Царский путь. Сценарий художественного фильма

Автор Екатерина Баженова

“Царский путь”

Литературный сценарий полнометражного художественного фильма
Жанр: драма, приключения, роуд-муви

Охваченная огнем Гражданской войны Россия, 1919 год.  Железнодорожная станция где-то за Уралом. Посреди выженной степи на путях стоит запыленный товарный поезд. Жара.

В полупустом вагоне, сколоченном из старых досок, которые местами перекрыты жестяными заплатами,  друг на друге стоят семь деревянных ящиков. Косые солнечные лучи из маленького слухового окна падают на этот груз —  ящики до 2 метров в длину каждый.
 У вагона на насыпи, недалеко от перрона  еще один такой же — в нем то ли скарб, то ли оружие.

Мальчишки беспризорники возятся в пыли. Сначала дерутся из-за куска хлеба, впрочем, без особой злости, потом усаживаются сверху ящика, собираются играть на нем в карты. Один из них видит щель и безуспешно пытается заглянуть внутрь ящика. Но там темно и ничего разглядеть не удается.  Подходит конвой из трех солдат-белогвардейцев.  – Что это? Чье это?  — сгоняют мальчишек и заносят штыки, чтобы взломать ящик. Не успевают.

К конвою подходит человек и предъявляет  молча какие-то бумаги. Спина его покрыта пылью не меньше, чем железнородорожный состав, впрочем, из-за жары всё  кругом запыленное. Перемешанная с песком и потом, она досаждает всем: покрывает лица конвойных, лежит на обуви, оружии и всех поверхностях, горизонтальных и вертикальных.

Мы не видим лица человека с бумагой. Конвойный читает бумагу  и молча кивает, тихо отдает команду к погрузке.  Ящик на руках медленно вплывает  в вагон и занимает место рядом с другими. Солдаты спрыгивают из вагона на насыпь друг за другом.  Один из них вытирает об одежду испачканную  руку. Ему подают ветошь – из ящика что-то протекло, по-видимому плохо пахнущее, потому что он брезгливо морщится: — Сколько еще будем стоять здесь?  — Кто ж его знает. Фронт близко, а до Омска еще километров 100.

Чуть позже в вагон забредает босой бедолага-нищий, оглядывается, аккуратно сдвигает в сторону крышку: оп-па, она поддаётся. Он заглядывает в один из ящиков и достает что-то  из его темноты. Солнечный луч в пыльном полумраке отражается от креста с драгоценностями! Вот удача! В это  время  свет дверного проема перегораживает мужская фигура с чайником в руках:
  — Ты кто?  — испуганно вздрагивает вор, делает обманное движение в сторону, но  не успевает  выпрыгнуть из вагона с добычей. Человек   набрасывается на него с решимостью зверя, готового драться до последнего.

Ожесточенная короткая схватка. Бедолага — вёрткий, исхитрился и нырнул под руку и вот он уже мчится вдоль состава. Его преследователь всё ближе.  Нищий бросает крест на землю – как из-под земли вырос конвой, преградил дорогу. Бедолага в капкане. Но тот, кто бежал за ним, теряет к нему интерес, подымает  крест с земли и возвращается в вагон. По дороге срывает пучок сухой травы — её тут вдоль насыпи в избытке, хотя она изрядно пожухлая, впрочем, ему подойдёт.

Четверть часа спустя в двери вагона стучатся. С грохотом заходят – привели арестованного бедолагу. – До станции покараулишь?  — Молча кивает. Бедолагу затаскивают в вагон. У него связаны руки и ноги.

У пленника теперь  есть время внимательно рассмотреть драчуна. Его спутник —   бедно одетый монах. Худощавый, невысокого роста со спутанной бородой, крупные руки, привыкшие к физическому труду. Черты лица скорее невыразительные, хотя правильные, без дисгармонии и изъяна — особенно хорош прямой красивый нос и  внимательный взгляд умных серых глаз. Впрочем, бедолаге не до красоты, он не ценитель. Его занимают пути к отступлению, он размышляет, как можно сбежать из вагона.

Монах занят своим делом — странным делом, он подтирает текущую из ящиков жидкость, как тряпкой, возит по полу пучками сухой травы, а иногда собирает эту жидкость в небольшую бутылочку. В вагоне пахнет  чем-то отвратительным, потом при перемене ветра на сквозняке  — внезапно чем-то сладковатым, но все эти запахи перебивает запах пыли и нагретой солнцем древесины. 

Бедолага сидит связанный, прислонившись спиной к ящикам. Слегка шевелит руками за спиной и еле-еле ногами — незаметно пытается освободиться от пут. Монах видит это движение, но отводит взгляд — молчит. Он, кстати, еще и слова не проронил за всё время — не щедр на слова. Бедолага освобождается, вскакивает на ноги, прыжок — и он у двери, вот она, свобода.
Вслед ему — только тяжелый взгляд монаха, как будто он знает заранее, что бежать этому человеку особенно некуда.


В соседних вагонах за перегородками полным-полно людей, тихие разговоры перемежаются с детским плачем. На мешках вповалку едет, спасаясь от войны, красных, голода и прочих напастей очумевшая от перемен растерянная Россия. Вагон трогается и набирает скорость. Слышны обрывки разговоров: 

¬ Васенька меня сиротой взял, хорошо мы жили, дружно, пятистенок свой, земля под покосы, коровка.

— Так фронт рядом, поезда как попало идут.

—  Ну и всех их у кирпичного завода и расстреляли, хоронить не дали. Скидали в ров. Я Васеньку по рукам узнала, руки у него, знаешь,  большие такие….

—  А он и говорит - церкву закрывай, деньги церковные на стол, а Маруську солдатне бросил. Детишки кричат, а я оружие -то в руках увидел, да в окно. Крики Манины до сих пор в ушах стоят. Иуда я. Я ж старостой церковным был, а теперь гной человеческий.

— Недалеко мы уехали. Из точки А в точку В. И жара еще эта.

— Стыдно и страшно с совестью больной жить, как собака. А ей-то каково? Не о себе, о ней подумай.

Бедолага алчно присматривается к роскошной груди деревенской бабы и, выбрав момент, хватает ее пятерней. Она, не раздумывая, бьет его по голове ведром с картошкой.  Картошка катится по вагону.  С разбитой головой он мчится через мешки, не разбирая дороги и убегая, ныряет в вагон к монаху.

Отдышавшись,  садится на прежнее место —  на пол у ящиков. Монах подходит, осматривает рану и молча смазывает её жидкостью из бутылочки. Бедолаге больно, обидно. Но еще больше его мучает любопытство.

—  Ты кто?
— Зови меня Серафимом.

Белогорский Свято-Николаевский монастырь под Пермью. 1917 год.

Начало октября. На горе возвышается белокаменный красавец-храм. Блестит река. Монах Арсений гонит коров с пастбища. Одна упрямится. Он толкает ее в зад. Потом плечом. Потом обнимает ее рукой за шею и что-то шепчет в ухо. Корова начинает двигаться в нужном пастуху направлении. Монах делает широкое крестное знамение.

В монастырском дворе другой молодой монашек рубит дрова. Вокруг много домашней птицы. Несколько монахов копаются в огороде.

