я не возражаю, а он всё тащит апельсины.
         
        По телевизору идёт «Взгляд», это уже интереснее. Миллионы соотечественников прильнули к экранам посмотреть и послушать то, за что вчера ещё могли и в психушку отправить, а уж лишить всего и выгнать из стойбища, так это наверняка. Молодые парни азартно, с горящими глазами судачат - «Как нам обустроить Россию». Вот того потом убьют в собственном подъезде,  но это будет только потом, когда уже почти всё поделят и растащат по оффшорным норам. А сейчас – интересно и собственные мысли вместе с оливками и второй бутылкой быстро идут к концу.
         
        Звонит телефон  и  будит холод тревоги в животе, уже почти полночь и в такое время мне никто  звонить не станет, чтобы спросить о здравии или пожелать спокойной ночи, что-то произошло. С тоской нажимаю на кнопку, пытаясь предугадать возможные неприятности. А их может быть много, слишком много.
-«Иваныч, прости, это Иван, помощь нужна» – узнаю, это дежурный с поста ГАИ, уже легче – что-то случилось, но хоть не у меня. Пост расположен рядом, метров триста. Парни вменяемые и у нас сложился этакий симбиоз, чем могу я помогаю, они тоже порой выручают. Форма его обращения предполагает некое уважение, но без уничижения, не так как к власть имущим или к начальству, а как к равному, но другого сословия – общество у нас бесклассовое, но не бескастовое.

-Что случилось, Ваня?
-Да тут фура слетела в километре за постом, скользко. Нужно что-то делать, а этот чёрт сидит в кабине и не выходит, по-нашему не мычит, ничего не понимаем. Протокол нужно составить, помоги, перевести надо.
-Ваня, я выпил, куда я поеду…
-Иваныч, блин, помоги, мы сейчас подъедем, а то, … , с ним до утра не разберёмся.
-Ладно, давай, должен будешь, когда меня бандиты на расстрел поведут.
       Одеваюсь и спускаюсь в холодный мрак ночи. Теперь уже метёт метель и

"Кони мчатся по буграм,
Топчут снег глубокий…
Вот в сторонке Божий храм
Виден одинокий."
         - Гений эпиграфом взял к своей «Метели». Всё как и у нас, только вместо храма – «пост вот одинокий». А снег вот точно глубокий и из него выплывает УАЗик.

-«Ваня, ты как здесь»?
 –«Иваныч, я ж звонил тока что»... – Ваня не читал Шукшина и шутки моей не принял.  В машине тепло и воняет чесноком. На сидении лежат два калаша. За баранкой второй служивый – Колька, совсем ещё пацан, шмыгает носом.
-Понимаешь, Иваныч, сидит и стрекочит что-то. Я  ему –Выходи, - а он ни в какую, сидит как пень.
Молча едем дальше, с версту за постом дорога в райские кущи идёт вниз под уклон, останавливаемся. Справа, под откосом, в глубоком снегу прилегла на бок фура. Чертыхаясь, лезем по снегу, снег набивается сверху в ботинки и мстительно тает. В кабине темно, стучу и водитель опускает стекло. Дальше у нас беседа на инглиш, как в американском боевике, типа такого: -Брат, ты как, в порядке? – Да, я нормально. Мне оторвало ногу и левую руку, но дома меня ждёт дочь и жена. – Отлично, тогда давай закончим это дерьмо и уберёмся отсюда!
                Забираюсь в кабину, водитель зажигает свет и я могу его рассмотреть. Дядьке лет шестьдесят, седой, клетчатая байковая рубаха, прерывисто дышит с хрипом. На панели ирландский флажок.
-Привет, выглядишь как живой. Как тебя звать? – Я, Джек.,- Ладно, я, Григорий.
- Ну что, Джек, ты как, помощь нужна?
-Не знаю, ударился сильно, в груди больно.
-Откуда груз и куда ты, что везёшь, страховка есть?
-Это компьютеры из Гамбурга, еду в Смоленск. Груз дорогой, 250 000 долларов. Страховки на груз у меня нет, а моя страховка есть.
-Джек, думаю тебе надо в госпиталь. Нужно выполнить формальности об аварии с полицией и они помогут тебе добраться к врачу. Давай пойдём в ту машину.
Джек заёрзал: -Нет, не пойду., -Это почему, не можешь ходить?
-Нет, мне сказали, что пока я в машине, я под защитой моего государства, а если выйду, то всё, никто меня защитить не сможет, может быть всё что угодно. Так мне сказали.
