Петя, который живёт на крыше

То утро не задалось. Мы снова поцапались с дочерью-подростком. Она надела в школу такую короткую юбку, что я знала: классуха сойдет с ума и начнёт мне написывать.

— Детка, — сказала я нейтральным голосом, — надень что-то подлиннее. А эту юбку в выходные наденешь.

В ответ я получила захлопнутую дверь и слёзы. Снова. Уже год мы тонули в океанах этих слёз, и я знала, знала: это гормоны, сепарация и взросление. Но выносить её было очень сложно. Выносить, не срываясь на ответный визг и скандал. К тому же она резко съехала по учёбе и хамила, хамила, хамила всем: мне, своему отцу, моему бывшему мужу, учителям. Собственно, её взросление и поставило точку в нашем браке, который держался изо всех сил.

Муж не хотел терпеть. Он орал на неё, она на него, а я бегала между ними, умоляя и уговаривая одуматься.

Потом у меня случился приступ такой головной боли прямо во время очередного их скандала, что я всерьёз испугалась. А я не паникёрша и не ипохондрик. Тем не менее за мной приехала скорая, и пока я ждала доктора, я поняла: это конец. Больше так я не выдержу. И следующий раз вполне сведёт меня в могилу.

С дочерью я развестись не могла. Муж съехал, обозвал меня идиоткой, которая идёт на поводу у «этой».

— Это твоя дочь, — сказала я ему устало. — Не только моя, но и твоя. А ты взрослый, а ведёшь себя будто тебе тоже тринадцать.

Так мы стали жить вдвоём. Как в песне «Агаты Кристи»: я на тебе как на войне, а на войне — как на тебе.

Я старалась. Записалась к психологу, которая посоветовала запастись терпением. Я запаслась терпением и настойкой пустырника. По вечерам у меня тряслись руки, но я могла собой гордиться: я держала себя в руках, не скатываясь в истерики и крики.

«Она моя дочь», — твердила я себе в самые тяжёлые моменты. — «Она моя дочь, и я на её стороне».

Она начала курить и запираться в комнате. Покрасила волосы в чёрный и отстригла косы. Я вздыхала.

Так вот, то утро.

Я сидела в кофейне и работала, писала отчёты. Хорошо, что у меня свободный график.

Как вдруг ко мне подсел он.

— Я присяду, — утвердительно сказал незнакомый парень.

Я огляделась: вокруг было полно свободных столиков. Но мы в свободной стране, и как я могу запретить ему сесть, где хочется?

— Я не люблю есть один, — сказал он, с аппетитом уминая оладьи с вишнёвым вареньем. — Хотите?

Я мотаю головой. Но он откладывает мне оладушек на блюдце.

Я ем. Очень вкусно. Вредно, ведёт к ожирению, но вкусно. Пользы ноль, один вред, но реально вкусно.

Он болтает. Знаете, есть токсичные люди — те, кто выносит мозг, те, что жалуются на жизнь, бывших и цены ЖКХ. А есть просто такие добродушные болтушки.

Чем больше он болтал, тем мне становилось веселее. Он смешил меня.

Звали его Петя. Питер, блин, Пэн. На Петра он не тянул.

Он говорил, что недавно переехал, ничего пока не знает, что у него есть собака дворняжка. И что живёт он на крыше.

— Как Карлсон? — вырывается у меня.

— Приглашаю вас в гости, — торжественно говорит он.

Губы его измазаны вишнёвым вареньем, и мне хочется то ли облизать их, то ли вытереть салфеткой, как мальчику. Решаю ничего не говорить — варенье ему к лицу.

Мы идём к нему. Я не боюсь: матери подростков ничего не боятся. Я с ним справлюсь в драке, если что — он выглядит хлипким.

Он реально жил на крыше. На крыше была пристройка в виде квартиры, где он и жил. Со стеклянной крышей. Я даже не знала, что такое бывает.

— Точно Карлсон! — смеюсь я.

Он гордо показывает свою берлогу. Собака радуется и кидается мне под ноги — беспородный, обаятельный, рыжий, клокастый пёс. Ирландец. Так его зовут.

— Почему Ирландец? Странное имя для пса.

— Он рыжий, — Питер пожимает плечами. Мол, всё понятно.

Он рисует какие-то комиксы на компьютере. Я посмотрела — ничего не поняла. Монстры с сотней рук и десятками глаз. Пришельцы, похожие на батоны колбасы. Талантливо.

— Тебе хорошо платят? — спрашиваю.

— Платят, — отвечает он. — Нам хватает с Ирландцем.

Судя по его дорогому компьютеру и телефону, платят ему нормально.