Монах Серафим с котомкой за плечами подходит к молодому рубщику дров. О чем-то тихо спрашивает. Тот машет рукой в сторону огорода. Монах Серафим быстрым шагом идет туда. Падает на колени перед одним из огородников с лопатой и делает земной поклон:  — Благослови, Владыко.
Владыка Варлаам, игумен, настоятель Белогорского монастыря, втыкает лопату в землю:  —  Бог тебя благословит. С возвращением. Живой...Это добро.
Трапезная. Монах Серафим и игумен Варлаам пьют чай. Монах Серафим кладет перед Игуменом пачку исписанных листов. На титульном надпись "Голос долга": —  Снова буду журнал издавать.
Варлаам встает из-за стола и у печки берет журнал из стопки на полу из кучи хлама, приготовленного на растопку: — Этот?
В это время с улицы заходит монах Арсений с охапкой дров в руках. С грохотом высыпает их к печи. Но беседующие не обращают на него внимания.
¬— Да неужели слово животворящее не нужно людям?
—  Животворящее - очень нужно. Поезжай в свой скит и молись о мире. Дело монаха - тихое.
— Россия - разрушается, отче. Люди гибнут на войне от бомб, в тылу - от нестроений. Что дальше-то будет? Дьявол бесчинствует. Как молчать?!Надо же что-то делать!
—  Видел её?
Серафим молча опускает глаза.
—  Поезжай, брат,  в свой скит. Молись да трудись. Сердце у тебя - огонь, но в огне таком люди сами и сгорают. И говори поменьше. Язык наш мал, но беды от него много.
Монах у печки громко зажигает спичку, подносит к дровам. Огонь разгорается. Монах со скрипом закрывает чугунную дверцу печи. И этот звук будто бы ставит точку в трудном разговоре.

Деревенский дом в глухом пермском скиту в нескольких верстах от Белогорского монастыря.   Монах Серафим сидит за столом и переписывает в толстую тетрадь древний патерик : «Авва Антоний говорил: как рыба, находясь долго на суше, умирает, так и монахи, пребывая с мирскими людьми, делаются неспособными к подвигу безмолвия».
Видит через окно, что  Арсений  доит корову. Открывает окно: —  Брат Арсений, зачем ты посреди двора со своей буренкой встал? Почему в хлев не ведешь ее?
— Ей здесь лучше.
—  Это она тебе сама сказала? Иди сюда, получишь у меня на орехи. Когда уже поумнеешь?!
Арсений игнорирует вопрос. Серафим досадливо сплевывает, машет рукой и садится за стол. Снова берется за перо: «Авва Антоний, еще находясь при царском дворе, молился Богу, говоря: Господи! научи меня, как спастись. И был к нему глас, говорящий: «Антоний! бегай от людей, — и спасешься».
В окно видит, как Арсений говорит что-то корове, убеждает ее, бегает вокруг нее. Она взбрыкивает ногой, и ведро с молоком разливается. Серафим хочет встать и снова подойти к окну, но после недолгой внутренней борьбы вновь берется за перо, но тут в окно снаружи стучится Арсений: —  Я забыл сказать тебе, Серафим, что к нам семинаристы на экскурсион собирались. Владыка благословил.
Серафим приподнимает бровь и бросает перо.
И вот пятнадцать молодых веселых характерных монахов ходят по монастырскому скиту. Отец Серафим что-то активно им рассказывает, жестикулирует, эмоционирует. Они везде суют любопытные носы. Надевают корове на голову венок из желтых листьев. Пьют молоко большими кружками. Отец Серафим говорит без передышки. Все это время в его голове продолжает звучать: «Авва Марк сказал авве Антонию: почему ты бегаешь от нас? Старец отвечал ему: Бог видит, что я люблю вас, но не могу быть вместе и с Богом и с людьми. На небе тысячи и мириады имеют одну волю, а у людей — воли различны. Поэтому я не могу оставить Бога, и быть с людьми. Антоний! бегай от людей, — и спасешься».

А вечером Серафим и Арсений сидят на крыльце. Вокруг невероятно красивая природа. На небе зажигаются звезды. Монахи молча любуются.
—  А ты царя видел?
—  Видел. Издали.
— А царицу?
— Тоже издали.
—  А сестру ее-Елизавету Федоровну тоже видел?
—  Пойдем, брат, полунощницу служить. К полночи подходит. —  Встает с крыльца, показывая, что разговор закончен.

Где-то за Уралом. 1919 год. Вагон товарняка несется по раскаленной солнцем степи, в нём беседуют двое, опершись спинами о ящики:  — Кто я? Хотел бы я это знать.  Плохой монах, никчемный вояка,  грешный человек.  — Да без греха-то один Бог только, отче, да святые его. Кто ж их видел? Святые-то они ж по земле-то не ходют, да и есть ли они вообще? —  говорит Бедолага, потирая разбитую свою голову, которая, к удивлению, уже почти не болит.

Белогорский монастырь. Пермь. 1914 год.  Монастырский двор. Монах Серафим  несет по послушанию тяжелый камень для брата Арсения – в новом монастыре стройка не прекращается, а Арсений – зодчий по призванию: все делает тщательно, скрупулезно, и абы какой камень не подходит  ему.
— Не тот. Другой.
— Да какая разница! Ты ж загонял меня! От скуки куражишься? А ну, иди сюда, сейчас получишь на орехи.
—  Сказал же тебе, другой нужен, бОльше.  Во главу угла, небрегоша зиждущи.
 — Вот сейчас прямо на орехи точно получишь!
Удар колокола. Кто-то кричит: — «Едут!»

Под колокольный звон на монастырский двор въезжает карета, из нее выходит в окружении духовенства Елизавета Федоровна Романова, настоятельница Марфо-Мариинской обители в Москве.  Она в белом апостольнике. У Серафима перехватывает дух. Он смотрит, как плавно и грациозно она спускается с подножки кареты, как внимательно  слушает игумена Варлаама. Сам воздух вокруг нее, кажется, двигается медленнее. И до этого прозрачный день — вдруг стал еще чище, небо режет глаза чистейшей синевой.  Движения — царские, неторопливые и плавные, вокруг нее все толпятся, а она вместе со всеми, а все же наособицу. И забыл он, куда шел. А потом, когда понял, что лишнего смотрит, то камень  на ногу себе специально уронил.
      Чуть позже игумен Варлаам представляет высокой гостье насельников монастыря. Последним в ряду стоит монах Серафим: — Это, Ваше Высочество, иеромонах Серафим, был на фронте, знаток древних уставов, публицист и духовный писатель: составил записки о наших паломничествах  в Иерусалим, горячее сердце. 
               Она заговорила с ним как равная: —  Вы тоже бывали в Иерусалиме, отец Серафим? Мы с Сережей были счастливы там - ездили на освящение русского царского храма в Гефсимании в 88 году.  Я  хотела бы там умереть - вот как там хорошо, —  голос веселый, а глаза печальные.
      А он ногу незаметно потирает – больно. Долго потом хромал.
 
 Монастырская трапезная. 1917 год.  Монах Арсений водворяет на стол четверть молока. Рядом снимает сумку с плеча монах Серафим. Игумен Варлаам чистит картошку.
— Не могу я больше в скиту, Владыка, отсиживаться. Арсения и его коров караулить.
Арсений вступает: —  Я ему говорю, Владыка, куда ты поедешь? Где красные, где белые... ничего не понятно. А мужики одно что царь арестован, Елизавета Федоровна арестована, погибла Россия. Молочка не отведаете, Владыко?
Владыка молча чистит картошку. Серафим берет нож и садится рядом чистить овощи: —  Она арестована, Владыко. Где-то под Екатеринбургом держат ее.
Монах Арсений наливает молоко в кружку. Нож Серафима соскальзывает на палец, порез,  из пальца льется кровь. Он не замечает, зато это видит игумен Варлаам:
—  Нда, не потушить тебе этого пожара по всему. Не за благословением ты пришел. Сам уже все … Даже Господь волю человека не давит… Как в первый раз  не смог тебя удержать я ¬— пошел ты на фронт, так теперь и подавно.
Серафим угрюмо молчит. Монах Арсений наливает в кружку молоко, внимательно слушая этот разговор —  молоко переливается через край и растекается по столу большой лужей.

1919 год. Товарняк бежит в ночи.  Поезд едет сначала вперед, а когда путники забываются тревожным сном, и огромная желтая луна и редкие фонари  проносятся слева направо – вдруг небольшая остановка -  и  направление движения поезда изменяется  - теперь он едет назад, и фонари справа налево – сначала медленно, потом все быстрее и быстрее.  Монаху снится страшный сон, в котором чьи-то сапоги месят грязь, жирную, шоколадную по цвету. Сапоги идут и  оставляют глубокие следы на дороге, вереницей,  а после оказывается, что ног в этих сапогах нет.

