Давка. Рассказ

Давка.

Рассказ.

Впервые я услышал слово "Давка" от бабушки. Бабушка у меня была одна, то есть, конечно, технически должна была быть еще одна бабушка, дя еще и пара дедушек, но я из всей этой родни знал только ее - бабушку Тамару.
Детство бабушки Тамары было тяжелым. Родители произвели ее на свет в далеком 1913 году и явно не предвидели грядущих потрясений мировой войны, революции и последующих тяжелых лет.
Детей в семье было четверо и родители приняли совершенно дикое по нынешним понятиям решение - двоих детей оставить в семье, а двоих отдать в детский дом. Так бабушка и ее брат Петр оказались в детском доме. Простить свою маму бабушка так никогда и не смогла.И с родными братьями и сестрами никогда не общалась.
Бабушка Тамара была полноватой, с черными как смоль волосами, чуть раскосыми татароватыми глазами, и очень добрая.
Ну, то есть, ко мне она была добрая, и ко всем внукам была добрая, и к детям своим была добрая, вот только к зятьям она добросовестно выполняла роль настоящей тещи из анекдотов, да и то не ко всем.
Зятьев было трое - дядя Эдик, дядя Олег и мой отчим, Борис Иванович.
Дядя Олег был женат на старшей дочери - Екатерине. Он был музыкант, баянист, и играл в каком - то всесоюзном хоре. Ни в чем плохом он замечен не был, да и вообще был, как я его запомнил, очень добродушным и незлобивым дядькой, но бабушка, твердо придерживаясь неписанных тещиных правил, называла его не иначе как "Дерганый урод".
Дядя Эдик был летчиком. Полковником ВВС. Я в детстве так и говорил - "летчик и полковник", в моем тогдашнем представлении это было как бы совмещением двух специальностей. Его бабушка любила, хотя он был алкоголиком, что сильно повлияло на его жену - среднюю бабушкину дочь, тетю Лену. Тетя Лена настолько поддалась летно - полковничьему влиянию, что спилась вместе с ним, а потом даже и вырвалась далеко вперед, тем более, что дядя Эдик, выйдя в запас, скончался от сердечного приступа.
Мой отчим был самым нелюбимым бабушкиным зятем. Он был старше моей матери лет на двадцать пять, прошел всю войну артиллеристом, был по этой причине глуховат, и имел несколько осколков в колене.
Однажды один из этих осколков "зашевелился", через несколько десятилетий после войны,и дал тяжелое заражение крови, которое врачи долго не могли распознать, даже положили его в онкологический центр на Каширке, а потом его вдруг вылечил молодой доктор, его тезка, тоже Борис, с которым они потом много лет дружили.
Этот доктор Борис был статным высоким мужчиной с примесью калмыцкой крови, из за чего, когда у него родился ребенок от первого брака, врачиха - педиатр, приняла его (ребенка) за дауна, о чем и сообщила изумленной мамаше. Когда Борис, узнав об этом, вломился к ней в кабинет и стал орать на нее с высоты своего недюжинного роста, она вяло мямлила, что зря ее не предупредили, что у отца монголоидная внешность.
Моего отчима бабушка ненавидела всеми фибрами души. Решительно не знаю, почему, мужик он был неплохой, очень аккуратный и ухоженный, не конфликтный, но с тещей у него вот совсем не сложилось.
Для него бабушка изобрела и вовсе безумное прозвище. Она называла его "Фашист проклятый", что для него, как для фронтовика, было, наверное, уж совсем из рук вон обидно.
Впрочем, зятьями бабушкина вредность вполне ограничивалась, и к дочерям она относилась хорошо, а во внуках и вовсе души не чаяла.
Внуков у бабушки было пятеро - Володя и Тамара были детьми тети Кати, старшей дочери, Алла и Женя были приемными детьми средней дочери, Елены, и я - сын младшей бабушкиной дочери, Лидии.
Еще у бабушки было два сына, но они погибли. Дядя Лева, которого я никогда не видел, был военный летчик, и погиб, выполняя какое - то важное задание, подробностей которго бабушке не сообщили.
И был еще один сын - дядя Коля. Про него я совсем мало знаю, в семье было как - то не принято о нем говорить, знаю только, что он был рыжий, и очень этого стеснялся. Он погиб где - то в Магадане или около того, а при каких обстоятельствах это произошло, осталось какой - то семейной тайной.
Мужей у бабушки было два. От первого мужа, которого звали Михаилом, родились дядя Лева, тетя Катя и дядя Коля. Про этого мужа семейное предание гласит, что он был ученым, писал какую - то книгу, но не дописал, и умер от простуды.
Второго мужа звали Иван Васильевич. Про него скупые семейные предания гласят, что время было голодное, а он пришел свататься с каким - то мешком снеди, и отказаться от такого галантного предложения было невозможно. С его помощью бабушка произвела на свет тетю лену и мою маму. Жили они все, бабушка, дед и пятеро детей, в комнате в коммунальной квартире в Первом Неопалимовском переулке в Москве. Правда, потом выяснилось, что дед Иван был из довольно распространенной породы на все руки мастеров, у ктороых всегда водились деньги за их рукастость, и деньги эти благополучно пропивались. Бабушка, будучи женщиной твердого характера, терпеть этого не стала и с дедом развелась. В результате дед съехал из комнаты, и ему дали другую, соседнюю комнату в той же самой коммуналке.
Я видел деда Ивана один раз, и совсем не запомнил его. Помню, как мы с бабушкой ездили к нему, но ни лица его, ни голоса в памяти не отпечаталось. Зато накрепко засело зрелище мертвого голубя, лежащего на газоне, которое зачем - то впечаталось в детскую память, наверное, выместив все другие впечатления от этого дня.
Мы стояли с бабушкой на остановке автобуса, было лето, а я, увидев этого несчастного голубя, все не мог отвести от него взгляд.
Автобусы не спеша подходили, двери с натугой отворялись, обнажая спины туго набившихся в них людей, и бабушка грустно говорила мне "На этом не поедем, там давка". А я смотрел на голубя и думал, что, наверное, он тоже как - то попал в автобус с давкой и теперь лежит на газоне мертвый, раздавленный этой жуткой штуковиной.
И мы стояли и стояли, и ждали автобус без давки. А я все смотрел на голубя   и не подозревал, что он станет моим самым первым ярким впечатлением, которое накрепко застрянет в моей памяти на всю жизнь.