— А сколько тебе лет? — спрашиваю я.

— Двадцать восемь, — отвечает он.

И я снова смеюсь:

— Ты выглядишь как школьник! Ты что, спишь в холодильнике?

— Да, у нас холодно бывает ночами, — говорит он и садится на диван рядом со мной. На его губах всё ещё капля вишнёвого варенья, которую я стираю пальцем.

Он ловит этот палец и прижимает к своим губам. Держит у губ и отпускает.

Мы садимся смотреть какое-то новое кино, о котором все говорят, и я вдруг понимаю, что мне безумно, невероятно, невозможно хорошо. Рядом с ним на этом диване. Может быть, мне никогда не было так хорошо.

— Мне хорошо, — говорю ему я.

— И мне тоже, — отвечает он.

И в этом кроются обещания головокружительного романа. Но тогда я ещё об этом не знаю.

Я просто сижу рядом с ним на диване и улыбаюсь до ушей. А в животе — бабочки.

Мы сидели у него до утра. Не спали. Смотрели все фильмы подряд. Хорошо, что дочь ночевала у подруги.

Смотрели, как город зажигает огни, как гаснут окна в соседних домах, как небо из синего становится чёрным, а потом снова светлеет. Ирландец сопел у моих ног, иногда пихал носом мою ладонь — проверял, не ушла ли я. Петя рассказывал про своих монстров с сотней рук и про пришельцев, похожих на батоны колбасы. Я смеялась так, что болели скулы. А потом он замолчал и посмотрел на меня так, что у меня внутри всё перевернулось.

— Ты не уйдёшь? — спросил он.

— Куда?

— Не знаю. Утром, когда проснёшься. Иногда люди уходят, когда просыпаются.

Я вспомнила, как сама уходила от других, не прощаясь. Как боялась остаться. Как думала, что лучше уйти первой, чем ждать, когда уйдут.

— Я никуда не уйду, — сказала я. — Если только ты сам не захочешь, чтобы я ушла. Но мы же не ложились, так что технически я не проснусь у тебя.

Он улыбнулся своей мальчишеской улыбкой, и я поняла, что влипла. И меня это не пугало. Матери подростков ничего не боятся.

Сначала я просто приходила в гости в непонятном статусе. Мы смотрели кино и ели попкорн. Я смотрела, как он работает. Я приносила свой ноут и тоже работала. Коворкинг. Мы молчали, и в этом молчании мне было хорошо. После криков и слёз дочери я была благодарна за молчание. За то, что меня никто не дёргает. На обед мы заказывали суши или пиццу. Ели, отдыхали с час и снова садились за ноуты. Иногда я говорила ему: «Вот послушай, так складно или нет?» — и зачитывала ему фразу из отчёта. Или он мне показывал своих чудовищ, в которых я стала разбираться со временем.

С ним я чувствовала себя собой. Странно, удивительно, невозможно. Но собой. Он давал мне пространство быть собой. И я выдыхала.

Потом случился день икс. Я случайно увидела, как моя дочь кому-то отправила фото сисек. И устроила скандал. Я просто не могла промолчать. Я должна была. Обязана.

Но не смогла.

Мой голос срывался на визг. Я кричала про то, что они окажутся в интернете, что так ведут себя… шлюшки. Слово вылетело раньше, чем я успела его поймать. Оно было не моё. Из детства, из маминых криков, из всего, что я ненавидела. Из косых взглядов, поджатых губ и осуждения. Но оно вылетело.

Она замерла на секунду. Губы дрогнули — и тут же лицо перекосилось от злости.

— А ты? Ты завидуешь!! — заорала она. — Твои сиськи вообще никому не нужны!

Дверь хлопнула так, что фотография, наша с ней фотография, она первоклашка с цветами и бантами, упала со стены. Стекло разбилось. Я смотрела на осколки и не могла пошевелиться.

Руки тряслись. Я села на пол прямо в коридоре и попыталась дышать. Не получалось.

В голове стучало: «Петя. Крыша. Петя». Я хотела к нему. Бежать, уткнуться в его дурацкие футболки, слушать его чушь про монстров. Но если я сейчас приду такая — я развалюсь. А он это увидит.

Я осталась сидеть на полу. Рядом с осколками.

Дошла до кухни. Налила себе вина. Плакала. Подвывала. Ненавидела и дочь, и себя. И бывшего мужа. И свой длинный язык. И подростковые бзики. Пила, курила, рыдала.

Петя написал смс: «Ты где?»

Я скинула ему адрес. Он приехал и утонул в море моих слёз.

Я плакала, он слушал. Сказал: «Я не знал, что у тебя такая взрослая дочь».