В вагоне темно, но лицо спящего Серафима то и дело озаряется всполохами, где-то в отдалении слышны звуки трубы. Серафим вздрагивает и открывает глаза. Поезд стоит. Откуда-то, из-за стены вагона действительно доносится сиплая труба, кривая, искажённая. Кто-то пытается играть, раздаются пьяные голоса, смех.

Внезапно выстрел.  Серафим шарит по карманам, достает спички, зажигает лампу и направляет свет вглубь вагона. Ящиков на месте нет.

Серафим вскакивает и спешит к выходу из вагона. Дверь открыта.
Ночь.  Поезд стоит на перевалочной станции. Ящики стоят близ вагона. Поодаль горит костёр, за ним виднеются чёрные силуэты в папахах, с винтовками за плечами. Человек в фуражке с околышком пытается играть на трубе. Не выходит и он стреляет из револьвера в воздух.

Бедолага сидит на ящике и курит. Заметив Серафима, идущего к нему, он машинально протягивает папиросы, и сообразив, что не потребуются, зубами вытягивает одну. Он пьян: — О, проснулся. Гля, какие сапоги мне перепали, Господь послал  ¬ —  хозяин уже с апостолом Гавриилом болтает, и пусть, а бежал-то как вчера за мной. А теперь я в его сапожках…

Серафим не понимает, что происходит. Глядит вдоль состава - вдоль вагонов ходят люди с фонарями, что-то проверяют, шмонают, выбрасывают, потрошат нутро поезда. Бедолага продолжает болтать: — Морда моя испитая, но не битая. То наши. Были б белые, мне б по морде дали. А эти по морде нашего брата не бьють, и водку дають…
Шаги. Серафим оборачивается. На него смотрят две пары глаз - один, мальчишка совсем, щупленький, едва стоящий на ногах, тупо косит зрачки к носу и опирается на винтовку, которая  вместе со штыком в полтора раза выше владельца. Второй - человек в фуражке с околышком с трубой на бедре, не сильно трезвее первого, за спиной висит винтовка со штыком.  Патронташ пересекает могучее брюшко. Он хлопает Серафима по плечу, и уверенно схватив, тянет за собой. Серафиму ничего не остается, как подчиниться. За спиной слышит голос Бедолаги: - Серафим, не серчай ежели чего, словечко за меня замолви, ну это, там – услышат. Серафим: - Когда состав тронется?
Но человек в фуражке не отвечает. Разговаривает с мальчишкой: - Вишь, Петруша, окончил бы эту свою семинарью, на его месте был бы. (обращается к Серафиму) Так ты поп? - Куда Вы меня ведёте?

Человек в фуражке останавливается. С ним остановливается и Петруша. И Серафим. Детина крепко держит Серафима за руку, чтобы не удрал: - Отпевать будем. Говорит весело, скалит зубы с молодецким задором и снова тащит Серафима вперёд.

Они проходят приличное расстояние от поезда, и миновав несколько линий путей, спускаются по насыпи к редкому леску близ широкой речушки. Тучи прошли, и Луна хорошо освещает окрестности. Серафим понимает, что дело близится к закату, и беззвучно шепчет молитву. Его взгляд машинально падает на прозрачную гладь реки - в воде что-то покачивается. Губы Серафима останавливаются. Не смотря на ряску и лёгкую рябь виднеется тело. За ним, вдоль берега, насколько можно было разглядеть - ещё и ещё. Видимо пассажиры. Серафим прикрывает глаза, его зашатало.

Человек в фуражке отходит в сторону, снимает винтовку с плеча, отдает Петьке:  —   Ты это, не вертись пжлста, ты у Пети - первый. Знаешь, это не каНдилами махать… Это как с первой бабой, тут всё не просто…

Петька пытается перезарядить ружьё. Руки мальчика дрожат. Человек в фуражке отбирает у Петьки винтовку, передёргивает затвор, возвращает обратно: —  Учись, пока я жив.

Петька прицеливается. Опускает ружьё. Человек в фуражке снимает флягу с пояса, дает хлебнуть Петьке:  — Ой, мать твоя не видит.

Услышав о матери, Петька делает попытку номер два. Вновь вскидывает винтовку, прицеливается. Спускает курок. Ничего не происходит. Петька воет и бросает винтовку на траву. Серафим тоже опускается на траву- ему становится худо. Человек в фуражке смеется, подходит к Серафиму и хлопает его по плечу: —  А ты ничё такой, крепкий. Прошлый тут траву заблевал, не вымажись. Петь, заряжай.

Петька отрицательно машет головой. По щекам мальчишки бегут слезы. Человек в фуражке поднимает винтовку, всовывает в руки Петьке, извлёкает патрон из патронташа. Петька держит патрон в одной руке в другой намертво сжимает винтовку , он превратился в соляной столб: —  Командиру скажу,вот стыдоба… Мать твоя не видела, командир не видел… Ой, позорище… Надо ж с чего-то начинать.
Дальше обращается к Серафиму:  -  Не серчай, духовное звание, второй раз на верняк, всё будет.

В этот момент Серафим не выдерживает. Он поднимается, вырывает у Петьки винтовку, отскакивает на несколько шагов. Быстро заряжает. Устремляет винтовку на опешивших убийц: —  Квёлые вы какие-то,вам не революцию делать, а курей гонять. На…

Серафим протягивает Петьке винтовку. Тот не берет. Серафим швыряет винтовку на траву. Человек в фуражке:  —  Служивый что ли?

Все трое стоят и не знают, что делать дальше. Наконец человек в фуражке поднимает винтовку: —  Может ты в шахматы умеешь? — Умею.

Убийцы переглядываются: — Прямо хорошо умеешь? Коли лжёшь, нам… худо будет. Идём.

От пережитого он заметно протрезвел. Серафим на ватных ногах идет вслед за ними.

Они возвращаются к поездам, идут вдоль вагонов. В окне одного горит тусклый свет. Детина открывает дверь в вагон перед Серафимом. Петька поспешно отряхивает Серафима, пытаясь привести в порядок его рясу. Человек в фуражке: —  Обращаться к командиру - товарищ командир, а лучше товарищ Отреченцев.

Серафим кивает и входит в вагон. В вагоне никого нет. За одним из столиков  раскрыта хорошая шахматная доска, фигуры  хаотично расставлены на доске, какие-то валяются на столешнице. Пустой подстаканник чая венчает ломтик лимона на ободке. В глубине вагона часть  отгорожена бархатистой портьерой.
— Чаю хотите?
Из-за портьеры, в глубине вагона, показывается подтянутый молодой человек, не старше тридцати, в пенсне в форме, с расстёгнутым воротом. Отреченцев шмыгает носом, достает из кармана идеально белый платок, вытирает нос. Всё это время он с интересом разглядывает Серафима.
¬ Буду.
Отреченцев скрывается за занавесью, гремит подстаканниками. — Да вы садитесь, Вас кстати, как по имени отчеству,давно у меня особ духовного звания не было. Всё неграмотные попадаются. А если грамотные  —  говорить не хотят. Скука.

Серафим садится.

Возле шахматной доски лежит несколько книг - Кант, Гегель, маленькая книжица. Серафим притягивает её к себе - на заглавии стоит - А. А. Блок.

Перед Серафимом появляется стакан чая, с разлагающимися на дне хрупкими камушками сахара. Он берет кружку, и мелко крестит находящийся внутри нее крутой кипяток перед тем, как поднести его к губам. Отпивает.

Отреченцев садится напротив Серафима, легонько хлопает в ладони, потирает их - Серафим отмечает ухоженные, красивые руки, - и принимается проворно расставлять шахматы. В ответ на реплику Отреченцев кидает на Серафима холодный взгляд: — Видимо, (с металлом в голосе). Вот скажите, Серафим, мы враги с вами или нет? – Мой враг  - враг рода человеческого. —  Вот! Только понятие о враге рода человеческого у нас с Вами, - к сожалению или к счастью, - разное. Это как называется? — Диалектика.