              Я смотрю на него с интересом, он похож на ребёнка сломавшего игрушку и не знающего что с ней делать.
-Ваня, слышь, он не хочет выходить – кричу я в форточку. –Это почему?
-Боится, что ты его продашь бандитам, а сам сбежишь.
-Во блин, даёт. Надо подумать об этом.
-Джек, послушай, тебе сказали неправду. Тут это так не работает, понимаешь. Где ты тут видишь посольство - я не вижу. Это хорошие парни, они хотят тебе помочь. Ты ни в чём не виноват, это дорога. Но у них есть обязанности, они должны их выполнить, сделать протокол, а я помогу тебе, чтобы ты всё правильно понял. Ну что, согласен?
-Согласен, но из машины я не пойду. Тут темно и страшно, я не знаю, что может быть потом.
-Ладно, чёрт с тобой, сиди, я буду ходить и переводить.
-Хорошо, - обрадовался Джек и через паузу, - Грегори, мне больно…, давай выпьем.
-Чего!? – изумился я на него.
-У меня стресс и мне больно, давай выпьем, если можно, спроси у офицера.
-Ваня – кричу я, - тебя только что произвели в офицеры и предлагают выпить, ты как?
-Не, не могу, мне утром дежурство сдавать и оружие, а Кольке ещё не положено - печально отвечает Ваня.
-Ладно, - говорю Джеку –давай, в качестве наркоза,   и он вытаскивает из бардачка бутылку виски. Наливает в крышку от термоса и мы по очереди выпиваем. Время двигается ещё скорее и у меня открываются новые лингвистические способности.
-Ты сам откуда, ирландец?
-Нет, я кельт?
-Чего? - уставился я на него. В памяти всплыл школьный учебник английского со страничкой о древней истории Британии с бородатыми дядьками где было прописано, что давным-давно эту землю населяли племена, именовавшие себя кельтами.- Это как это ты?
-Ну да, мы с братом Джоном кельты, родителей уже нет, но есть родственники. Нас совсем немного, но ещё есть, мы стараемся это сберечь: язык, песни, обычаи…
Смотрю на него, в голове какой-то треш: метель, темень, кельты.
Однако, ладно, назвался груздем, полезай в кузов… УАЗика.
-Ваня, слушай сюда. Давай, что нужно его спросить? Моя буду ходить туда-сюда и переводить ему. Челночная дипломатия, блин! Завтра позвоню начальнику ГАИ и скажу, чтобы погнал вас всех на курсы английского. Вот что ты можешь сказать кроме «Сенька верит в мяч» и «Гитлер капут», а мы между прочим в центре Европы как говорит Президент и совершенно не готовы к наплыву иностранных гостей. Вот как вы взятки будете брать без языка, а?- короче, меня понесло.
                Следующий час в потоке времени я ходил как «кот учёный» по цепи туда-сюда и натужно баял Джеку казённые формулировки протокола, от него  нес в УАЗ донесения необходимые для протокола: машина, имя, номера, страна и пр.. Ноги вымочил полностью и уже не обращал на это внимания. В процессе, испытывая стресс и, стараясь не допустить досадных ошибок, мы с Джеком ещё два раза выпили и он, перемежая сухую казённую информацию для протокола, с жаром рассказывал мне о своём кельтском бытии. Понимания мы достигли полного. Я его попросил сказать что-нибудь на родном языке и он изверг что-то внятное, но абсолютно необычное для уха. Не понимая чужого языка, всегда не очень сложно всё-таки понять что это, чей язык. Ничего подобного я никогда не слышал. Может,  схоже говорят какие-нибудь чукчи или алеуты. Удивительно, я думал, что это хоть отдалённо как-то будет походить на английский, просто хотя бы фонетически. Ничего подобного.
Часам к трём ночи мы разделались с протоколом и Джек его подписал, испытывая ко мне полное доверие. Более того, он очень осмелел и стал делать разные предположения относительно дальнейшего.
-Ваня, что дальше-то? -спросил я, - его бы в больничку надо. Может скорую вызвать?
- Ага, щас… у них «буханка» поломана, а если и починились, только к утру выберутся. Ладно, поехали, чего сидеть.
-А с машиной что, так же не оставишь…
-Не, нельзя, растащат… Кольку оставлю на посту. -Колян, слышь, хорош спать, вставай, в караул идёшь - Колька недовольно матерно что-то забубнил на заднем сидении о несправедливости в жизни вообще и отдельного момента в частности.