— Я рано родила, — ответила я. — И мечтала, что мы с ней будем жить душа в душу, как подружки. А она… А я… Я не хочу быть как моя мать, а сегодня была ею.

— Я подростком угнал мотоцикл у соседа, — говорит он. — Выпил пива и решил поиграть в крутого. И угнал. Сосед заявление написал. Я его уронил в канаву. Мотоцикл нашли, а я не признался.

— А расскажи мне о себе, — просит он.

И я рассказываю. О своём чудовищном детстве: отец открыто изменял, мать брала меня, и мы ездили искать его «по подругам». И если находили, мать устраивала скандалы и дико кричала, била отца и его «подругу», выталкивала меня вперёд и кричала: «Как вам не стыдно перед ребёнком!» Мне всегда было стыдно только за неё, не за отца, который в пылу скандалов кричал, что вообще не хотел жениться и заводить детей. Мать была старше отца на десять лет, а все его «подруги» — моложе. И отец часто тыкал ей этим в нос: что она старше, что она его окрутила, что она заставила жениться.

И я жила в этом аду, закрывая уши подушкой. Родители могли начать швырять вещи друг в друга, хватать за руки, мать отвешивала отцу оплеухи, позже они уже просто начали драться.

Однажды я спросила мать после очередного скандала (отец кинул в неё книгой в твёрдой обложке и попал в лицо, и сейчас на её лице надувался синяк):

— Мама, зачем ты это терпишь? Ты работаешь… почему вы не разведётесь?

— Я его люблю, — заплакала она.

Тогда я решила, что буду держаться подальше от любви, если она чревата слезами и синяками на лице.

— То, что было у твоих родителей, — говорит Петя, — это крайне уродливая форма любви. Любовная аномалия. И как ты в этом выжила?

— О, я научилась не отсвечивать. Помалкивать, не вмешиваться, сидеть в комнате. Лишь в крайних случаях оттаскивать их друг от друга — чтобы не покалечили всерьёз.

— А тебе удалось держаться подальше от любви?

— О да. Я бежала от неё со всех ног. Если начинала чувствовать — сразу стоп. Потому что там страшно. Там крики, скандалы, слёзы и синяки.

Он слушает. Не перебивает.

— И замуж я вышла не по любви, — говорю я. — А так… я ему нравилась, он добивался, ходил за мной. Я посчитала его безопасным.

Петя смотрит на меня. Не с жалостью — с любопытством.

— Интересные у тебя критерии, — говорит он наконец. — Я думал, вы выходите замуж за тех, в кого по уши влюблены. Ну или за перспективных. По расчёту. А ты — за безопасного.

— Безопасный — это и есть расчёт, — усмехаюсь я. — Только другие считают деньги, а я считала… не знаю… вероятность того, что однажды он кинет в меня книгой.

Пауза.

— И как, — спрашивает Петя тихо, — не кинул?

— Нет. Он просто ушёл. Когда дочь стала подростком и начались скандалы, он не выдержал. Сказал, что я идиотка, которая идёт у неё на поводу. И съехал.

— То есть безопасный оказался небезопасным.

— То есть безопасный оказался ненадёжным, — поправляю я. — Он не бил. Он просто исчезал, когда становилось трудно. А я осталась. С дочерью. С её скандалами. Со своими… со всем.

— А покажи мне свою дочь, — говорит Петя. — У тебя же есть её альбомы с фотографиями?

Я приношу альбом, и мы садимся на пол. Открываю вторую бутылку вина. И комментирую:

— Вот я беременная, смотри. Совсем девочка. Вот выписка из роддома. Вот тут мой день рождения, и ей три месяца. Вот тут два года, и мы с ней впервые на море. Вот тут она с гипсом на руке — упала с качелей. О, а это в зоопарке, с удавом. Смотри, тут ей четыре, и мы в гостях у бабушки в деревне. Тут пять — она сама состригла себе чёлку. А тут шесть, и она идёт в первый класс. Вот тут летом мы летали в Турцию. О, а это уже в третьем классе, она в очках. Вот четвёртый, мы гуляем по Москве. А это…

Я говорю и говорю. И понимаю, что помню всё. Каждую деталь. Каждую секунду.

Петя сидит рядом, смотрит на фотографии и слушает. Не перебивает. Иногда улыбается. Иногда просто кивает.

— Ты её очень любишь, — говорит он, когда я замолкаю.

— Да, — отвечаю я. И вдруг понимаю, что это правда. Несмотря на всё. Несмотря на скандалы, на её хамство, на мои срывы. Я её люблю. Очень.