Отреченцев довольно кивает, берет чёрную и белую пешки, быстро, с мальчишеским азартом прячет руки под столом, так, чтобы не видел Серафим, перемешивает, и протягивает сжатые кулачки. Серафим касается руки Отреченцева. Тот разжимает ладонь - чёрные. Отреченцев разворачивает доску чёрными фигурами к Серафиму. -  Эх, говорил я товарищу, перекрась мне чёрные в красные, да как-то руки не дошли. Зато до него дошли. Мы с Вами, Серафим, не враги…

Болтовня Отреченцева отвлекает от игры, но Серафим пытается сосредоточиться, ищет ходы. Оба уже успевают передвинуть несколько фигур: — … но тут вот какая петрушка, Сейчас вы кто? Недобивки прошлого. А вот потом… Когда новый мир случится, вы же на нас такой зуб будете иметь… И вот чтобы опередить это, мы и должны Вас истребить. Вы, кстати, зря сопротивляетесь, в рай ведь попадёте. Билет первым классом.

Серафим всё это время неотрывно сверлит взглядом доску. Отреченцев, чтобы обратить на себя внимание,щелкает пальцами перед носом Серафим, тот вскидывает взгляд: — Не? Не хочется в Рай-то?

Фигуры Серафима стремительно исчезают с доски. Он явно проигрывает. Отреченцев, зевая, замечает: —  Прошлый, кстати, играл скверно. Серафим: —  Хватит Вам…  Хотели играть, так играйте. И вообще, что мне с этого, я сейчас ваших развлекал, теперь вас, а потом меня к стенке, да?

Отреченцев затыкается и долго немигающим взглядом смотрит на Серафима. Игра продолжается. На лбу обоих выступают капли пота. Серафим, наконец, ставит мат.

Отреченцев резким движением сбрасывает со стола и доску, и книги, и подстаканники. На грохот в вагон влетает человек в фуражке с околышком.

Отреченцев раздумывает, барабанит пальцами по столу. Не глядя на человека в фуражке коротко рубит слова: — Ступайте. Пусть едет, куда там ему надо.

Серафим встает и идет к выходу из вагона.

Когда Серафим почти поравнялся с человеком в фуражке, Отреченцев подает голос: —  Хотя нет, стойте.

Серафим замирает и оборачивается. Человек в фуражке снимает винтовку с плеча. Отреченцев подходит к Серафиму, кивает в сторону разбросанных по полу фигур и разбитых стаканов: —  Прошу прощения. Нервы ни к чёрту.

Серафим выходит из вагона.
Выстрел. Под ноги монаха Серафима падает мертвая птичка. Из вагона выглядывает взъерошенный Отреченцев: — К бою! Казаки!!!

Выстрелы. Отреченцев ныряет обратно в вагон. Мимо монаха проносятся вооруженные люди. Строчит пулемет. Орут бабы. Кто-то сильно толкает монаха, сбивает его с ног. Он скатывается под поезд. Из-под вагона видит ноги скачущей конницы. Сапоги. Слышны голоса: — Ваше благородие, Роман Федорович, это командирский вагон.
—  Обыскать, врагов монархии-под чистую.Тeufel! (черт -нем.)
— Не сомневайтесь, господин Барон.

Топот ног. Выстрелы. Шум борьбы. Монах осторожно ползком двигается под составом. Доползает до гробов. Подходит к ним. За ними, уткнув голову в руки, спит Бедолага. Монах подходит к нему и трогает его за плечо. Бедолага падает, как мертвый, но на самом деле он просто мертвецки пьян.

Утро. Поезд по-прежнему стоит. Серафим возвращается в вагон Отреченцева, но в  вагоне никого нет. Следы борьбы, посредине пятно крови. Шахматная доска и фигуры разбросаны по полу. Серафим заходит, наклоняется, чтобы поднять пешку из-под ноги. Она испачкана. Он аккуратно ее протирает.  Из-за портьеры голос: —  Чаю хотите, отче?
Монах(себе под нос): — Господи помилуй, у меня дежавю.

Из-за портьеры, в глубине вагона, показывается Барон, человек лет сорока, с рыжей шевелюрой и рыжей бородой с прозрачными голубыми глазами, средних лет в мундире с георгиевским крестом на груди. Подтянут. Жесткая складка губ. Он с интересом разглядывает Серафима: — Вы хотели меня видеть? Чем могу быть полезен? Под благословение не иду, маменька была лютеранкой. Да мне и не по душе все эти расшаркивания. Das ist mir furzegal! ( Мне наплевать -нем.)
— Чаю - нет, напился я чаю уже здесь досыта, спасибо. Мне б пару дюжих молодцев, барон. И еще, когда мы двинемся?
— На каком основании задаете вопросы? Я с духовными людьми предпочитаю беседовать лишь о конце времен. Но мне больше нравится, знаете ли, идея о перерождении душ. Но с Вами не стану и об этом беседовать. Вы ничего нового мне не скажете. Das ist voll nervig! (Это действительно раздражает -нем.)  Как Вас там?
¬— Иеромонах Белогорского монастыря Серафим Кузнецов. Действую по распоряжению генерала Детерихса в интересах следствия по делу об убийстве членов дома Романовых.
— Самого генерала? А вы не самозванец, случаем? Лучше бы Вы были буддийским монахом, честное слово. У Вас бумага имеется? — Извольте пройти со мной, я кое-что должен Вам показать.

Монах Серафим и Барон около гробов на перроне. Серафим отодвигает крышку одного гроба: —  Однако, какой странный запах. И это действительно она? Das ist voll nervig! (Это сводит меня с ума- нем.)

Серафим протягивает в знак подтверждения образок Елизаветы Федоровны, украшенный драгоценными камнями. Мимо них казаки ведут остатки красных на расстрел. Барон смотрит на процессию: —  Эх, сам хотел я поучаствовать. Да,сейчас мы загрузим все. Ребята вот закончат там за насыпью с врагами монархии -  der abschaum (отбросы-нем.) и двинемся.

 Монах встречается глазами с парнишкой, который не смог ночью выстрелить в него. Они смотрят друг на друга, но конвоир грубо подталкивает парнишку, заставляя двигаться вперед вместе со всеми. Барон: — Что-то еще?
— Да, барон, еще одна просьба. Вы уж не откажите, если не Христа ради, то ради памяти Вашей матушки.

Барон смотрит на него вопросительно, ожидая продолжения, а монах неторопливо и аккуратно ставит на место крышку гроба и прячет в карман под стихарь образок Елизаветы Федоровны.

Вагон движется вперед вместе с составом. Монах сидит на полу, прислонившись к стене вагона, глаза его полузакрыты, он или молится, или слушает. Рядом сидит мальчишка-несостоявшийся убийца: — И мамка хотела, чтоб я в семинарию поступил, а мне с детства хотелось солдатом быть, как отец. Венька мамку окрутил, она от него совсем голову потеряла. Папка-то еще в 14 году на фронте погиб, а тут Венька этот. У него и книги революционные, и слова красивые "Капитан "Маркса.
Монах(меланхолично): — Капитал.
— И что, отче, взрослые с любовью этой носятся? Мамка вот совсем от Веньки голову потеряла. 
— Это не любовь. (так же меланхолично) 
— А она одно что: "Люблю, говорит, люблю". За фуражку она его полюбила что ли? Чего ж, городской-заводской, у нас в деревне так никто не носит. Чтоб фуражка с околышком, да все про капитан энтот. А мне за папку обидно.  А ты, отче, совсем что ли на меня не серчаешь? Я ж тебя убить мог.
 — Совсем. Без воли Божьей ни один волос с головы не падет. А смерти я не боюсь. 
— А чего-нибудь боишься?
 — Боюсь, что болтаю много.
 В углу вагона страдает от жуткого похмелья  бедолага. Садится с мутными глазами и первым делом проверяет – надеты ли на ногах его сапоги. Обнаружив их на месте, выдыхает и блаженно улыбается. Поезд едет дальше.   