Я иду к фуре: -Джек, тебе нужно к доктору, «офицер» нас отвезёт.
-Я не могу ехать, я отвечаю за груз – скупо отвечает мне и я понимаю, что нужно импровизировать. –Смотри, я тут тебе не всё перевёл, тут ещё написано, что государство берёт на себя охрану на время твоего отсутствия. Вон, видишь, он будет охранять пока нас не будет.
-Хорошо, - подумав, Джек соглашается как ребёнок и я помогаю ему со стонами переползти в УАЗ. Ему реально плохо.
           Колька грустно выбирается из машины, берёт калаш и лезет в кабину фуры. Трогаемся по снегу и выползаем на шоссе, навстречу мутным фонарям. Метель закончилась и мы резво едем, на колдобинах Джек стонет и хватается за бока.
               В приёмной райбольницы заспанная  медсестра долго не могла найти дежурного хирурга – хмурого знакомого дядьку по фамилии Грико, которого за глаза я называю Эль Греко, что вправлял мне как-то выбитое плечо.
-У меня есть страховка – встрепенулся Джек.
Да, да, хорошо, - отвечаю ему, - но ты сейчас в стране, брат, где всё для человека и бесплатная медицина тоже, даже для иностранца, я бы даже сказал – вопреки.
От выпитого и суеты очень хочется спать, уже нет желания балагурить. Джека забирают и он сиротливо оглянувшись уходит мрачным коридором с одной лампочкой.
Иван идёт к окошку регистратуры расписаться в казённой процедуре поступления пострадавшего.
                Через полчаса сестра возвращает нам Джека. Под рубашкой у него теперь плотный  белый как манишка корсет и он сияет как медный таз, видно ему вкололи трамадол и жизнь обрела новые светлые краски. Выходит из дверей отделения Грико: - «Два ребра сломаны.» - сообщает нам на всякий случай.
-Спасибо, доктор.
-Ага, куда уже складывать ваши «спасибы». И добавляет дежурный юмор – «Цветы и конфеты доктор не пьёт».
                Повестка исчерпана и мы снова выезжаем в предрассветную  зябкую темноту. Джек, как определенно пострадавший, на переднем сидении. Городские постройки остаются сзади, некоторое время молчим, нарушает первым Ваня, глядя прямо перед собой на дорогу:
-Иваныч, слышь, ты бы спросил у него, может он может приглашение сделать, а? Помогаем всё-таки.
-Ваня, - а ты слышал песню: «про то что, Ваня, Ваня, Ваня, мы с тобой в Париже, нужны как в финской бане пассатижи», слышал?
-Слышал, - отвечает Иван и угрюмо замолкает, а потом спохватывается – Слушай, а если он сюда снова поедет, может видик сможет привезти, а?
      Объяснять что-то – себе дороже и я просто соглашаюсь: -Хорошо, спрошу. Ваня, а что с фурой делать? Нужно как-то вытаскивать.
-Да, делов то, уже вон светает, скоро Федик кривой - ну знаешь его, - будет на КРАЗе ехать на мехдвор. Вот его и зацепим.
         В противоположной «раю» стороне немножко посветлело. Утро и вправду уже пытается разомкнуть «сомкнутый негой взор, навстречу…». Навстречу чему, - размышляю в тряском УАЗе? Не Авроре точно… Скорее всего… Нет, так нельзя. Умные люди говорят, что нужно представлять только хорошее и оно точно сбудется. Ну, хорошо, а куда тогда денутся бандиты, налоговая, СЭС,  ОБЭП, пожарники, ценовики, исполкомовские халявщики всех уровней и званий, запойные работники, поломанное оборудование, холод и … крысы, наконец?
-Они должны провалиться в прошлое, как в «черную дыру», а навстречу - только Аврора. Осталось только поверить в это- грустно усмехнулся сам себе. Ванька заметил:
-Чего, Иваныч?
-Да думаю вот, Федика будем в приглашение включать или нет, он же вытаскивать будет?
-Да ну ты чё, вот еще… ему на «чернила» и всё. И покрутив головой, с возмущением: «Ты на его рожу посмотри, серьёзно что ли или прикалываешься?» - видимо представляя как зато он  мог бы собой украсить  «европейские кущи».
Джек встрепенулся: -Грегори, сколько люди имеют денег в этой стране?
-Ну, по-разному, кто как… Если не воруют и просто работают, долларов 30-40, начальники больше.
-В день? - уточняет Джек. –Да нет, в месяц,- отвечаю.
-Как это возможно?