— Тогда всё будет хорошо, — говорит Петя. — Когда так любят — всё получается. Просто не сразу. Напиши дочери смс, о том, что сожалеешь, что испугалась, что любишь.

Я честно пишу: «Прости, сорвалась, я просто испугалась, я тебя люблю и горжусь тобой».

В ответ получила: «Ок. Ночую у Кати».

Я предпочла поверить, что у Кати.

— А ты? — спрашиваю я. — Расскажи мне о родителях. О себе маленьком.

Я уже порядочно навеселе.

— О, мои родители обожали друг друга, да и сейчас обожают. Великая любовь, как та, о которой пишут в книгах и снимают кино. Только в кино и книгах не говорят, что в таких парах ребёнок оказывается третьим лишним. Он мешает наслаждаться обществом друг друга. Я рос, и меня не замечали. Я рано повзрослел. Научился готовить себе и пить лекарства, если заболел.

А в пятнадцать я привёл ночевать девочку, и мы занимались сексом всю ночь, а они даже не заметили. Это была провокация, а они не заметили.

А потом я начал уже всерьёз рисовать. Нет, я всегда рисовал, сколько себя помню. Начал рисовать и зарабатывать. И мы уже просто стали жить параллельно, как соседи. А потом я съехал. Созваниваемся раз в пару месяцев. Нормально. Могло быть хуже.

— Могло быть хуже, — соглашаюсь я.

Потом мы идём к нему, и я засыпаю. Просыпаюсь от того, что рядом тёплое тело. Волосатое. Лижет меня в нос. Ирландец. Я обнимаю его и снова засыпаю.

Встаю в туалет в три ночи, вижу Петю за компом, в наушниках он рисует своих чудищ. Я не мешаю и снова залезаю под одеяло. Обнимаю Ирландца и засыпаю как девочка.

Утром проснулась от того, что Петя со мной в кровати, в пижаме. Обнимает меня. Мило. Мы позавтракали, погуляли, и я поехала домой.

Вечером приготовила любимую пиццу дочери. Она сказала: «Я не голодна» и хлопнула дверью.

Я забрала ноут, пиццу и бутылку вина из запасов и пошла на крышу к Пете.

Мы ели пиццу, пили вино и смотрели «Дневник Бриджит Джонс». Я смотрела, он заснул в процессе.

Ночевала у себя.

Утром дочь пошла снова в той юбке, смотрела на меня победно. Я кивнула: «Ноги красивые у тебя, и юбка идёт». Она недоверчиво хмыкнула. И пошла в школу.

С того момента всё стало меняться.

Не я полюбила Петю, и он стал моим принцем. Нет.

Мне стало… проще. Я могла выговориться, и это было лучше, чем с психологом. Я могла выговориться Пете, и он мне не выдавал в ответ заученные стандартные ответы. Он сочувствовал или, наоборот, мог сказать: «Ты загоняешься сейчас». Он не был ни прокурором, ни адвокатом моей дочери. Он был наблюдателем, который мог сказать: «Мне кажется, ты поступаешь верно» или «По-моему, ты перегибаешь». И самое ценное: что мнение он своё высказывал только по моей просьбе.

А потом я поняла, что полюбила его. Не яростно и больно. А тепло и приятно.

Он стал частью моей жизни. Мне потребовалось время, чтобы перестать бояться того, что я на десять лет старше, как моя маман старше отца. Бояться того, что он бросит, ранит, обидит меня.

А потом я поняла: раз я люблю его таким, как есть, значит, есть шанс, что и он меня любит такой, какая я есть.

И я открылась ему. С трясущимися от страха руками.

Я впустила его в свою жизнь.

Как ни странно, он понравился дочери. Больше всего я боялась, что дочь будет против. Но он ей понравился. Монстрами. Оказывается, то, что он рисует, — круто и популярно, и его имя широко известно. Короче, моя дочь пришла в полный восторг. Она сделала маленькую тату под волосами на шее по его эскизу. И это навсегда подписало ему пропуск в её сердце.

Они с Ирландцем переехали к нам. А в той квартире на крыше у нас офис. И мы там работаем. И туда можно сбежать от семьи, если очень устал.

А в шестнадцать кризис у дочери кончился. Три года ада — и с нами жила разумная девушка, которая отращивала свой цвет волос и думала о поступлении в универ.

Мы живём счастливо по большей части. Нет, не идеально. Но мы стараемся. Бывают ссоры, бывают обиды, разногласия, но мы садимся и решаем это. Без страха, без сомнений. С верой в наше будущее. С любовью.

То утро, которое не задалось, обернулось всей моей жизнью. И я не жалею.