Годом ранее у заброшенной шахты в лесу близ верхне-синячихинского завода под Алапаевском.  Муравей бежит по веточке, потом по ноге, потом по носу человека. Человек резко открывает глаза. Это деревенский мужик Самсонов. Он похмелен. Мычит. Ощупывает траву вокруг себя, ищет что-то по карманам. Находит флешку. Делает несколько глотков и снова отрубается. Солнце уже село. Лес погружается в сумерки. Мужик просыпается от шума грузовика. Лес перерезает свет фар. Слышны голоса. Короткие обрывистые команды.

Он тяжело встает и идет по лесу на звук. Раздвигая кусты, видит очертания людей. Группа людей с винтовками и штыками. Другая группа со связанными руками. Людей скидывают в шахту. В свете вышедшей из-за туч луны выделяются женская фигура в монашеском в белом апостольнике и с крестом на груди.  Она стоит на краю шахты и вдруг поворачивается в его сторону и произносит отчетливо, так, что несмотря на приличное расстояние, он разобрал каждое слово: — Господи, прости им. Не ведают, что творят.

Мужик закрывает глаза от ужаса, тишину разрывает звук падающего в глубину шахты тела. Он разворачивается и без памяти несется сквозь чащу леса куда глаза глядят, мгновенно протрезвев. Убийцы забрасывают шахту гранатами. Напуганная резкими звуками, стая ворон взлетает ввысь и закрывает небо черной живой пеленой.
 Мужик стоит, опершись спиной на березу,  тяжело дыша от бега, по лицу его ползет пот, по штанине забирается муравей.

Несколько месяцев спустя. Те же места. Туман уже разошелся, лишь клочками жмется у леса. Октябрьское утро заставляет людей ежится. Со дна шахты извлекают тела погибших. У края шахты стоит одетый в серое пальто худой усталый, со стеклянным глазом следователь Соколов с записной книжкой в руках, ведет допрос. С ним рядом перепуганный мужик Самсонов: — Значит, так и сказала, Самсонов? — Да, не ведают, говорит, что творят, и посмотрела как бы на меня, а потом ее, матушку (креститься) того.
—  Да сам же признаешь, что до этого несколько дней потреблял, а в лесу укрывался, чтоб под ружье в красную армию не поставили, как услышал? Может, привиделось тебе? — Да хмель-то вмиг слетел, Вашблагородие от страсти такой. Я еще сутки в лесу просидел, выйти боялся.

Соколову помощник следователя Булыгин отдает в руки крест с драгоценными камнями. На нем надпись "13 апреля 1891 года". —  Мы ее подняли, господин следователь. Это на ней было. Она в самом низу шахты была. Восьмая. Взглянуть не желаете?
Самсонов: — А Колчак-то надолго к нам, не знаете? Красные ушли - белые пришли, белые уйдут - красные придут?
Соколов, направляясь вслед за Булыгиным, на ходу – мужику с усталой угрозой: — Поговори у меня еще.

У шахты местные мужички грузят тела на носилки. Рядом стоят зеваки, бабы плачут, перешептываются, крестятся. Одно тело лежит поодаль, прикрытое тряпицей. Из-под него видна откинутая в сторону рука, пальцы на которой сложены щепотью как бы для крестного знамения.

Голос монаха Серафима звучит в этот момент за кадром: «Тело великой княгини Елизаветы Федоровны, несмотря на то, что все тела находились в шахте в течение нескольких месяцев, было найдено совершенно нетленным; на лице великой Княгини сохранилось выражение улыбки, правая рука была сложена крестом, как бы благословляющая"
Внутри кладбищенского храма Святой Екатерины зажигают свечи к панихиде.  В храм набивается народ.  У гроба стоит монах Серафим, читает Псалтырь по книге. В руке его с перевязанным пальцем заметно дрожит свеча: —  На Господа уповах, како речете души моей: превитай по горам, яко птица? Яко се, грешницы налякоша лук, угототоваша стрелы в туле? Стреляти во мраце правыя сердцем. Зане яже Ты совершил еси, они разрушиша: праведник же что сотвори?

В это время в храм заносят и ставят другие гробы. Народ набивается внутрь храма. Кое-кто перешептывается. Многие плачут. Лица испуганные и скорбные.
Голос монаха Серафима  за кадром: « На отпеве было еще больше народу, ибо собрались люди не только Алапаевска, но и из окрестных деревень. Многие плакали навзрыд. Тут была и одна особа из близких къ Великой Княгине, тайно следила за всеми жизненными этапами своей любимой Великой Страстотерпицы».

Рука со свечой дрожит все заметнее. Расплавленный воск бежит по пальцам, монах этого не замечает. Со свечи капает на одежду, обувь и пол большими выпуклыми каплями воска.
Рядом с церковью кирпичной кладки новый склеп. Гробы заносят в него. Мужики споро закладывают вход большими кирпичами, подбирают на стене добротными мастерками текущий по стене раствор.

Монах Серафим стоит на кладбище среди духовенства, все поют "Со святыми упокой", он не поет.  Вдруг его за руку кто-то берет. Монах вздрагивает. На него глядит стеклянный глаз следователя Соколова: — Скитоначальник Белогорского монастыря иеромонах Серафим Кузнецов? Позвольте представиться, судебный следователь по особо важным делам Николай Алексеевич Соколов, имею к Вам несколько вопросов.

Учебный класс здания Напольной школы в Алапаевске.  В классе стоят разломанные столы, на стене висит карта Российской Империи, на ней красным карандашом нарисована линия фронта и зачиркана захваченная большевиками территория. На стенах пахабные записи - следы пребывания красных варваров. Соколов садится на учительское место, отец Серафим с трудом втискивается за ученическую парту: —  Рад познакомится с Вами, отец Серафим. Читал ваш журнал "Голос долга", Вы были на фронте?

Серафим кивает.

— Я действую по личному распоряжению главнокомандующего Западным фронтом генерал-лейтенанта Дитерихса, расследую дело об убийстве бывшего Императора Николая Александровича и членов его Семьи. Вы были знакомы с сестрой царицы Елизаветой Федоровной Романовой лично?

Серафим кивает. Соколов выкладывает образок с датой в драгоценных камнях на стол перед Монахом, указывает на дату: — Что это за дата, отче?

— Это день, когда Ее Высочество приняла православие. Это была необыкновенная женщина. Мы ... ( осекается и молчит)

 —  Я вижу в Вас, отец Серафим, преданного августейшей семье человека и знаю Вас как настоящего гражданина. Вы имеете право знать, что тела царя и царицы, великих княжен и цесаревича, следствием не обнаружены. Хотя нет никаких оснований сомневаться в том, что все они убиты. Вероятно, тела поруганы и уничтожены, они пропали почти бесследно.

Берет красный карандаш со стола. Встает к карте, задумчиво карандашом продолжает закрашивать часть Российской империи, захваченную Красной армией : — Нет никакой гарантии, что отступление армии Колчака не продолжится. Что Вы намерены делать? —  Дело монаха - молиться. Я вернусь в скит.

Соколов неодобрительно молчит некоторое время, постукивая  карандашом по карте. Монах Серафим молча пожимает плечами. Соколов раздраженно бросает карандаш на стол: — До окончания следственных действий я запрещаю Вам покидать Алапаевск. У меня еще будут к Вам вопросы. Серафим встает, но тряпица на порезанном пальце зацепляется за край стола и с треском разрывается.

По пыльной деревенской улице  пылят подводы, скачут всадники, белые в спешке покидают город.  В окно наблюдает за отступлением белых мужик Самсонов.  Садится за стол, берет ложку и хочет продолжить прерванный обед. Заносит ложку, но передумывает, аккуратно кладет ее на стол. Снова подходит к окну. Говорит сам себе: —  Красные уйдут - белые придут. Белые уйдут - красные придут...

Смотрит на образ Спасителя в Красном углу: — Господи милосердный, что же будет, а?

Подходит к божнице и снимает икону. Заворачивает ее тряпку, прячет в шкаф. Достает оттуда портрет Маркса. Задумчиво смотрит на него и снова прячет в шкаф.  Аккуратно закрывает дверцу.