-Да так вот, возможно… А сколько бы ты заплатил дома за помощь, что тебе сейчас оказали в больнице?
Джек опустил голову на грудь как артиллерист на картине Васнецова «После битвы» и тяжко задумался. И я не стал ему мешать в попытках совместить невозможное. С тем и доехали.
        Колька вылез из замерзшей кабины, сонно поеживаясь: - Ну что, подлатали лепилы?»
  -Подлатали. И делая страшные глаза: -А ты чё, спал, задняя дверь вон открыта? – Ваня заржал, глядя на Колькин испуг.
Джек, двигаясь аккуратно, но вполне уверенно, полез  и включил отопитель, чтобы согреть кабину. День, крадучись меленькими шажками, медленно придвигался вплотную, чтобы насыпать полной мерой проблем:
-Ваня, а кто сегодня будет на смене? Бандюки обещали подъехать… Страшно как-то.
-Сашка Трофимов, я его предупрежу. Не боись, Иваныч, пробьёмся. Главное, чтоб не залётные какие отморозки, те многие вообще ничего не боятся.
       Стало почти светло, в туманном сером зимнем мороке плыли машины, набитые всяким барахлом, вдогонку за убегающим с пугающей быстротой «зайцем» и дальше, в Россию, чтобы успеть превратиться в зелёные бумажки за которые можно всё, или почти всё, а не только голландский спирт в литрухах, малиновые пиджаки, дешёвый парфюм и радиотелефоны, видеоплееры, китайские кроссовки и пуховики, «ножки из задницы Буша» и многое другое, на что неискушённый народ, как индейцы за бусы, готов был променять свой рабский и бестолковый труд.
           С боковой дороги, со стороны деревни, как танк, выполз КРАЗ Федика и Ванька замахал ему руками.
-Здорово, Федик, давай помоги… Да не ной, ты. Спешит он… Я же не спрашиваю где твой техосмотр, а могу и спросить.
          Федик, подвижный, румяный мужичонка лет сорока, матерясь разматывает трос с передней лебёдки и они вдвоём лезут в снег зацепить его за заднюю балку прицепа. А Джек спрашивает меня каким образом нас нашла спасательная команда и сколько нужно будет платить. –Не знаю, пока –отвечаю ему, - будет зависеть от затраченного времени спасателей и тарифов компании. Он понимающе кивает.
          Потом садится за руль и заводит машину, чтобы помочь двигателем. Федик медленно трогается с места, трос натягивается и мы отходим в сторону, подальше от греха. За КРАЗом стоит синий дым и чуть погодя, фура теряет неподвижность, медленно ползёт на обочину дороги. Джек пытается подкручивать двигателем, но это скорее для участия, чем для пользы дела – резина тягача совершенно бесполезна в этом снегу.
         Вся операция заняла минут пятнадцать. И даже выяснилось, что нет никаких последствий, кроме поломанных у кельта рёбер. Даже зеркала остались на месте.
-Ну что, дадите хоть што? – без обиняков спросил Федик. Иду к Джеку: - У тебя есть десять долларов?
-Да, да, конечно…, но сколько это стоит? – спрашивает, вытаскивая портрет сэра Гамильтона из кошелька.
          Протягиваю купюру Федику и он зачарованно, с радостным блеском в глазах прячет её в заскорузлом кармане куртки: -Ну  всё, я поехал, обращайтесь…
-Техосмотр пройди, спасатель – вслед послал ему Ваня.
-Грегори, я ничего не понимаю – с изумлением крутит головой Джек, -Мне нужно ещё платить?
-Ничего тебе больше не нужно, профсоюз водителей оплатил – отвечаю ему серьёзно. Спать тебе нужно, это определённо. Давай поехали ко мне на стоянку, там относительно безопасно.  И мы поехали навстречу Авроре, а Ваня с Колькой в сторону «рая». Недолгий путь думалось как-то обо всём сразу: «о том, что день грядущий мне готовит», о кельтах, о странностях и превратностях нашего бытия, которые цепляясь одно за другое  вяжут длинную сеть нашей судьбы, порой выкручивая такое, что сам сказал бы – Ну, тут-то лишнего накрутили. А сегодня, пока, ещё ничего не случилось, обычное дело, брат… Ну, кельты, ну и что.
                ***
                Когда мы прощались, Джек подарил мне керамический чайник, настоящий, кельтский. Он у меня до сих пор. Только крышка потерялась или разбилась – уже и не помню, о чём сожалею весьма.
4.03.26