А в учебном классе Напольной школы следователь Соколов обрезком красного карандаша дорисовывает линию фронта у Алапаевска. Заходит помощник следователя Булыгин: — Николай Алексеевич, я его еле отыскал.
— Где был?
— Шел на кладбище, по обыкновению к склепу. У входа встретил.
— Приглашай.

Входит отец Серафим.

Несколько мужских рук спешно разламывают кирпичную кладку нового склепа у Екатерининской кладбищенской церквушки. Соколов: — Благословите, батюшка.

Подходит под благословение. Отец Серафим благословляет.

— Вчера вечером я получил от главнокомандующего колчаковскими войсками генерал-лейтенанта Михаила Константиновича Дитерихса предписание. Должен вывезти из Алапаевска дорогие нам всем останки.

Ждет реакции от монаха, монах хочет что-то сказать, но перебарывает себя и молчит.

Несколько мужских рук продолжают разламывать кирпичную кладку склепа.

Соколов: — О времени вывоза гробов из Алапаевск я должен телеграфировать Дитерихсу, указать время отправления и номер вагона.

— Следствие окончено? Я могу вернуться в скит?

Кладбище у храма Святой Екатерины. Гробы грузят на подводы. Лошади медленно двигаются с места одна за другой.

Соколов: —  Мне было предоставлено право требовать от всех военных и гражданских чинов полного содействия к выполнению сего приказания. Я прошу Вас, отче, сопровождать гробы до места расположения штаба армии.

— Меня ждут в монастыре. Я могу отказаться? 
—  Да. Но мне, право, просто некого попросить о помощи, кроме Вас.

В пустой товарный вагон несколько крепких мужчин заносят гробы. В окно светит луна. Дорожка лунного света освещает скорбный груз. Мужчины аккуратно ставят ящики один на другой.

Утром по железнодорожной станции вдоль состава идут Следователь Соколов и монах Серафим: —  Вы поедете один. Я постараюсь уладить это дело, но пока  - один. По линии железной дороги, как черви, кишат большевики. Будьте осторожны, батюшка.

Соколов не отвечает и отводит глаза.  —  Вы изволите шутить, Николай Алексеевич? Сейчас не место и не время для шуток! Как Вы себе это представляете?!

Вопрос тонет в детском плаче, молодая мать безуспешно пытается утешить свое горько плачущее дитя. Вокруг них суетятся деревенские бабы. Соколов молча смотрит на Серафима. Серафим понимает, что ответа не будет и запрыгивает в вагон.  Поезд трогается.

Голос Серафима за кадром:  “От Алапаевска до Тюмени ехал один с гробами десять дней, сохраняя свое инкогнито, и никто не знал в эшелоне, что я везу восемь гробов. Досаждала жара, но ее тело только иссыхало. Целебная жидкость от гроба обильно мироточила. То было подлинное чудо, которое Господь явил мне в утешение и укрепление моей малой веры».

1905 год. Москва. Солнечное утро в роскошном доме Великого Князя Сергея Александровича Романова. Генерал-губернатор Москвы собирается на службу. Его прекрасная жена Елизавета Федоровна по обычаю благословляет мужа на пороге. Коляска отъезжает и скрывается за углом дома. В толпе на улице лицо бледного напряженного человека. Он бросает бомбу под колеса. Взрыв. Крики.  Елизавета Федоровна слышит взрыв и в одном платье бросается на февральскую улицу. Все расступаются. Она собирает в подол платья то, что осталось от ее любимого мужа. В толпе безумное лицо бомбиста. Его уже скрутили квартальные.

Железнодорожная станция Тюмень.  На станции полным-полно народу. Много казаков, лошади. У вагона стоит монах Серафим и Мальчишка. Бедолага с чайником: –  Я за кипяточком.
Мимо снуют люди. Мальчишка: — Как же я теперь без Вас, отец Серафим?  В казаки что ли подамся? Вон у них какая форма красивая.
— Господь не оставит, милый. Ты Его крепко держись, а добрых людей много больше, — так сказал и крепко обнял на прощанье.

Кабинет начальника станции. Из-за двери доносится брань, иногда в дверь все-таки врывается какой-нибудь особо рьяный посетитель, но казак у входа вытаскивает его обратно за дверь, это то бабка с мешком, то дамочка.
В кабинете начальника станции добротная казенная мебель, у стены большой кожаный черный диван. На столе порядок. Украшение стола - телефонный аппарат, однако он работает так, как хочется ему - иногда звонит невпопад, но трубку никто не берет. Начальник станции Хазин - тощий старичок в потертом мундире железнодорожника с выношенными локтями и замасленными бортами. На подоконнике стоит цветущая герань, вероятно доставшаяся в наследство от предыдущего хозяина. На столе фотография бывшего директора железной дороги с семьей.

Хазин начинает разговор с Серафимом именно с этой фотографии: —  Валентин Евграфович уехали-с, сразу, с семьей. Его правая рука Андрей Севастьянович следом. А поезда, что? Они сами не ходят. Тут голова нужна, порядок.
(стучит костяшками по своему черепу)
Казак заглядывает в кабинет: — Вроде нет никого пока. Я до ветра.
Хазин кивает казаку и продолжает разговор: —  Как же я все это брошу, когда у меня тут каждый вагончик на учете, я ж всю жизнь на железке, мальчонкой пришел.
Монах, воспользовавшись паузой, решается вступить: — Мне нужно узнать, где располагается ставка генерала Детерихса, я заканчиваю миссию по сопровождению...
За дверью раздается шум и крик. В кабинет врывается молодой человек лет восемнадцати в форме реалиста с черными длинными спутанными волосами, в руках у него револьвер. Хазин от неожиданности привстает на стуле.
—  Минуточку, молодой чело...
Молодой человек стреляет, пуля попадает в горшок и в фотографию на столе рикошетом. Грохот. Хазин бухается на место и прикрывает голову руками. Серафим спокойно наблюдает.   

— Если сейчас же, сию минуту Вы не посадите меня в поезд до Читы, я за себя не отвечаю!!! Я сын бывшего адьютанта генерал-губернатора Пиотровского, Вы обязаны отправить меня туда, куда мне надо, слышите, вы?! Все!!!

Монах Серафим спокойным голосом замечает: — Пуговица

Реалист встревоженно: — Что, пуговица?
 
—  У Вас не застегнута пуговица на штанах. Спадут.

Реалист судорожно хватается за штаны. Он явно не в себе. Внезапно снова звонит телефон. Хазин подымает трубку и сообщает туда: — Обождите, не до вас, —  с грохотом бросает ее на место.

Реалист взбешен: — Молчаааать!!!
 
Серафим: ¬—  А она что?
—  Да кто?!!!
—  Любовь ваша.
—  А она ...умерла.
На этих словах из него как будто выпускают воздух. Он устало опускается на диван у стены. Монах Серафим осторожно садится рядом, очень осторожно извлекает из руки реалиста револьвер.
Мальчика как будто прорвало: —  Я теперь не понимаю, зачем все это. Куда мне теперь? Я, пожалуй, убью себя. Отдайте мне револьвер.
Монах разряжает револьвер и спокойно интересуется: — Не хотите перед смертью исповедоваться? Как Вас звать?
—  Вольдемар. Владимир. Не хочу.
—  Ну просто так расскажи мне, Володя, зачем тебе в Читу?
—  Не знаю. Не надо мне никуда. Родители там, должно быть, да в ссоре мы были из-за Любы, а теперь вот нет ее. Ничего я не знаю. Теперь уже. Я всегда все знал. Раньше. А теперь не знаю.
—  Ты устал, милый, ты так устал. Все сам, один, а ты же не один, никогда не один.
—  А с кем?
—  Да с Богом.
—  Бросьте вы, я в сказочки о Христе не верю. Ренана читал. Люба - анархистка была. Мы о другом мечтали.
—  Это у Ренана что ли написано, что за билетом на поезд надо с револьвером ходить? На людей кидаться? Очнись, Володя. Ты же человек, а не зверь.
—  Зверь я, батюшка. Кругом звери и я - зверь.
Монах гладит его по голове.
—  А я вот вижу, что у тебя сердце доброе, что хороший ты. Зверь в каждом живет, да не всякий ему волю дает. Бывает, ошибешься, дверцу ему откроешь, он и выскочит наружу, а ты его обратно. Вот пуговицу застегнул же и штаны теперь не спадут.
Володя смотрит на монаха, долго, потом начинает смеяться:
— Штаны не спадут? Пуговица? Ха-ха-ха
Монах начинает смеяться вместе с ним.
— Да, пуговица. Заскочил, пуляет по сторонам, а у самого штаны вот-вот спадут! Ха-ха-ха.
Хазин смотрит на них во все глаза и тоже начинает хохотать. В дверь заглядывает казак: —  Я на месте. Все тихо?
Видит, что все смеются и никто не обращает на него внимания.  Осторожно закрывает дверь. 
 
Старик Хазин обращается к реалисту: —  Вот что, брат ты мой, револьверчик у меня останется, а тебя мы в Читу порядком к родителям доставим. И впрямь, отдохнуть тебе надо, нервы никуда.

Прячет револьвер в стол.
 
— Недоговорили мы, отец Серафим. Мне телефонировали, (сверяется с бумагами) следователь Соколов . Ждут Вас в Чите тоже. Здесь, в Тюмени, уж и нет никого, все отбыли дальше-с, на восток. Мы вагончик-то Ваш перецепим, не извольте беспокоится, все сделаем в наилучшем виде. Уж больно миссия-то у Вас ...ммм..необычная.
Снова звонит телефон, но Серафим уже покинул кабинет — эту новость надо пережить в одиночестве. 

Возвращаясь к вагону, Монах Серафим видит кого-то в толпе. Приподнимается на носочках. Высматривает: — Да  меня, похоже, Господь милостью своей не оставляет.

Из толпы навстречу Серафиму идет монах Арсений. Серафим счастлив: — Ну и удивил ты меня, брат. Думаю, неужели Арсений собственной персоной? Один? Без коровы? Иди-ка обниму, дам тебе, пожалуй, и на орехи!

— Ты все шутишь, Серафим. А нет больше коровы, нет и монастыря, нет больше и отца настоятеля, брат. Крепись.

Радость гаснет на лице отца Серафима.

Поезд движется дальше. За окном мелькают пейзажи.  Монахи служат панихиду на гробах мучеников. Арсений кадит. Стучат колеса поезда. Дрожит горящая и закрепленная на плоскости гроба свеча. 

Монах Серафим: —  Упокой, Господи, души рабов Божиих убиенного игумена Варлаама со братией, иеромонаха Алипия, иеромонаха Феофила, монаха Даниила, Андрея, Андрея, Петра, Василия, Леонида, Досифея, Иоанна... (перечисление уходит в стук колес поезда)

Колеса поезда стучат, дорога летит.

А на горе стоит белокаменный красавец-храм, на крестах - вороны. Двор разорен, пуст, усыпан куриным пером, сквозняк скрипит калиткой на одной петле, вторая-выломана, у крыльца рубленных келий стоят в ряд пустые калоши, аккуратными парами, носами на улицу, как будто хозяева сейчас прыгнут в них и побегут по делам, но калоши полны водой, на поверхности которой растет ряска.

На дровянике в дровах запуталась рваная тряпица- клочок облачения, валяется изломанный затоптанный монаший клабук. К дровянику прислонена забытая кем-то лопата.

Стены храма поруганы, лики святых испещрены выстрелами, двери алтаря выломаны, на престоле стоят пустые бутылки и остатки еды. Ветер бьет ставни сквозь разбитое стекло, как прежде колокол на звонице. А в вагоне поезда продолжает звучать молитва: — .... убиенного монаха Михаила, монаха Петра, монаха Савватия,  (поворачивается к Арсению, меняет интонацию на вопросительную) Послушника Ивана?

Монах Арсений кивает, не скрывая слез.

— Андрея?

Монах Арсений кивает.

— Викторина? Антония? Павла?

Монах Арсений кивает, коротко подвывая на каждое имя. Роняет лицо в ладони, плечи его подергиваются. Монах Серафим: — Упокой, Господи, душу раба Божия Николая, Николая, Павла, Алексия, Афанасия, Михаила, Феодора, Георгия, Андрея, Андрея, Павла ..... в месте светлом, в месте злачнем, месте покойнем...

Поезд едет и едет. В окне мелькают русские пейзажи, а имена не кончаются.
Состав стучит колесами по России. Два монаха молятся у гробов. Бедолага то приносит им кипяток, то собирает сухую траву, очень бережет свои сапоги. Тем временем, кто-то плачет на груди у монахов. Серафим покрывает чью-то голову епитрахилью. Кого-то кормит. Кого-то лечит. Кого-то отпевает. Обезумевший от горя человек хорошо одетый когда-то, но сейчас в износившейся одежде, с грязным шелковым платком на шее и в лаптях на босу ногу,  кричит на него во время какой-то остановки:  - Что твой Бог? Где он? Разве можно прощать убийц, грабителей, насильников, когда вокруг столько горя?  - Серафим только молчит в ответ.

А когда подъехали к Чите, бедолага ушел к красным.  Он так решил - у них, по слухам, нет проблем с провиантом. Устал голодать. Ушел и захватил с собой крест с драгоценностями от гроба Елизаветы Федоровны. Этот крест даже убийцы в Алапаевске не тронули, а Бедолага забрал. 

- Господи, прости ему, ибо не ведает, что творит - с этими же словами  Елизавета Федоровна покидала камеру смертников, где ожидал своей участи бомбист Каляев. Она пришла к нему с просьбой покаяться. Сначала просила  царя Николая II о помиловании Каляева.  - Можно ли простить непростимое?  Пусть он покается, - ответствовал Государь.  -  С Библией в руках Она шла в тюремную камеру к убийце своего мужа.  - Покайтесь. - Нет, - был ответ.

Между тем, в Чите возникает препятствие. Колчак выдал разрешение на эвакуацию до Читы за казенный счет, а дальше нужно ехать по иностранной железной дороге за большие деньги.
В небольшом привокзальном трактире Серафим сидит вместе с помощником следователя Булыгиным и слушает о незаконченном следствии, о растерянности Соколова — он продолжает расследование, у него вагон бумаг и вещественных доказательств, только кому все это сейчас нужно?  —  и отчаянии самого Булыгина. Вывод очевиден  — на Белую гвардию уже рассчитывать не приходится. Она в плачевном положении.  — Что будете дальше делать, отче? — Я не в силах бросить начатое. Буду искать деньги. — Говорят, что среди читинских деньги только у атамана Семенова водятся. Тут его резиденция, но человек он страшный. Руки у него по локоть в крови и с женщинами он совершенно запутался, впрочем, давайте-ка заглянем вечером в одно место тут неподалеку, если Вы не погнушаетесь, батюшка.

Вечером этого же дня Серафим и Булыгин заходят в ресторан — дым стоит коромыслом, на сцене – разряженная в меха и жемчуга поет Машка – Цыганка. Под звуки расстроенного рояля выводит сильным голосом с большим чувством «Ах, шарабан мой, американка». Публика встречает восторженно. 
Серафим и Булыгин присаживаются к столику у сцены.   
После номера Машки-Шарабан на сцене цыган с медведем, но медведь плохо слушается своего дрессировщика и в какой-то момент срывается и набрасывается на тапера. Выстрелы, возня, женский визг. Перепуганная Машка плачет на груди у Серафима. Между ними завязывается доверительная беседа.

На следующий день она принимает его у себя на квартире. Демонстративно рыдает над своей судьбой: рассказывает о любви к лицеисту Каратыгину, из-за которого она убежала из дома и который погиб от шальной пули, о знакомстве с атаманом Семеновым в Харбине,  о своей власти над этим мужчиной и поездке в Японию, где она от лица атамана вела  дипломатическую деятельность, но по приезде узнала, что у Семенова другая пассия. Все как в плохом спектакле — чересчур, с заламыванием рук, — но Серафим искренне сочувствует ей и находит слова утешения. Плача, она  рассказывает ему  о  разрыве с Григорием Семеновым и показывает, не без тщеславия по поводу своей неотразимости и роковой притягательности, золотые слитки, которые тот отдал ей в качестве отступных. Серафим просит ее помочь — слезы высыхают и перед нами жесткая и сухая, беспощадная и  расчетливая женщина. Она отказывает просителю и выставляет Серафима из  дома.   
Он живет несколько месяцев в келье женского Покровского монастыря, где под полом послушники помогли ему прикопать гробы. Болеет. Брат Арсений видит, как ночью монах сидит на краю своей постели. Он выглядит изможденным в длинной белой рубашке и тихо говорит: «Да, да, Ваше Высочество, совершенно так, да, конечно, Святая Земля – Иерусалим, Гефсимания».  —  С кем ты говорил, брат?
Серафим молчит. — Ты болен? — Я здоров.

Оправившись,  монах Серафим снова идет к Маньке-Шарабан, и рассказывает ей о ее прошлом, настоящем и будущем - только то, что могло быть известно Высшим силам: например, что лицеист Каратыгин выжил, и то, что их ждет новая встреча, и главное, что именно она сама организовала убийство новой пассии Семенова. Она, пораженная его ясновидением, плачет и в порыве раскаяния отдает ему слитки. За дорогу - уплачено.  Поезд снова в пути. Направление – Китай.

У границы Китая на поезд нападает банда красных. Погоня, перестрелка. Бандиты успели даже сбросить на железнодорожный путь один из гробов. Но пуля настигает брата Арсения.  Подоспевшие китайские солдаты помогают отбить банду.

Серафим хоронит друга – делает деревянный крест и кладет на могилу большой камень.

Харбин. Шанхай. Морской порт. Корабль до Палестины. На палубу составляют драгоценный груз. Корабль отчаливает от берега. Осталось до конечного пункта всего ничего. Но море неспокойно. Среди пассажиров 3 класса  - знакомые сапоги. Бедолага!  Он выбрит, одет в чистое и за голенищем сапог у него нож - ему заплатили за убийство монаха. Удивленный Серафим смиренно принимает новое положение дел: – Господи, прости ему, ибо не ведает, что творит.

 Ветер усиливается, корабль раскачивает волна, она  грозит смыть  гробы с палубы, но они крепко привязаны. 
 
Бедолага набрасывается с ножом на монаха: - Святоша! Ненавижу тебя! Ненавижу!!
 Но все попытки бедолаги нанести вред оказываются безуспешными.  — Кто ты, черт? — кричит он в исступлении. Тогда бедолага бросается к гробам и с ненавистью пытается развязать их.
И вот уже  крепления ненадёжны, и гробы  ездят по палубе туда-сюда. Вдруг сильная волна накатывает на  гроб, и он увлекает Бедолагу за борт, фактически сбрасывает его.  Монах бросается на помощь. Протягивает руку.  – Ненавижу! — последнее слово Бедолаги. Он исчезает под толщей темной воды.

Солнечное утро. Москва. Большая Ордынка. 1917, март. 
С фронта возвращаются солдаты.С подводы спрыгивает человек в рясе, через плечо шинель в скатке: “Прощайте, братцы”.  Солдаты тепло вслед: «Будь здоров, отченька».  Монах останавливается перед воротами Марфо-Мариинской обители.
Здесь людно, кто-то проходит мимо, кто-то заходит в ворота. Сидят нищие. Бегают мальчишки-беспризорники, кое-кто из них продает газеты. Один из них подбегает к отцу Серафиму и протягивает газету: —  Николай Второй отрекся от престола! Вся власть Временному правительству!
Монах отсчитывает мелочь из кармана, берет газету в мальчика. Засовывает ее подмышку. Смотрит на небо. Втягивает ноздрями  московский воздух. Заходит в ворота обители.

Голос Серафима за кадром: «Моя задача представить читателю душевные портреты страстотерпцев Христовыхъ. Некоторые изъ них мне лично были известны при жизни, а потому мое слабое перо пишетъ не только со слов других, и со своего личнаго наблюдения о их жизни и делах. Начну с той, о которой знал весь мир, как о великой женщине любви, принесшей на алтарь страждующаго человечества не только честь и славу, все свое состояние,все часы своей жизни, но и самую жизнь».
Одна из газет, видимо, кем-то оброненная, подгоняемая ветром то валяется на мостовой, то перелетает. По ней проезжает колесо телеги, подходит ее понюхать бродячий облезлый уличный пес, его интерес быстро пропадает, потом ее окончательно затаптывает ровный строй марширующих солдатских сапог.

Детский голос из толпы: —  Maman, est-ce, qu une vraie pricesse vit ici? (Мама, а тут правда живет настоящая принцесса? – фр.)
— Ne dis pas de b;tises, allons-y, allons-y (Не говори глупостей, пойдем-пойдем).
Монах Серафим делает крестное знамение.

Солнце играет в куполах обители.
Во дворе обители лошади тащат подводы с ранеными бойцами. Двое сестер ведут под руки увечного. Монашки ведут на прогулку стайку одинаково одетых девочек-сирот.  Девочки – сиротки стоят в ряду и воспитательница, женщина в цивильном средних лет,  дает им наставление: “Великая княгиня подойдет к вам, девочки, вы делаете книксен и целуйте ручки. Понятно?” . Кивают согласно, таращат глазенки. Подходит Великая Княгиня. Девочки как одна делают книксен и протягивают вперед ручки для поцелуя. Воспитательница закатывает в ужасе глаза. Елизавета Федоровна соверешенно серьезно целует каждую из протянутых ей ручек. Он смотрит на это происшествие с улыбкой.

Кто-то сблоку него: — Она святая, ей Богу.

В кабинете Елизаветы Федоровны в Марфо-Мариинской обители скромная обстановка, в вазе букет белых лилий, много икон, на стене большой портрет Николая II. Елизавета Федоровна, ей около 50, но она сохранила живость лица. Стройность фигуры и невероятный свет живых красивых глаз. Монах Серафим разворачивает свежекупленную газету: — Вам опасно оставаться в Москве, Ваше Высочество. Императорская семья под арестом. Русские войска  терпят поражение. Врагу, видимо, помогает дьявол.
— Чем утешить Вас, отец Серафим? Пути Господни неисповедимы, и, может быть, то, что мы не можем знать нашего будущего,  — это и есть благо для нас.

В оконное стекло влетает булыжник, монах чудом уворачивается, камень попадает в вазу с лилиями, звон разбитого стекла, ваза падает на стол и разбивается, бумаги заливает водой из-под цветов.  После недолгой паузы Елизавета Федоровна и монах Серафим, не сговариваясь, быстро начинают спасать бумаги на столе от воды, собирают осколки: — Как только наши войска терпят поражение на фронте, мне припоминают мое немецкое происхождение.
— Игумен Варлаам благословил мне сказать Вам, что у нас есть хорошие люди в старообрядческих скитах, и они сумеют сохранить Ваше Высочество. Я собственно за этим к Вам.
— Я никому ничего плохого не сделала. Я - Боже мой, ну кто я такая! Не лучше, а может быть даже и хуже других.
—  Ваши труды —  крест добровольный. А теперь это во сто крат опаснее.
—  А я не вижу и не чувствую в этом никакого креста. Есть только жажда отблагодарить после всего, что со мной было.

В дверь заглядывает сестра Варвара: —  Матушка, простите. На операционном столе сложный случай, профессор просит Вас ассистировать.
Елизавета Федоровна уходит, в дверях оборачивается на мгновение: —  Об одном прошу Вас, отец Серафим, —  если меня убьют, похороните меня по-христиански.
Монах Серафим остается один. В руках он держит лилию и разбитые черепки от вазы.

Прибывшие в Иерусалим 15/28 января 1921 года тела мучеников  торжественно встретили русское и греческое духовенство, английские власти, местные жители и представители многочисленной русской колонии. За гробом шел человек в старом подряснике.  - Кто это?  - голос из толпы.   -   Плохой монах, никчемный вояка и грешный человек Серафим Кузнецов.

Конец